Как две рыбы в полупустом аквариуме

      — Снова не повезло, — подытожил Мегуми и катнул шарик в ладонях. — Может быть, сегодня не твой день?       — Ещё чё. Это же мухлёж.       Паренёк — ровесник, наверное, если бы за гарью да оскалом с жёлтыми зубами мог проступить его возраст — мял в руках фуражку. Не то сбережения подсчитывал, не то воображал себе его шею вместо драной кепки.       Около Центрального парка публика по вечерам водилась безобидная — зажиточные горожане, многие шли в театры, много приезжих. Выигрыш они считали дарованным из рук судьбы правом, ну а проигрыш списывали как уплату, чтобы поглазеть на заморскую диковинку с дальних краёв.       В Вене они с Годжо провели месяц, и он малость успел примелькаться на здешних улицах. Дощечка — из цветочного магазина, конусы со стеклянным шариком из кармана, ровненькие стопки медных крейцеров из чужих рук и серебряная монета для виду из собственного кошелька. От мима в театре он услыхал, что здешние жандармы стряхивают дань с уличных артистов да музыкантов, но его они не трогали — один даже привёл своих сыновей сыграть с ним.       — Не нравится, уходи, — ответил Мегуми. — Желающих поучаствовать полно.       — Да чтоб тебя, — ругнулся пацан под нос.       И отступил, выплёвывая рождённые в здешних трущобах проклятия, которые сам Мегуми не выучил и намерения учить не имел.       Хмурое лицо паренька сменилось светлыми волосами, улыбкой и поднятой в приветствии рукой.       — Фушигуро! — Юджи помахал ему.       — Юджин, — передразнил он, выставляя перед ним конусы, и перешёл на английский: — Вы тоже выступаете?       — Как раз сегодня приехали. Я вообще-то сразу пошёл искать тебя, как только услышал, что вы здесь. Знаешь, сколько времени у меня ушло?       — М?       — Три минуты. — Он указал себе за спину. — Отель господина Гето сразу за углом.       — Отлично. Меньше разговоров. Деньги на стол.       Только от Юджи его улыбка не спряталась — находили друг друга в каждом городе, оставляя, как хлебные крохи, подсказки и зацепки. Вести о Сатору Годжо и Сугуру Гето разносились вперёд них — они ступали по славе собственных имён, — и порой Мегуми на ресепшене гостиницы поджидало письмо, а иной раз Юджи набредал на афишу «Великолепного Сатору Годжо» и сворачивал прямиком к театральным подмосткам.       Три минуты — новый мировой рекорд.       Юджи пошарил в кармане и, взвесив найденное, положил ему на дощечку. Десять крейцеров — пацан с фуражкой просадил втрое больше. Здешняя публика выбросит и не заметит, да и Юджи с ними, а этот дурак наверняка копил себе на развлечения и безделушки весь месяц.       Сам Мегуми только разыгрывался. Первопроходцы, как водится, подтягивались нехотя — следом стекалась толпа зевак и дети тащили матерей за юбки, клянча монетку, чтобы сыграть, однако до этого ещё не дошло. Годжо как-то сказал, что телега поехала бы быстрее, если бы он завлекал людей разговором и показывал актёрские навыки пободрее мешка картошки, но это ведь не его шоу — руки прочь.       К тому же на их с Юджи английскую болтовню слетелись человек десять, как осы — на мёд.       — Раз до меня было несколько проигрышей, — прикинул Юджи, — значит, сейчас я должен выиграть.       — Хороший настрой.       Шар спрятался под средним конусом — все три замелькали под пальцами, только сам он наблюдал не за ними, а за Юджи, пока ниточка к призу в его глазах не истёрлась и не утратила прочность.       — Ты готов?       — Готов, — кивнул Юджи и, потерев руки, указал на конус слева. — Вот этот. Нет, стой.       Мегуми постучал по верхушке пальцем.       — Так этот или нет?       — Нет, в… — Юджи мотнул головой. — Да, этот. Я вроде хорошо следил.       Разговоры стихли — представление втянуло в себя звуки, словно посреди гомонливой улицы образовался вакуум и все голоса он держал под кончиком пальца. Как будто его камерная копия магического номера — ожидание, которое захватывало перед финалом трюка весь зал. Мегуми щёлкнул ногтем.       Под конусом было пусто.       — О-о-о! — Юджи откинул голову. — Ну почему мне всегда не везёт? Он же посередине, да?       — М-г.       — А ты ещё спросил.       — Но я уверен, что тебе повезёт во второй раз. Хочешь удвоить ставку?       Юджи сунул руку в карман пиджака.       — Ну я вообще-то…       — А я г-рю, — перебил его оклик. — Он махлюет. Я их знаю таких. А ну, посторонись.       И паренёк с фуражкой толкнул Юджи в сторону.       Не один — притащил с собой троих таких же приятелей в рванье не по размеру. У одного рассорились стежки на жилетке, второй дурно кормил ботинки — в прорехах паркового ограждения приметил штанины, подпоясанные бечёвкой. Он и сам знавал таких по Лондону — они всегда голодные, у них недостаёт зубов, мешки под глазами и с отрочества грубые уставшие руки, которые приносят им жалкую мелочь.       Которая теперь покоилась на его дощечке.       — Если у тебя хватило ума сыграть со мной, — проговорил Мегуми, — я в этом не виноват.       Паренёк скривился.       — Еси-у-тя-фатила-ума-на-на-на, — он задрал подбородок. — Ты чё, здесь самый умный?       — По крайней мере, я не играю в азартные игры.       — Возвращай мои деньги!       — Не буду.       Освободил обе руки — наготове отбиться, если тот полезет. И жест пацан приметил.       — Ты лучше по-хорошему верни.       — Я сказал, что не буду. В следующий раз подумаешь, на что их тратить.       Он оглянулся на приятелей.       — Ща меня будет какой-то китаёза научивать. Как насчёт вбить ума ему в котелок?       Пара женщин прикрыли рты, выдохнув. Одна взяла дочку за плечи — пойдём, пойдём, милая.       Идите, идите. Мегуми огляделся по сторонам, словно гончая, — и как назло ни одного жандарма поблизости. Четверо на одного посреди этой выхолощенной публики, приехавшей потешить себя развлечениями.       Кто-нибудь готов поставить на его выигрыш?       — Бежим! — крикнул Юджи.       И дощечка взлетела в воздух — занавес! занавес! — когда они улизнули за угол, в ушах ещё звенел цокот падающих на брусчатку монет.       Сменился шлепками ботинок по вчерашнему дождю, который заплутал среди однообразия венских улиц. И в ушах гомон — зрители по ту сторону завесы уже начали обсуждать провалившийся трюк.       Выскочили они в сквер перед собором, и только там Юджи обернулся.       — Никого, — сообщил он.       — Сволочня, — процедил Мегуми. — Да не стали бы они драться. Им на это духу не хватит.       — Думаешь?       — Конечно, — фыркнул он, хоть и сам не знал, верит в свои слова или нет. — Там же жандармы на каждом углу. Уже завтра шили бы портки в какой-то тюряжке. Или ещё что похуже.       — Ну может быть.       — Ползают, наверное, сейчас по земле и собирают мои деньги, как крысы.       — Я подумал, целое лицо важнее, — понизил голос Юджи. — И я не знал, что крысы охочи до денег.       Мегуми бросил на него взгляд — такие колючие он всегда держал для Годжо — и зашагал прочь по улице. Только бы подальше от этого треклятого парка. Считать теперь дни до отъезда в Лондон и прятать лицо в воротник пиджака, прислушиваясь, не о нём ли бродит по устам очередная городская сплетня. Его-то ни с кем не спутаешь. А им бы только вволю пообгладывать косточки — денёк, если оступишься на подмостках, неделю, если от трюка лишишься пальца, ну и месяц, если заимеешь честь преставиться на сцене.       Опомнившись, он достал козырёк — всегдашний компаньон — и натянув до глаз, затолкал в карманы руки. Сам-то тоже дурак, не нужно было и вовсе играть с ними. Первое правило фокусника — знай, с кем связываешься и когда.       Но разве он обязан проявлять сочувствие к каждой злобной поганке? Которая к тому же за всю жизнь не испытала ни к одному живому существу этого самого сочувствия.       — Фушигуро? — позвал Юджи.       До сих пор шёл рядом с ним — его волосы заблестели золотом в свете разгорающихся фонарей.       — Что?       — Я куплю тебе новый реквизит. И скажи, сколько там было денег…       — Напёрстки кто-то забыл в театре, — оборвал Мегуми. — Денег было не так уж много. У Годжо за выступление я зарабатываю больше.       Сильнее всего пострадало моё самолюбие — но об этой мелочи он решил умолчать, как будто не ясно и так.       — Мегуми?       — Что?       — Ты же мухлевал, да?       Подцепил взгляд Юджи своим — Юджи смотрел на него, словно наблюдал за тем, как ведёт себя некий только что открытый в экзотической местности зверёк, порода южноамериканских птиц или дальневосточных диких кошек.       Мегуми выдохнул и качнул головой. Нет. Конечно нет, Юджи ведь не из этих людей — с ним защищаться не нужно. Он хоть и не был в Японии с младенчества и от отца унаследовал светлые волосы да фламандские черты — потому и прозвали Юджином, — они с ним звери одной крови.       Оба чужаки — даже дома, в Лондоне.       Вдобавок Юджи обучался на иллюзиониста. В этом деле без готовности облапошить никак.       — Бывает, — ответил он. — Иногда я позволяю выиграть тем, кто мне нравится. Иногда — наоборот. Судьба всё равно несправедлива. Какая разница, кто будет её исполнителем — я или случай?       — А с этими ребятами?       — Им проигрыш я не подстраивал.       — А со мной?       — С тобой тоже. Но я собирался дать тебе выиграть, если бы ты решил играть снова.       — Значит, я тебе нравлюсь? — улыбнулся Юджи.       И Мегуми спрятал от него взгляд.       — Полагаю, такой вывод можно сделать по тому, сколько времени мы проводим вместе, — пробормотал он.       Шпилька без шипов и иголок. Поворочаешь её на языке — растает и не кольнёт.       Полагаю, такой вывод можно сделать по тому, как мы ищем друг друга в каждом городе. В Вене вот и вовсе трёх минут не прошло.       Он поглядел на собор — витраж мерцал в темноте, словно подкрашенный леденец. Дверь распахнулась, открыв освещённое свечами нутро паре скользнувших в него фигур. На ступенях церкви — громоздкой и серой — наверняка чувствуешь себя, будто жучок, пришпиленный булавкой.       Ну и что ты здесь делаешь, Фушигуро Мегуми? Здесь не ступала лапа твоих божков.       Да у него их и нет.       Всё не хотел спрашивать, религиозен ли Юджи. Вроде бы не особенно — тогда они словно двое мальчишек из хора, которые не выучили псалмы и теперь во время литургии открывают рот без звука.       В конце сквера Юджи указал на кофейню — из окна распродавали пирожные с уценкой. Витрина поредела, как плешивая щётка, и продавщица, которая наверняка собиралась вскоре закрываться, словила его жест.       — Я бы взял что-нибудь, — вздохнул Юджи, потеребив пальцами карман. — Сейчас бы пару монет из твоего выигрыша.       — Подожди, ты что, поставил всё, что у тебя было?       