Попрощайся со мной

      Йену было тринадцать, когда он познакомился со своей первой любовью.              Шестнадцать, когда он его впервые поцеловал.              В восемнадцать он купил самое простое золотое кольцо, а чуть позже вышел замуж.              В девятнадцать жизнь заиграла новыми красками, а счастье впервые запульсировало в венах.              В двадцать два он открыл свою компанию.              В двадцать три он встретил свою вторую любовь.              В двадцать четыре заработал первый миллион.              В двадцать пять кольцо уже купили ему.              В двадцать восемь была очередная любовь, а после свадьба. Радость без печали, богатство без бедности, а здравие без болезни.              Но только в тридцать четыре он понял, что первая любовь была единственной.       

***

      Йен смотрит в зеркало. Чёрный костюм и чёрная рубашка. Должен ли он туда идти? Господи, ну, почему такие вещи нельзя спрогнозировать заранее? Он бы занялся собой, усерднее бы ходил в зал и более тщательно следил бы за питанием. Да, ему всего тридцать семь, но годы всё равно берут своё. Пресс уже не так идеален, а волосы немного потеряли свой блеск.              Конечно, если спросить любого парня в гей-баре, тот безусловно скажет, что Йен привлекателен, но есть ли Йену сейчас дело до каких-то парней?              Сегодня он встретит человека, которому официально девятнадцать лет назад на ступенях мэрии отдал своё сердце, и, возможно, наконец-то сможет получить его назад.       

***

      Ветер пронизывает до костей. Он чувствует, как пальцы побелели от холода, не шевелится. Просто смотрит по сторонам, узнаёт многих, но не решается заговорить. Не тот момент, не те слова. Люди снуют вокруг. Кто-то плачет, кто-то смотрит в пол и смущённо поправляет одежду, а кто-то смеётся. Йен чувствует себя лишним.              — Мэнди не говорила, что позвала тебя, — знакомый голос раздаётся за спиной. Тот же низкий, спокойный тембр, который всегда умел успокаивать.              Он поворачивается и видит Микки, ухмыляющегося из-за края бокала с виски.              Столько лет прошло с того момента, как их жизнь развалилась на кусочки, и вот теперь они снова здесь, в одном месте, в одно время, будто бы не было ничего между. Йен чувствует, как его сердце стучит быстрее, а горло будто сжимается. И он не может отвести взгляд.              Микки почти не изменился. Всё тот же — подтянутый, уверенный в себе, с этим знакомым взглядом, который может одновременно обнимать и убивать. Время всё же не стояло на месте и для него, поскольку его волосы стали серебристыми на висках, а на лице появились морщинки.              Почему-то Йену больно от того, что он не смог первым заметить появления седых волос Микки и попытаться, например, в шутку подарить ему краску для волос. Картинки их возможной, но не состоявшейся совместной жизни заполняют его разум, а подступающие слёзы заполняют глаза.              Он кивает, пытаясь улыбнуться, но всё равно чувствует, как почти физическая боль пронзает его рёбра. Боль от того, что так много не было сказано, так много не сделано, и теперь они два посторонних человека, имеющих недолгое общее прошлое. Время ушло, не спросив разрешения.              — Привет, — Йен делает шаг навстречу, и его голос звучит как-то неестественно, как будто он пытается вспомнить что-то, что давно забыл. — Это было неожиданно, но я не мог не прийти.              Он говорит о другом, и они оба это понимают.              Господи, сколько раз он представлял этот момент в своей голове, но теперь, когда всё происходит здесь и сейчас, все слова куда-то исчезли.              Микки не отводит взгляда. Его глаза темнее, чем были раньше. Странное ощущение — смотреть на него, но не иметь возможности касаться.              — Она пришла со всеми детьми, ты с ними уже знаком? — он видит, как Йен отрицательно мотает головой и продолжает, — что ж, тогда бойся Лоры, младшенькая и самая безумная, — Микки смеётся, смотря в сторону. Бокал в его руке давно опустел.              Йен ощущает, как напряжение покидает его тело, но не чувствует облегчения. Скорее пустоту, неожиданно заполняющую всё вокруг. Он определённо ожидал, что его будут избегать. Всё слишком просто.              — На самом деле ты первый с кем я заговорил, — прежде чем Микки успеет что-то ответить, Йен продолжает, — хорошо выглядишь.              — Отвали, — хмыкает он и поднимает руку будто хочет толкнуть его в плечо, но резко останавливается и неловко опускает её, продолжая чуть тише. — Ну, теперь я старый.              — Мы ровесники, — Йен поднимает бровь.              — А я и не говорил, что ты хорошо выглядишь, — это милое подтрунивание, которое не сложись всё так, как оно есть, вызвало бы смех и улыбку, но сейчас вызывает лишь горечь.              — Ну, я пойду, рад… — начинает Микки.              — Так ты здесь один? — почти одновременно с ним выпаливает Йен и чувствует, как его дыхание становится тяжёлым.              — Да, — Микки отводит взгляд и проводит большим пальцем по брови. Мурашки бегут по коже Йена, ведь он помнит, что это знак того, что ему неловко. — Мой муж не смог приехать, мы потратили весь отпуск ещё в начале года.              — Ты вышел замуж? — глупо шепчет он и опускает взгляд на вторую руку Микки, где простое золотое кольцо блестит на солнце.              Йен не знает, что делать с этим молчанием, Микки грустно улыбается и уходит.              Микки отворачивается, чувствуя это странное, щемящее нечто в районе груди, которое сжимается всё сильнее с каждым взглядом. Он делает глубокий вдох, но воздух будто застревает в лёгких, не принося облегчения. Сердце стучит так громко, что кажется, его слышит весь зал.              Он бы не узнал Йена в этой толпе, если бы не выучил его лицо когда-то так тщательно, будто от этого зависела его жизнь. Каждую линию, каждую родинку, даже тот еле заметный изгиб левой брови, который появлялся, когда Йен сердился.              Тогда, давно, он мог закрыть глаза и точно представить его. Знал, как выглядят его ресницы, когда те дрожат от смеха. Знал, как загораются его глаза, когда он говорит о чём-то, что ему по-настоящему важно. Знал, как тепло его кожи меняется в зависимости от времени суток.              А сейчас он смотрит на Йена и видит всё то же лицо, но незнакомое. Оно изменилось, огрубело. Эти морщинки в уголках губ не говорят о счастье — они говорят о времени, которое прошло, о годах, которые они провели порознь.              Это всё тот же Йен. И одновременно — кто-то совершенно другой.              Микки пробирается к барной стойке и заказывает себе ещё виски, сразу же припадая губами к бокалу. Он не планировал напиваться, но и ничего из того, что сейчас происходит, он тоже не планировал, так что нахуй всё это.              Он достаёт телефон из переднего кармана брюк и открывает сообщения. Отлистав до нужного диалога, пальцы сразу же начинают набирать сообщение: «Как ты? Я скучаю», быстрее, чем Микки может даже осознать то, что пишет. Ответ приходит слишком быстро: «Только что думал о тебе. И я тоже скучаю. Повеселись и возвращайся скорее. Люблю». Микки делает быстрый глоток виски, вытирает губы тыльной стороной ладони и проклинает себя за то, что глаза предательски скользят по помещению в поисках кого-то конкретного. Он быстро печатает: «И я тебя», а потом засовывает телефон обратно.              Микки делает ещё один глубокий вдох и возвращает взгляд на бокал, который больше не хочется пить, но всё равно пьёт.              Тёплый свет люстр отражался в янтарной жидкости, и в этом отблеске вдруг что-то напомнило о другом вечере, давнем, почти стёртом из памяти, но всё же живом.              Мягкий свет настольной лампы, падающий на белую простыню. Йен лежал рядом, чуть отвернувшись, а его плечи казались тоньше, чем обычно. Простыня смялась у его боков, а тишина в комнате была такой густой, что её можно было разрезать ножом.              Микки помнил, как вглядывался в его силуэт, отчаянно пытаясь понять, что изменилось. Йен всегда был его точкой опоры, бурным морем и тихой гаванью одновременно. Но в тот момент он вдруг стал чужим.              Почему-то всё тело будто сковал страх. Микки хотел дотронуться, проверить — дышит ли он? Или уже стал частью той мёртвой пустоты, что заполнила их комнату?              Рука замерла на полпути. Спросить что-нибудь? Но что? «Ты в порядке?» — слишком просто. «Что происходит?» — слишком рискованно.              Он помнил, как сидел на краю кровати, чувствуя, как откуда-то изнутри разливается холод. Йен тогда вздрогнул, как будто почувствовал на себе взгляд, но не повернулся. Долгие минуты, а может, часы прошли в этом молчаливом напряжении.              