Юджи пожал плечами.       — Как ты там сказал? Раз уж мне хватило ума сыграть с уличным мошенником.       — Точь в точь мои слова, — кивнул Мегуми и, сунув руку в нагрудный карман, выставил кулаки перед ним. — В какой руке?       — Хочешь, чтобы я снова проглотил наживку?       — А что ты теряешь?       — Кроме надежды поужинать? — Юджи ткнул пальцем в левый кулак. — Ладно. Вот этот.       И Мегуми хлопнул в ладоши, чтобы не смог выяснить, в какой была монетка, — приземлилась-то она в левую.       Юджи усмехнулся.       — Даже спрашивать не буду. Главное, что свой брецель я всё равно получу.       Они пристроились в очереди за женщиной — от неё пахло жареным луком и она прятала волосы под тканью. Половину немецких слов, которые она пережёвывала, он не смог разобрать, а другую прикинул наугад.       — Гето-сенсей тебе мало платит? — поинтересовался Мегуми.       — Да нет. Но я же без мыслей каких-то выскочил.       — Ко мне?       — А что ты делал возле нашего отеля?       Женщина растворилась в наступающих сумерках, и Юджи встал вместо неё. Он указал на две булки со сладкой присыпкой, которые тулились друг к другу, как на ветви замёрзшие птицы, и пальцами изобразил число «два».       — Всего пять крейцеров, — ответила продавщица.       И самому щёку обдало щекоткой да теплом, когда Юджи шепнул ему на ухо:       — Скажи ей посмотреть под скатертью.       Мегуми перевёл. Чуть помешкав, она отвернула край — лицо, как будто уличная лампочка, расцветилось улыбкой.       — Ой, а как… — она рассмеялась. — А вы с этими, с фокусниками, правда ведь? Я афиши видела.       — Верно.       — Ну до чего по-нашему ладно болтаешь. Я дома всем расскажу, так не поверят же.       — Говорите так, будто встретили фейри.       — Ой, да чтоб тебя, — махнула рукой она, расхохотавшись, и сама себя оборвала: — А можно я на твои глаза поближе посмотрю? Правда не такие, как наши.       Юджи улыбнулся — он не понял ни слова, лишь отразил зеркалом её смех, — и они оба забрали себе по брецелю. Обошлись бы без сдачи — у него полный карман таких просьб, хоть выбрасывай.       — У тебя здорово выходит, — сказал Мегуми. — Даже я не заметил.       — Правда?       — Конечно.       — О! Я расскажу господину Гето. Он будет рад.       Проняло не то вечерним холодком, не то смутной грустью — такое же выражение лица он видел у Годжо, когда тот только начинал выступать. Словно все, кто одарён творческой жилкой, живут, лишь когда видят восхищённые глаза, а в долгих перерывах между этими мгновениями теплится существование, принадлежащее кому-то иному.       Они ничем не лучше морфинистов. Тот же сорт, что просаживает жалование на ипподроме или надирается в пивнушках. Оттого среди посетителей самых вшивых лондонских пабов так много артистов, художников да литераторов — на дне бутылки притупляется всякая жажда.       Побаивался размышлять, что будет с Годжо лет через десять-двадцать. Фортуна, всё равно что игра в напёрстки, порой тоже приглядывается к тебе, как мальчишка, прячущий в кулаке шарик, — мало ли что взбредёт ей в голову, когда приметит среди толпы фигляра. В Годжо ведь сверх меры топлива — к лучшему или к худшему быстро он не выгорит.       Сам глянул на Юджи и улыбнулся себе невесёлой усмешкой. Как бы там ни было, у него всё впереди — первые аплодисменты и сцены с дюжиной зрителей и азарт повторить свой успех, стоит лишь ощутить его каплю на языке.       — Так а что ты делал возле нашего отеля? — поймал Юджи его взгляд.       — Ч… — Мотнул головой, смаргивая наваждение. — А, мы разошлись там с Годжо. У него вечером ужин в ресторане неподалёку.       — В каком?       — Что-то про… Я не могу вспомнить слово. «Rauch»-что-то.       Юджи прищурился.       — Погоди. Я уверен, господин Гето тоже пошёл туда. Он меня поэтому и отпустил до ночи.       — Уверен?       — Я жнаю это мещто, — сказал он, впившись зубами в брецель. — Это недалеко. Думаешь, они пошли на встречу вдвоём?       — Уж точно не под локоть.       — Тогда давай посмотрим, что у них там за повод. Не может же быть совпадение, что они ужинают в одном ресторане просто так.       — Нам это зачем? Я не сомневаюсь, что здесь можно найти дела и поприятнее.       Да хоть в речку с моста плевать.       Только Юджи уже прибавил шагу — махнул ему рукой, подгоняя.       Вообще-то он не собирался проводить вечер, заглядывая в окна ресторанов, как голодный пёс, который пускает слюни на еду с хозяйского стола. Но силуэт Юджи скрылся среди прохожих — один костюм, одно лицо, — и у него зачесались пятки.       — Эй! — крикнул он. — Да подожди ты.       Вцепившись в брецель, только бы не посеять, растолкал прохожих — лишь бы не потерять и Юджи до следующего театра, отеля и города.       Нагнав его, встретил усмешку — Юджи проиграл ему сегодня во всех спорах и всё равно пришёл к финалу победителем. Только каким-то образом его это ничуть не разозлило и не расстроило.       По улице, встречающей мглу, двинулись бок о бок.       Когда они с Годжо поселились в Лондоне, город уже охватила электрическая лихорадка — в центре каждый месяц вспыхивали новые очаги, — но Вена ещё держалась за привкус газа в воздухе и свой диковатый огненный свет. Если знать, куда смотреть, мелькали крытые галереи и сценки жизней в окнах — свечную гарь на стенах ютил душный ресторан-театр, куда их с Годжо водил его венский приятель.       