Микки не спросил. Не сказал.              На утро Йен снова был прежним. Он улыбался — той самой улыбкой, которая могла заставить всё вокруг засиять, — говорил о планах на день, пробормотал что-то про забытые ключи. Всё казалось привычным, нормальным, но внутри у Микки уже поселилось это странное, неясное чувство. Оно цеплялось за каждую мелочь: за запах, которого не было раньше, за чуть дрожащие руки, когда Йен доставал чашку из шкафа.              Но даже тогда Микки не спрашивал.              Он не мог.              Йен был его миром, первой любовью, его жизнью. Как можно разрушить всё это одним вопросом?       Теперь всё это вернулось — в отражении бокала и в лёгком холодке, что пробежал по коже. Микки опустил голову, плотно сжав пальцы на стекле.       Он помнил, как тогда поднялся с кровати и ушёл на кухню, оставив Йена лежать в темноте. На кухне он открыл бутылку пива, но так и не допил её. Просто сидел, слушая, как в соседней комнате Йен переворачивался с боку на бок, а потом всё затихло.              И это молчание преследовало его до сих пор.              Микки смотрел на кольцо на безымянном пальце левой руки, ощущая его тяжесть. Он любил. Наверное. Но это была не та любовь, о которой мечтали, не та, которую описывали в романах и о которой пели песни. Это было больше похоже на благодарность, заботу и ощущение безопасности, как старая мягкая куртка, в которой уютно, но которая уже не согревает.              Его муж был добрым, надёжным, терпеливым. Не требовал от Микки ничего, кроме правды, и никогда не упрекал его за прошлое. Принимал те условия, которые Микки установил много лет назад, когда его мир утратил все проблески света, когда любовь больше не была чем-то реальным и значимым, когда он решил больше никогда и никому не отдавать всего себя. Он знал, что сердце Милковича, возможно, никогда не будет полностью принадлежать ему, но всё равно остался.              Микки прокрутил кольцо на пальце — оно сидело свободно, как будто готовое исчезнуть в любой момент. Краем глаза он заметил Йена, стоящего полубоком рядом с какой-то женщиной, имя которой он забыл или никогда не знал. И на мгновение, всего лишь на долю секунды, он представил, что это кольцо могло быть от совершенно другого человека. Тем самым кольцом, которое хранится глубоко на дне озера Мичиган, куда он сам и выбросил его давным-давно.              Вспоминалось, как он проглатывал ком в горле, вытирая слёзы, не давая им скатиться по щеке. Но потом хлынул сильный дождь, как будто сама природа понимала его, позволяла быть слабым и разрешала плакать, смешивая соль с пресной водой. Микки крепко сжимал кольцо в кулаке, ощущая, как оно прожигает его кожу, пока пил виски, пообещав себе, что с последним глотком швырнёт этот кусок золота в озеро.              Он так и сделал.              Только через секунду нырнул за ним, пытаясь достать со дна, как будто мог вернуть то, что было потеряно. Это были тщетные, отчаянные попытки, полные страха и безумия. Лёгкие жгло, кружилась голова, когда он, полностью выбившись из сил, снова вылез на пирс. Обняв себя руками, он опустил голову на колени и зарыдал с новой силой.              Каждая слеза словно вымыла из него часть его сущности, оставляя лишь пустоту. Он не помнил следующие несколько часов; сознание покинуло его тогда на пирсе. Очнулся он уже в больнице, где на него смотрели с беспокойством и какой-то теплотой два карих глаза.              Теплота была чуждой, но приятной. Она напоминала о том, что даже в самых тёмных моментах можно найти надежду. Но Микки знал, что даже эта надежда не сможет вернуть его к тому, что он потерял. Он остался один, как и раньше, с памятью о Йене, затерянной на дне, как-то кольцо, которое он так и не смог достать.              Эти воспоминания были давно похоронены где-то глубоко в памяти. Микки давным-давно не вспоминал ни о кольце, ни о том дне — не мог или не хотел, но сейчас они яркими вспышками мелькали перед глазами в таких деталях, что вернулась даже давно забытая боль. То, что, как он думал, отпустил. Причина этого стояла недалеко — Микки мог громко назвать его имя, и нужный человек бы услышал — и стреляла глазами с завидной периодичностью.              Он заставил себя отвести взгляд, потому что внезапно заболело слишком сильно.       

***

      Когда Йену было двадцать ему казалось, что он никогда не будет счастливее, но потом он был уверен, что никогда не будет несчастнее. Как оказалось, он был прав только в одном из двух утверждений.              Он стоял, практически физически ощущая, как холодная пустота снова наполняет его грудь. Ощущал каждую молекулу воздуха, пропитанную молчанием. Оно как невидимая стена, которая не даёт дышать, а только сдавливает, заставляя чувствовать себя чужим.              Кажется, неважно, сколько раз он думал об этом разговоре, неважно, как часто прокручивал его в голове. Всё оказалось не так. Все эти годы, которые он что-то воображал, мечты, в которых он прятался, были лишь иллюзией, что можно всё исправить. И вот Микки здесь, но снова ушёл, как когда-то, забрав его сердце.              У него кольцо на пальце.              Йен хочет уйти. Хочет остаться.              Он обводит взглядом пространство вокруг и снова залипает на Микки. Тот ухмыляется бармену, а после… оставляет ему номер на салфетке?..              Голова идёт кругом. Он делает глубокий вдох.              — Ты дал ему свой номер? — спрашивает Йен, подходя к стойке и наблюдая за тем, как бармен с вымученной улыбкой обслуживает какого-то старика.              — Это преступление? — Микки не поворачивается и делает ещё один глоток.              — Ты замужем, — Йен не хочет звучать поучительно или осуждающе, но он действительно не понимает, что здесь происходит. Это не Микки. Он бы не смог так поступить с тем, кого любит.              — Как интересно, что об этом говоришь мне ты, — хмыкает брюнет и резко ставит вновь опустевший бокал на стойку, поворачиваясь с пустым взглядом.              Йен смотрит на его лицо и пытается разобраться. Неужели Микки стал настолько другим.              — Пошли со мной, — выпаливает он, не понимая сказанного, пока не видит округлившихся глаз напротив, но решает гнуть свою линию до конца, ему уже нечего терять. — Ну же, Микки, мы не виделись сто лет.              Наверное, со стороны почти сорокалетний мужчина, строящий жалобные глазки, выглядит весьма комично, но Йен ничего не может с собой поделать. Это он. Это Микки. Это их динамика.              Брюнет молча рассматривает его лицо о чём-то задумавшись, потом, так же не проронив не слова, встаёт со своего стула и направляется в сторону выхода, попутно что-то набирая на своём телефоне.              Они выходят на парковку, Микки достаёт новую пачку сигарет, достаёт одну и закуривает.              — Так, где ты остановился? — пытается выведать Йен.              — Дерьмовый мотель в пяти кварталах отсюда, — отвечает Микки, выдыхая дым и пустым взглядом смотря в конец улицы.              — Пошли, — Йен пихает его плечом, как бы призывая следовать за ним, и направляется в сторону машины.              Куда поехать? О чём говорить? Почему Микки не злится на него? Но почему он такой отстранённый? Что это за хуйня была в баре? Он разводится? Может, у Йена есть шанс?              Потерявшись в пучине мыслей, он не сразу замечает, что прошёл мимо своей машины. Давая себе мысленную оплеуху, он поворачивается назад и видит Микки, разглядывающего его автомобиль. Да, хоть в этом выборе он не ошибся.              Шевроле Шевелле 1965 года выпуска. Его гордость.              Он нажимает на кнопку сигнализации, разблокируя двери. Микки подскакивает от неожиданности, но ухмыляется. Йен знал, что эта малышка его не подведёт.              — Тебе пора бы научиться мечтать самостоятельно, а не повторять за мной, — продолжает ухмыляться Микки и открывает водительскую дверь.              — Нам обоим она нравилась, — пытается отбить Йен, но фраза выходит куцей и безумно грустной из-за прошедшего времени.              Он без вопросов отдаёт брюнету ключ зажигания и садится на пассажирское место. Конечно, Микки захотел прокатиться за рулём. И, честно говоря, покупая эту машину, Йен представлял именно этот момент.              Они заходят в холл. Огромная хрустальная люстра приковывает взгляды всех, кто оказывается здесь впервые. Но только не Микки. Тот уткнулся в свой телефон и изредка улыбается, идя бок о бок рядом с Йеном. И его это раздражает.              — Так твой муж… он знает? — пробует рыжий, пытаясь вывести его хоть на какие-то эмоции.              — О том, что я трахаюсь с другими мужиками? — говорит Микки, не открывая взгляда от экрана, как будто это совершенно праздный разговор, который они ведут ежедневно. — Думаю, свободные отношения это и подразумевают.              Йен не понимает.              Лифт уведомляет их о прибытии на нужный этаж противным писком, который раньше его так не раздражал. Его бесит жёлтый свет коридора. Зелёные стены. Бежевый ковролин. Кажется, Йен ненавидит всё вокруг. Ему тошно. Ему очень больно.              — Вот мы и пришли, — глупо произносит он, пропуская Микки в свои апартаменты и включая свет.              — Ага, так и где здесь спальня?              Йен замирает. Он стоит в коридоре, зацепившись взглядом за сгорбившуюся фигуру Микки, который пытается стянуть ботинки, покачиваясь из стороны в сторону. Он пьян. Йен хочет его. И не хочет одновременно. Желание вспыхивает мгновенно, как пожар на сухом поле, но его глушит что-то горькое и тяжёлое.              Он хочет говорить. Хочет спросить, почему тот так изменился. Хочет узнать, что происходит в его жизни, в его браке, в этой чёртовой яме, в которую Микки явно продолжает падать. Хочет узнать всё сразу. Но ничего из этого его не касается. Больше нет. Хочет его, хочет снова коснуться, снова почувствовать то, чего, кажется, не существует. Поэтому молчит. Кусает щёки изнутри так, что почти чувствует вкус крови, сжимает кулаки до белых костяшек, будто пытается удержать в себе крик.              Он хочет другого Микки. Прежнего, но его давно уже нет.              Это не он. Не тот, кто отворачивался, чтобы спрятать улыбку после неловких комплиментов. Не тот, кто ложился на его плечо утром, сонно целовал веснушки, пробираясь губами по коже, словно проводил невидимую дорожку к новому дню. Не тот, кто смотрел на Йена так, будто всё на свете вдруг приобретало смысл.              Но это его глаза. Губы, сухие, но всё ещё манящие. Язык, который дерзко облизывает эти самые губы, даже не замечая, как Йен следит за этим движением. Запах, что окутывает комнату тонкой, едва уловимой пеленой табака, виски и чего-то ещё — того, что всегда было его. Это он.              И это не он.              Йен сглатывает, чувствуя, как в груди разрастается огромная, пустая дыра. Он хочет подойти, взять его за плечи, встряхнуть, крикнуть: «Что с тобой стало?!» Но остаётся на месте. Ему страшно услышать ответ.              Микки наконец справляется с ботинками, отшвыривает их в сторону и выпрямляется, ловя взгляд Йена. Его глаза всё ещё тёмные, всё ещё глубокие, но в них нет света. Нет той искры, что, казалось, горела там всегда.              — Что? — бросает он резко, будто чувствует на себе все эти мысли.              — Ничего, — выдыхает Йен, отворачиваясь. Не может смотреть на него. Ему больно.              Микки хмыкает, пожимая плечами, и проходит дальше, словно это уже его дом, словно он может просто взять и раствориться в пространстве, как будто ничего не произошло.              Йен остаётся в коридоре, глядя на пустое место, где только что стоял Микки. Он хочет закричать. Хочет взять что-нибудь и разбить, чтобы хотя бы эта боль перестала казаться такой безмолвной.              Но он просто стоит. Просто дышит. Просто смотрит на пустую стену, пытаясь убедить себя, что это не он виноват. Не он разрушил всё. Не он потерял того человека, который стоял перед ним, словно целая вселенная, где можно было укрыться от всего.              Но он знает правду: это не он. И он не его.              Микки бездумно шагает вперёд, скидывает куртку на дорогой диван, растягивает холодными пальцами пуговицы, стягивает рубашку по плечам. Боксеры летят на диван вслед за штанами и носками, а потом поворачивается к Йену. Он до сих пор у двери, прожигает в Микки дырку своим взглядом, но ни разу не опускает его ниже подбородка несмотря на то, что сейчас Милкович стоит совсем голый.              — Ну же, иди сюда и трахни меня, — говорит он, разводя руки в стороны, предлагая себя, выставляя на обозрение.              