Ночь уже спугнула синь с неба, и улицы сбросили с себя спины зданий, обратившись в призраков.       Ночью различий между людьми меньше.       Наверное, будь он постарше, смог бы довести до ума эту мысль. Или хотя бы понять, почему не умел быть таким, как другие.       Годжо наслаждался собой — без своей самобытности он бы умер, ведь судьба ещё до его рождения чмокнула Сатору Годжо в лоб и подарила ему белые волосы, голубые глаза и бесцветную с веснушками-вкраплениями кожу. Сугуру Гето даже на улице ходил в кимоно — в выступлениях у него бывало больше театра, чем фокусов. Юджи с его половиной европейской крови мог спрятать примеси и сплавиться с толпой, если хотел. А сам мечтал хотя бы на один день содрать с себя лицо — просто чтобы отдохнуть.       Юджи всё равно узнал бы его — каким бы он ни был и где бы они ни очутились.       Остановил, тронув за плечи.       — Фушигуро, вот! Я же сказал, что найду.       Они пристроились у мастерской часовщика — ночью с витрины блестят одни шестерёнки, — и между рестораном и их укрытием пролегла изгородь роз, будто траншея. Ресторанное окно горело, как сцена театра, — посередине зала, где пристроили самый крупный стол, он заметил чёрно-золотую робу и белые волосы.       Ресторан звался «Трубочист» — вероятно, раньше это здание занимала гильдия, даже герб оставили на верхушке золотистых букв, — хотя вряд ли посетителям приходилось хоть раз в жизни марать руки. Заведеньице не по их с Годжо бюджету.       Когда они сбежали из Японии, в Лондоне переходили от покровителя к покровителю — Годжо их очаровывал, а сам помалкивал рядом с ним, чтобы его очарование не портить. Как шикарные венские интерьеры за блеклым фасадом, только наоборот — Годжо наряжался и выходил в свет, чтобы раззнакомиться и зажечь больше глаз своими чарами, и никто бы не заподозрил, что дома они с ним сидят на фасоли, хлебе да овощном супе. С тех пор дела пошли в гору, только остались шрамы на пальцах от неумелой возни с ножом и смутный — когда тянет перед сном желудок — голод.       Традиция ещё, верно. На деловые встречи за обедом Годжо брал его с собой, особенно если платили за них. Среди сценических магов лишь у него был мальчишка-ассистент — привык уминать своё мясо с гарниром, пока какой-нибудь владелец театра распевал, мол, они с супругой спорят, в самом ли деле он юноша или переодетая да постриженная девица.       Вам не доводилось бывать в Америке, молодой человек? Там и не такое можно встретить. Дивное, дивное место.       — Раук-фа… — Юджи попытался прочесть название. — Язык сломаешь. Как будто тебя отчитали за провинность.       — Немецкий на самом деле очень простой. У меня французский никак.       — А на каком языке ты думаешь?       Юджи поглядел на него — не так уж много людей намеревались залезть к нему что в душу, что в голову. Да и не зря — там темень и по колено болото с пиявками.       Только Юджи их вроде бы не боялся.       — В основном на английском, — ответил он. — Мы с Годжо когда-то условились, что будем говорить на английском даже дома, иначе никогда не привыкнем.       — Здорово. Значит, мы не настолько разные, верно?       — Мне правда сны до сих пор снятся на японском. Но в них все говорят на японском, даже ты.       — Если бы, — хохотнул Юджи.       Он поднял брецель и, наведя его на ресторан, словно телескоп, пробормотал:       — Пан. Это же…       — …хлеб, да. Я не думал, что ты…       запомнил.       Как учил его несколько лет назад японским словам.       Мимо них прошли двое жандармов — Юджи спрятал остаток брецеля, чтобы не задели одеждой. Словно разбавили эфир, намешанный из додуманных признаний, где Юджи видит его в выученных словах, а сам чаще других находит Юджи во сне.       Оба застыли — как будто они нарушили общественный порядок, хоть и не тянули на бродяг, — но жандармы даже не окинули их взглядом. Приняли за часть здания — часть города — часть жизни. Двое зазевавшихся гимназистов или двое мальчишек на побегушках, которые выполнили все повеления на день и сели пожевать свой ужин да поглазеть на ресторан.       Так он и сделал.       — Ты смотри, сидят за одним столом, — пробормотал Мегуми. — Кто это с ними?       — Вон тот лысый господин, — Юджи указал брецелем, — это управляющий императорским оркестром. А тот тощий с усами — известный актёр. Они сегодня обедали с господином Гето в лобби нашего отеля. Остальных я не знаю.       Вдвоём откусили по куску.       — Как считаешь, о чём они говорят?       — Ну, — Мегуми прожевал и понизил голос, словно вторя управляющему: — Ваше фыступление у императора было зер гут, херр Годжо. Я до смерти п-перепугался, када фы распилили фашего ассистента надвое. Упокой, Господь, его грешную душу.       Юджи рассмеялся.       — А говоришь, у тебя нет чувства юмора.       — Когда? У меня отличное чувство юмора.       — Ладно, ладно, — Юджи махнул рукой. — Хочешь, расскажу кое-что по секрету? Только господину Годжо ни слова.       — Конечно.       Он протянул руку, и они обменялись шутливыми рукопожатиями, как всегда скрепляли свои клятвы.       — Тогда слушай. Господин Гето огорчился, что на день рождения к императору позвали не его. Он не шибко горевал, конечно, но всё-таки это большая честь.       — Это к лучшему, — фыркнул Мегуми. — Нас тогда весь день мусолила служба безопасности с расспросами — наши политические взгляды, где мы живём, кого знаем в стране, — а потом они битый час перебирали весь наш реквизит. Как будто это не нас пригласили, а мы сами напросились к нему в гости.       — Но всё же удалось?       — Они потребовали объяснить в деталях каждый трюк, который будет исполняться во дворце. Годжо сперва отказался, а потом стал заливать им про древние восточные практики и духов, заключённых в ящиках, где у нас лежат полироль и тряпки. Да так лихо, что один побледнел и перекрестился.       Юджи хохотнул.       — Да ну.       — Я тебе говорю. Они к нашим вещам потом подходить боялись. Если с этой страной что-нибудь случится, ещё Годжо обвинят. Ну и меня расстреляют за компанию.       И смех мигом схлынул.       — А если это правда так? — спросил Юджи, понизив голос.       — Что?       — Я порой представляю, что господин Гето настоящий маг. То есть я учусь у него и слежу за ним в мастерской, но даже я не могу вообразить, как он исполняет некоторые свои трюки.       Сам повернулся к нему — почудилось, что сейчас Юджи действительно в это верит. Как в страхи, которые за полночь пускают по шее мурашки.       Мегуми развёл руками, словно завершая фокус, и ответил:       — Если так, значит, он мошенник.       — Ч… Эй! — возмутился он. — И почему это он мошенник, когда он настоящий маг?       — Суть сценической магии состоит в том, чтобы обмануть людей и заставить их ломать голову над тем, как фокуснику удалось подделать подлинную магию. Если человек действительно способен на волшебство, он разрушает этот пакт, который актёр и зритель заключают вместе с продажей и приобретением билета. Он обманщик. Если он способен на чудеса, ему нужно отправляться не на сцену, а в церковь.       Юджи почесал щёку. Видать, гордился тем, что Гето — обладатель подлинного тайного искусства, и тут на тебе — в ногу впились высасывающие не кровь из тела, а радость из жизни пиявки.       — Ну а если господин Годжо настоящий маг? — спросил он.       — Тогда он тоже мошенник.       — А… Подожди. — Юджи прищурился. — Ты же сам сказал, что жульничаешь в напёрстках. Тут люди, наоборот, рассчитывают на честную игру.       Он повёл плечом.       — Ну так меня и не заботит, кто мошенник, а кто нет.       — Зато с тобой никогда не скучно, Фушигуро, — усмехнулся Юджи. — Будет смешно, если из нас всех я один окажусь настоящим магом.       Может быть, в это он бы поверил. Не просил бы ничего наколдовать — не сейчас, только не сейчас — разве что ещё по брецелю и чтобы Годжо с Гето сидели в этом ресторане до скончания веков.       Он смял остаток — место, где держался пальцами — и бросил в заросли роз.       — Не хочу огорчать тебя, — сказал Мегуми, — но мы можем вместе посмотреть его выступление и разгадать все трюки. Понять чью-то технику несложно. Необходимо лишь исключить все невозможные варианты и прикинуть, как бы ты это сделал.       — Ты так и делаешь для Годжо?       — У него отличное воображение. Свои трюки он придумывает сам, но когда дело доходит до реализации, я ему помогаю. Я терпеть не могу актёрство, но у меня неплохо с инженерией.       — Тогда зачем ты играешь на деньги?       Он пожал плечами.       — Я ещё не знаю, чем буду заниматься дальше. Когда-нибудь я стану слишком взрослым, чтобы быть его ассистентом, но не копаться же всю жизнь в птичьих клетках с потайными дверцами.       Пока какие-то дураки ещё могут спутать его с девушкой в мужском костюме.       — А что ты хочешь делать в будущем? — спросил Мегуми.       — Не знаю. Наверное, если не стану иллюзионистом, так и буду помогать господину Гето вести дела.       — Это ведь тоже неплохо, ты как считаешь?       — Пожалуй, — пробормотал Юджи. — Он недавно стал присматривать дом в пригороде. И я ведь обязан ему за то, что он меня к себе взял.       — В пригороде, — эхом повторил он и бросил взгляд на ресторан, где велась неслышная и наверняка непонятная им беседа. — Годжо недавно спросил, что я думаю о жизни за городом. Меня это, честно говоря, удивило — он слишком любит оживлённость Лондона.       — Ну и отлично. Поселятся рядом и будут ненавидеть друг друга из соседних окон.       Только из шпильки исчез всякий юмор — кончик кольнул его самого в щёку.       Он вновь повернулся к Юджи — тот выдыхал на пальцы и тёр их друг о друга, чтобы избавиться от липких отпечатков. Зря спросил о будущем — тоже забрёл в топь, только эта меньше и глубже, её даже отыскать непросто.       Юджи никогда не жаловался, но, если хорошо с ним знаком, в тени фраз то и дело отыщешь грусть по погибшему отцу или мысли о матери, которую он не успел узнать. Как у самого Мегуми размывались в памяти покатые крыши Токио и с каждым годом теряли вкус и текстуру на языке японские слова.       Ребёнка ведь никто не допытывается о его желаниях. Когда он очутился в доме Годжо, должен был делать что скажут и благодарить за кров, еду да муштру, которая однажды сотворит из него мужчину. Их единственного сына, Сатору, как раз ждала судьба военного и скорая женитьба на девушке, которую ему выбрали родители, — всё шло отлично, если бы тот тайком не копил деньги и не выдумывал трюки.       Осколочные воспоминания оттуда — отражение света на сёдзи, матрас на полу и руки Сатору, который показывал ему фокусы. Ни мечтать, ни просить в том доме он ни о чём не мог, но Сатору предложил разделить его мечту — поехать с ним в Европу.       Юджи, наверное, припрятывал в памяти похожие истории. Его отец умер, когда ему было четыре, и он очутился в приюте — всё тот же чужой дом, всё те же пинки за непослушание, только кормят хуже. Весточка, как затерявшееся письмо, однажды добралась до Сугуру Гето — он приехал в Англию по приглашению Королевского театра и разослал телеграммы всем приятелям, которых знал в Японии, включая отца Юджи. И так в их телеге появилось четвёртое колесо.       С Юджи они разобщались на репетиции. Сидели на подмостках и стучались ботинками, пока Гето и Годжо решали свои дела. С тех пор — между разъездами, выступлениями и городами — Юджи словно стал точкой сходимости, куда рано или поздно возвращался весь его мир.       И в самых безумных мечтах о будущем — а в самых безумных ли? — они жили по соседству и встречались каждое утро за чашкой кофе.       Сидели они плечом к плечу, и Мегуми подначил его локтем. Знал ведь, как Юджи потешить.       — Я считаю, у господина Гето отличные выступления, — заговорил он. — Я довольно много видел, так что разбираюсь в этих вещах.       — Знаю. Все так говорят.       — А ко двору в следующем году небось мимов и дрессировщиков с голубями позовут. Какая вообще разница? Тебе очень повезло у него учиться.       — Да я тоже так думаю, — чуть оживился Юджи. — И у него всегда полный зал.       — Годжо-сенсей лучший иллюзионист. Вероятно, самый лучший в Европе. Но Гето-сенсей на голову выше как актёр.       — Из них получился бы отличный дуэт.       — М-м. Если бы ещё они могли вытерпеть общество друг друга.       — Ну смотри, по-моему, они неплохо беседуют, — Юджи кивнул в сторону ресторана. — Знать бы только, о чём именно они там говорят. А ты уверен, что они поссорились ещё в Японии?       — Я не уверен, что они вообще в ссоре.       Юджи покачал головой.       — И почему они не могут быть такими, как мы? — вздохнул он. — Мы с тобой ни разу не поцапались.       — А если и цапались, — напомнил Мегуми, — это длилось недолго.       — Вот и я о том! Я всегда рад, когда знаю, что ты тоже в городе. И мы каким-то образом всё время оказываемся рядом. Так само собой к тому же выходит.       — Это не так уж плохо.       Юджи кивнул, распаляясь.       — Вот! И вместе ходить по делам лучше, чем в одиночку. Причём ладно бы они жили непонятно где, так нет. В одном городе. В десяти минутах ходьбы друг от друга.       — Мы никогда не будем такими же, как эти две реликвии, — подытожил он.       И Юджи прыснул — наверняка от выбора едкого слова.       Хотя насчёт них он прав. Годжо и Гето не враждовали, но избегали друг друга, как извозчики объезжают разбитую улицу с глубокой лужей. Отсутствие Сугуру Гето в их жизни ощущалось едва ли не острее, чем присутствие других людей. Они с Годжо несколько раз давали друг другу средства в долг — оба с Юджи сверили по документам, — один всегда всё знал о другом, хотя они никогда ни у кого не спрашивали новостей, и застать их вместе всё равно что отыскать четырёхлистный клевер или увидеть падающую звезду.       Как заклятый враг, с которого не спускаешь взгляд.       Или место в жизни, припасённое для потерянного друга.       — А если я всё-таки выучусь на иллюзиониста, — заговорил Юджи, — ты станешь моим техником?       — Конечно. Дам дёру от Годжо.       — Но я же серьёзно, — выдохнул он. — Пройдёт ещё какое-то время, прежде чем я овладею искусством. И кто знает, когда мне потребуется больше помощи. Может, ты смог бы работать со мной один день в неделю или пару часов в день?       И хотя он терпеть не мог загадывать на будущее, ответил:       — Конечно, — кивнул Мегуми. — Но я же не шучу насчёт того, чтобы сбежать.       Юджи вновь хохотнул — словно они нарушили неписаные правила, ведь подмастерьям нельзя говорить о своих покровителях дурно. Да и он обожал Гето до смерти.       Впрочем, Годжо-сенсей тоже ничего.       — Мегуми, смотри. — Затряс его за руку.       Он выпрямился.       — Что?       — Они выходят. — Юджи потянул его за рукав. — Да пригнись ты!       Свесили головы друг к другу, словно парочка забулдыг, и козырёк прилетел Юджи в лоб.       — Ай!       — Ты сам сказал посмотреть. Вот я и вытянул шею.       — А я пригнулся.       — Ну так я же не на тебя смотрел, — цыкнул Мегуми. — Гляди, вот они.       Вдвоём высунули головы из-за траншеи роз.       Худой господин, в котором Юджи признал актёра, вскочил в свой экипаж. Управляющий театром пожимал руки Годжо и Гето, видать, горячо с ними прощаясь, — лицо обрело пьяную весёлость, добродушную и дурноватую, — и они оба ответили ему поклоном. Годжо говаривал, что европейцев тешит этот обычай, словно их сделали участниками театрального представления, — им-то чуднó раскланиваться с ровней хоть по статусу, хоть по достатку. Но неужели они четверо смогут выжить здесь, лишь если будут развлекать этих людей?       Заприятельствовать с ними — всё равно что привезти экзотический трофей из экспедиции в далёкую страну с незнакомыми языками, богами да обычаями — бивень слона, убитого собственным ружьём, или фетиш диковинного племени, приколоченный к стенке загородного клуба. Это лишь более цивилизованная форма того же захватнического азарта.       