Йен не может сделать и шагу. Ноги прилипли к полу.              — В чём дело? Разве это не то, чего ты хотел? — его голос звучит горько и задевает что-то внутри. Режет без ножа.              — Не совсем, — он не узнаёт свой голос и отводит взгляд. — То есть, да. Но…              — Но — что? Ты же этого и добивался, не так ли? Позвал меня сюда, в эти шикарные апартаменты, хотел произвести на меня впечатление. Йен Галлагер, конопатый мальчишка из Саут-Сайда, выросший практически на улице, потом и кровью заработал своё место под солнцем. У тебя получилось, я впечатлён. Что дальше?              Голос Микки сочится ядом, каждое слово, меткое и острое, бьёт ровно туда, где больнее всего. Йен поворачивается и смотрит на его лицо, освещённое лишь маленьким огоньком зажигалки, пока тот прикуривает сигарету. В квартире курить нельзя — плевать. Плевать, даже если их сейчас окатит водой из противопожарных датчиков.              — Я не добивался этого, ты же знаешь. Я хотел поговорить, — произносит он, хотя сам слышит, насколько жалко звучит. — Не хочу, чтобы это было просто… физически.              — Оу, да? Ты теперь веришь в романтику? — смеётся Микки после очередной затяжки. — Любовь, свидания, «они были счастливы и умерли в один день»? Ну же, Йен, ты же не настолько жалок.              Он смотрит на Йена, взрослого, статного мужчину, но перед ним мальчишка. Тот самый, который много-много лет назад точно так же стоял перед ним на их маленькой кухне — старой и видавшей не один десяток жильцов — и говорил о свадьбе. О том, чтобы жить счастливо и умереть в один день.              Они только несколько месяцев назад заселились в ту дыру, которую Йен именовал домом, сбежав из Чикаго и оставив позади всё и всех. Жили одним днём, счастливые и беззаботные. Тогда Микки верил в любовь и свидания. Тогда и он был жалким. Но больше нет.              Сейчас, смотря в эти юношеские слезливые глаза, Микки не испытывает ничего из того, что было раньше.              Йен молчит, поэтому он продолжает.              — Мы будем трахаться или мне вернуться обратно, в попытке найти того, чьё дополнение к члену будет посговорчивее?              Он видит, как у Йена округляются глаза и отвисает челюсть. Он никуда не уйдёт, но Йену об этом знать не обязательно. Это то, что им обоим сейчас необходимо. Расставить все точки над «и», нагнуться над спинкой дивана, или над кроватью, или не нагнуться вовсе — Микки, в общем-то, всё равно.              Он делает несколько шагов к Йену, расстёгивает его пальто, стягивает его по плечам и сбрасывает на пол. Их лица так близко, и так далеко одновременно. Микки чувствует его кожу своей, чувствует дыхание на губах, но не прикосновение. Этого не случится. Больше никогда.              — Вот как мы поступим, Йен Клейтон Галлагер. Ты выбросишь из своей красивой головы всю эту чушь, потому что у меня нет ни малейшего желания разбираться с твоим дерьмом. Ты трахнешь меня. Может быть, я позволю тебе сделать это несколько раз, если твой член такой же большой и твёрдый как раньше, — Микки прикрывает глаза и улыбается, чувствуя щекой влагу. Его пальцы скользят по кожаному ремню, расстёгивая его. — А потом я уйду, и ты продолжить жить своей роскошной жизнью, грести парней лопатами, или чем ты там занимаешься в свободное время, и никогда не будешь меня вспоминать.              Йен слушает его, закрыв глаза, прижимается к лицу, ласкающему его собственное, хочет убрать руку на штанах, потому что это неправильно. Ничего из этого неправильно. И ему так невыносимо больно.              Слова Микки разрывают его на части. Он не может просто забыть то самое лучшее и светлое, что когда-либо было в его жизни, не может отпустить, поэтому продолжает цепляться за воспоминания. Он жалок, Микки прав.              В его глазах блестят слёзы, которые он смаргивает, когда их взгляды встречаются. Йен кладёт руку ему на щёку и чувствует желание умереть, чувствуя ту самую нежность кожи, которая, как оказалось, всегда ощущалась под пальцами. Тот взгляд, который он искал во многих, но так и не нашёл. Тот человек, которого он когда-то любил больше своей никчёмной жизни, и тот человек, который больше ему не принадлежит — он чужой.              