Ещё одна шпилька — больнее и глубже — они никогда не будут здесь своими и Япония никогда вновь не станет их домом.       Хотя нет, всё немного иначе. Глупо ведь судить всех по своим болевым точкам.       Никто из их четвёрки, кроме него, не воспринимал обстоятельства так. Нельзя перекроить свою сущность, но уникальность способна подарить исключительному человеку исключительную свободу — не так уж важно, что ты по доброй воле забрался в золотую клетку, если делаешь что любишь, внутри хорошо кормят и прутья на расстоянии с полмира друг от друга. Клетки он знавал и похуже.       Поглядел на Годжо — тот возвышался над собеседниками, сверкая смехом, как конфетти, словно ему не нужно ни реквизита, ни похвал конферансье, ни музыки — отдалённо напоминая юношу, который обрадовался, когда наконец-то смог развеселить в том холодном доме хмурого мальчонку своими неотточенными фокусами.       Только более счастливый.       Юджи тоже начал обретать своё призвание. И у самого в уголке губ затеплилась улыбка.       — Они что… — Юджи приподнялся, и сам осадил его, потянув за плечо.       — Едут вместе, — договорил он.       — Похоже.       — Давай за ними.       Оба вскочили — словно забулдыгами они были лишь под прикрытием, как те герои в романах-интрижках, которые читал Юджи. Такие рыщут по узким ночным улицам, облачённые в плащи и с револьвером под рукой — в концовке их ждёт либо гибель, либо в награду мешочек с золотом.       Юджи улыбался, охваченный азартом погони. Вновь смог втащить его в безрассудство и в следующий раз припомнит ему       а ты не хотел идти, Фушигуро       а я же говорил       кто сегодня подначил их бежать.       Поначалу припустить пришлось — сталкиваясь с тенями прохожих среди рыжего света фонарей. На повороте они потеряли экипаж из виду и спустя миг вновь выскочили к ним около парка — тягучее движение на перекрёстке застряло в постукивании копыт и ругани из пары неразъехавшихся двуколок.       Юджи хватанул воздуха, упёршись в колени ладонями.       — Считай, нам наконец-то везёт. — Он поднял голову и, прищурившись, глянул на него. — Как думаешь, они уже успели перегрызть друг другу глотки?       — Они выпили вдобавок.       — Может быть. Правда господин Гето никогда так уж сильно не напивается.       — Да и подвыпивший Годжо это всё тот же Годжо, только более деятельный. Здорово, что он почти не пьёт.       Сам в своих книжонках вычитал отменное древнегреческое слово «мания» — не то чтобы Годжо бесчинствовал, только принимался уверять его, что нет трюка, который он не способен исполнить.       Мегуми, а что, если в следующий раз ты запрёшь меня в сундук, затем меня опустят на дно Темзы, а потом через минуту — хлоп! — и я уже на мосту? Об этом напишут во всех газетах.       Обязательно. Как только откроешь ту самую подлинную магию из восточных краёв, о которой ты так любишь всем рассказывать. Сундук подходящего размера я организую.       Впрочем, о нём в любом случае напишут — свежие некрологи печатаются каждый день.       — А вы с Гето часто ссоритесь?       — Ссоримся? — переспросил Юджи.       Хотел было ответить, только они оба спрятали носы в вороте, перебегая дорогу.       А здорово, наверное, было бы жить за Лондоном, где по пути домой не несёт лошадиным навозом и можно высунуть руку из окна и прочесать пальцами море полевых трав. Они бы гуляли каждый день и у Юджи вопреки городской моде была бы загорелая кожа, как будто солнце любит его сильнее всех других людей на свете. Наравне с одуванчиками, камнями и рыжими кошками.       Разве это не правда?       Яркий, как луч, — словно в кровь примешалось ещё и родство с самим солнцем. Не только ему повезло с Гето-сенсеем, но и Гето — даже больше — повезло с ним.       На тротуаре Мегуми кашлянул, избавляясь от задержавшегося фантомом запаха.       — Не сходитесь во мнениях, — перефразировал он.       — Нет, ну смысл вопроса я понял, — Юджи хмыкнул. — Не очень. Я не привык с ним спорить.       — А он тебя часто раздражает?       — Да нет. Но вообще-то у вас это тоже одностороннее. Тебя всегда всё злит.       — Думаешь?       — Пожалуй.       — Наверное, — ответил Мегуми шёпотом и опустил взгляд на ботинки — погоня оставила на носках пару ссадин. — Может быть. Меня не так уж сильно что-то злит, когда я с тобой.       — Злит, только ты об этом забываешь.       — По правде, я не сильно хороший человек. Вот меня и раздражает всё.       Юджи усмехнулся.       — Так говорят, когда хотят, чтобы их переубедили. Этот трюк я знаю.       Покачал головой, выдохнув усмешку.       А если бы было так? Вот тебе и жизнь мошенника — никто даже не подыграет пастуху, который кричал «Волки!»       — Но почему ты так решил? — из голоса Юджи смех схлынул.       — Не бери в голову. Я сказал, не подумав.       — Подожди, — Юджи тронул его за плечо и попытался развернуть к себе. — Я не припомню, что бы ты такого плохого в жизни сделал. Уверен, ничего особенного. Но я знаю, что ты постоянно думаешь обо всём и копаешься во всех вещах. Если бы это было не так, разве смог бы ты разгадывать трюки? Только знаешь что?       — Что?       — Ты злишься на господина Годжо, потому что вы вместе прошли через многое. На меня ты тоже рычишь. А потом ты даже не вспомнишь, что я испортил твои напёрстки. Это я к тому, что… Дурные мысли бывают у всех. Не переживай ты так сильно. Что-то не получилось решить сейчас — получится потом. В конечном счёте мы все для этого есть друг у друга.       