Йен подаётся вперёд, быстро, резко, как будто боится передумать, но Микки отворачивает голову. Воздух пропадает из лёгких, как будто его ударили под дых, а боль пронизывает рёбра. Микки смотрит на него, ласково улыбаясь, а потом проводит подушечкой большого пальца по губам, которую Йен успевает быстро поцеловать, прежде чем спросить:              — Ты не целуешься? — вопрос, на который он уже знает ответ, но боится услышать. Как будто, если Микки произнесёт его вслух, то разрушит то последнее, за что он цепляется.              К счастью, вместо ответа он качает головой.              — Я целую только своего мужа. Это одно из правил наших отношений — не целовать других.              — Даже меня?              Вопрос звучит ужасно и Йен ненавидит себя за то, что не успел сдержаться. Микки удивлённо вскидывает брови — он не ожидал.              — Мой маленький наивный мальчик, разве ты меня не слушал? Я знаю, что слушал. Ты же в рот мне заглядываешь, чтобы ничего не пропустить. Я не целуюсь ни с кем из моих одноразовых партнёров, особенно если им является мой бывший муж.              Никогда. Ни разу в жизни Йен не называл так Микки даже в своих мыслях. Он был задумчивым молчанием в разговоре, холодным дуновением ветра в летний зной, скрипом закрывающейся двери. Тем, чьё имя Йен не говорил никому, потому что оно принадлежало только ему, их воспоминания принадлежали только ему. В конце концов, он всегда был Микки, просто Микки. Никогда бывшим мужем.              Йен чувствует, как внутри него поднимается волна эмоций, накрывающая его, как цунами. Злость, смешанная с отчаянием, разрывает его изнутри. Она жжёт, как раскалённые угли, обжигая каждую мысль и каждое воспоминание о том, что они когда-то делили. Его грудь сжимается, и он осознает, что это не гнев на Микки, это ярость на самого себя — за слабость, за то, что его всё ещё так сильно тянет к человеку, который больше не является частью его жизни.              Он ощущает, как поднимается температура, кровь стучит в висках, и в этом состоянии он не может спокойно мыслить. Каждое слово Микки, произнесённое с холодным пренебрежением, как острое лезвие, резонирует в его сознании. Это напоминание о том, что их любовь осталась давно позади, а его чувства — забыты.              Он медленно кивает и поднимает взгляд на Микки. Не тот, молящий и уязвимый, а холодный, полный желания. Микки улыбается — это именно то, чего он добивался.              Йен возьмёт столько, сколько Микки может ему предложить. Ни песчинкой больше, ни песчинкой меньше.              Он хватает его за горло и притягивает к себе, впиваясь в губы грубым, голодным и отчаянным поцелуем. Микки возмущённо мычит, пытаясь оттолкнуть, убрать руку с шеи, а потом вонзает зубы в нижнюю губу Йена, кусая. Плевать на боль, на сочащуюся кровь, плевать на запреты, обещания и правила. Микки здесь, с ним, в его квартире, голый и готовый, и это — самое главное.              Поцелуй становится яростным, полным голодного вожделения. Йен не просто хочет — он требует. И даже несмотря на то, что Микки пытается сопротивляться, его тело отвечает на каждое прикосновение, как будто помнит то, что они когда-то делили.              — Давно же тебя хорошо не трахали, — рычит Йен, отталкивая Микки от себя в глубину комнаты. На секунду тот теряется в пространстве и оборачивается по сторонам, но Йен больше не собирается медлить — он надвигается на него, словно дикий зверь на свою жертву, хватает за шею сзади одной рукой, а второй крепко сжимает уже полностью эрегированный член. — Только посмотри на себя, ты же просто умоляешь, чтобы тебя выебали.              — Заткнись, — шипит Микки, пытаясь вывернуться из рук, но Йен всё равно его целует — больно и грубо. — Отъебись от меня. Сказал же, никаких поцелуев.              Йен не слышит или не слушает, ему наплевать. Он будет делать то, для чего его сюда позвали — для грубого траха, для удовлетворения своих потребностей, для измены, которую Микки больше так не называет. Теперь они кличут это правилом — до боли смешно, потому что когда-то именно это поставило точку.              