Он поднял голову.       Юджи улыбнулся ему, и в самых своих безумных мечтах — а в самых безумных ли? — он представил, что однажды больше не придётся ждать дни или месяцы, чтобы увидеть эту улыбку снова.       Что Юджи предложил ему стать частью их общей жизни.       У обочины мелькнул отблеск — раскрылась дверь экипажа, и он подтолкнул Юджи в сторону, закрыв его своей тенью.       — Следи, куда они идут.       — Смотрю-смотрю, — пробубнил он. — Почему они здесь остановились?       — Я только сейчас прикинул. Выходит, мы поселились в пяти минутах ходьбы друг от друга. Ехать-то дольше, потому что стоишь в толчее, а если срезать через переулки, тут рядом ещё и наша гостиница.       И не сговариваясь, зашагали за ними вслед.       Старались держаться в паре человек позади, только скрываться как будто незачем. Годжо и Гето спешили. Вероятно, спорили — между парой шляп и плечей мелькали то жесты, то рукава робы, то силуэт Годжо в приталенном пиджаке — до ушей из их беседы не доносилось ни слова.       — А представь, они напились и устроят перебранку, — сказал Юджи.       — Разнимать будем?       — Ну из-за чего-то же они ходят вокруг да около, как две рыбы в полупустом аквариуме. Они как… — Он помотал руками. — Как будто всегда рядом и вхожи в одни круги, но никогда не вместе. И помнишь те долговые документы?       Они завернули за угол — тьма в переулке сбилась плотнее и гуще. Юджи тронул его за руку, и они вжались в дверной проём, притиснувшись друг к другу — в ушах не то его сердцебиение, не то собственное.       У поворота Годжо обернулся — украл у них вдох, — и они с Гето двинулись дальше.       — Пойдём, — шепнул Мегуми.       Над головой мигнули окна. По дну улицы пролился поток света, словно их шаги могли высечь искры вместо брызг. Он протянул руку — убедиться, что не потерялись — и столкнулся с ладонью Юджи.       Словно креслом о кремень — лишь бы не обжечься — спрятал кулак.       И вновь не хватило воздуха.       Поворот, за которым Годжо и Гето исчезли из виду, вывел их к неосвещённой галерее — как будто город припрятал в карман немного ночи. Юджи сел на корточки, выглядывая из-за края, и сам высунулся над ним, всматриваясь в черноту.       — Ч…       — Т-с! — Мегуми цыкнул и положил ладони ему на плечи.       Ночью свет ловится на белизну, как блик в глазах кошек, — свечение волос, золотистая ткань и руки в белых перчатках у Гето на спине. Так спешил, что не потрудился их снять.       Годжо откинул голову, подставляя шею под поцелуи — наверное, такие можно ждать хоть день, хоть год, хоть целую жизнь — только бы дождаться.       А бывало ведь такое, что Годжо приходил из мастерской в мятой одежде. Отпускал пораньше       да откуда у меня любовницы, Мегуми?       ты сегодня в настрое на весёлые шутки? не похоже на тебя       возвращался за полночь.       Сугуру Гето держал его так, словно один раз потерял — разошлись в тёмном переулке — или утратил себя вместе с ним. Не мог поверить, что они оба здесь.       Если бы мир раскололся надвое, их бы это сейчас не потревожило.       Мегуми сжал пальцы и потянул Юджи за собой.       Обратно шли молча — словно провалились в другой мир сквозь кроличью нору в шляпе фокусника, где чужая тайна сделалась их собственной.       Они выбрались к парку — всё тот же город, всё та же дорожная ругань, но где-то далеко       далеко       как со сцены не видишь зрителей, ослеплённый электрическими лампами.       Даже улица, по которой они только что бежали, почудилась обновлённой — фонари светили по-другому и иначе звучал цокот копыт. Черты лиц сделались чётче, словно он способен разглядеть каждого и понять каждого, только из силуэтов исчезла грубость — все они искали что-то своё на этих призраках-улицах.       — Это было… — Юджи заговорил первый.       — М-г.       — Чего-то такого я вообще не ожидал, конечно.       — Да я тоже.       — Никогда бы…       — Разве?       Юджи хмыкнул.       — Думаешь, они поэтому избегают друг друга? Чтобы никто ничего не заподозрил?       — Наверное.       — Ну хотя бы они не перегрызли друг другу глотки. Хотя глотки там тоже з… — Он прикрыл рот ладонью.       — Задействованы, — шёпотом договорил Мегуми.       И понял, что смеётся, лишь когда Юджи захохотал рядом с ним.       Отсмеявшись, они оба примолкли — перебирали ногами, словно идя по колено в воде, — и он запрокинул голову. Уставился в небо, хоть и не видел ни фонарей, ни крыш, ни звёзд.       Словно на один короткий миг в мире всё встало на свои места. И словно в самом деле существовала подлинная магия, в которую он мог бы поверить.       Развенчивать её не хотелось.       — А это должно быть приятно, — проговорил Мегуми. — То, что они делают, я имею в виду.       — Наверное.       Повернулся к Юджи. Он тоже шагал, глядя на подсвеченные кроны деревьев — огромные зрачки и радужки солнечным серпом, — как будто околдованный.       — Что ты сказал?       — А ты?       — Я ничего.       — Я тоже ничего. — Почудилось, что если бы фонари горели ярче, разглядел бы у Юджи на щеках румянец.       В пару к его собственному.       Никто ничего не сказал, но они оба всё услышали.