Йен горько усмехается, глаза затянула пелена гнева, он не может не оценить эту иронию, пощёчину от судьбы, огромный член, который она тычет ему прямо в лицо. Тот Микки, из глаз которого ушла жизнь, тот Микки, чьё сердце он так безжалостно разбил, а потом сожалел почти два десятилетия и винил себя. Этот самый Микки носит кольцо на пальце и прогибается в пояснице, раздвигая бедра и оттопыривая задницу, перед больше не знакомым ему мужчиной.              Йен подаётся вперёд, толкает Микки назад на спину и ложится сверху, облизывая его горло. Он утыкается носом в подрагивающую жилку, а потом накрывает её губами, втягивая в рот тонкую кожу. Микки не сразу понимает, что происходит, а когда хватает Йена за волосы, пытаясь оттащить от своей шеи — уже слишком поздно, на ней красуется большой красный засос. Голубые глаза вспыхивают ужасом от осознания произошедшего.              — Да как ты… кто тебе дал право, ублюдок? — кричит Микки.              Он брыкается, больно бьёт коленом в бок, но Йен лишь сильнее наваливается, перехватывая его ладони одной рукой, а второй накрывает горло, сильно сжимая. Он оставит на Микки столько засосов, сколько захочет. Отметки, чтобы его муж знал, как им было хорошо этим вечером. Микки ругается, посылает его, но это доставляет ему нереальное удовольствие, поэтому он больно кусает в районе соска, вонзаясь в кожу клыками и случайно прокусывая — начинает сочиться кровь. Несколько засосов на груди, два на животе — Йен бы хотел оставить ещё один на внутренней стороне бедра, чтобы уж наверняка, но Микки вовремя упирается коленом ему в грудь и отталкивает от себя.              — Ты ебанутый, — рычит на него Микки, рывком поднимаясь с кровати, но Йен толкает его обратно, переворачивает на живот и хватает за бёдра, чтобы приподнять их.              Йен даже не снимает штаны, просто приспускает их, чтобы достать член, и давит на голову Микки, прижимая того к кровати, вдавливая носом в простыни — он хочет, чтобы Милкович почувствовал тот запах, который когда-то кружил ему голову, запах, которым он наслаждался, а потом осознал, что больше никогда его не услышит. Кажется, что это только больше дразнит брюнета, его член нетерпеливо подрагивает, сочась, а бёдра подаются назад, в попытке найти нужное трение.              Йен не может — или не хочет — чувствовать ничего, кроме злости, поэтому отпускает чёрные волосы, разжимая кулак, и хватается за бёдра, поднимая податливое тело в воздух, впиваясь пальцами в нежную кожу — будет даже лучше, если останутся отметины. Йен сплёвывает на дырочку, опускает Микки обратно на кровать, растирает слюну и входит сразу двумя пальцами — Микки вскидывает подбородок и протяжно стонет от боли, но Йену плевать — он знает, что тот любит, когда его берут грубо.              Микки не такой узкий, как он ожидал, и это вызывает лишь новую вспышку горечи и обиды в груди.              — Сколько ты уже находишься в Чикаго, Микки? Два дня? Скольких же ты трахнул за это время, — произносит он голосом, который не принадлежит ему. Он бы никогда такого не сказал. — Настоящая нуждающаяся шлюха.              Третий палец входит с трудом, поэтому Йен сплёвывает ещё раз, но Микки больше не стонет — он крепко держится за одеяло, сжимая его в руках, и прерывисто дышит через зубы. Он не хочет смотреть на Йена, поэтому отворачивает голову и тихо ругается себе под нос.              — Закрой рот. Трахни меня, чтобы я мог уйти отсюда и больше никогда тебя не видеть, — выдыхает Микки, но голос дрожит, что заставляет Йена зажмуриться и отмахнуться от чувства вины где-то в глубине сознания.              И тогда он отодвигается и слазит с кровати, чтобы взять смазку и презерватив из тумбочки, при этом неотрывно смотрит на Микки — всего на секунду Йену кажется, что тот растерял всё своё самодовольство, но потом Милкович стреляет в него глазами.              Он возвращается к кровати, стягивает штаны и становится коленями на матрас — Микки любил эту позу когда-то давно. Йен ненавидит то, что его знания о предпочтениях и привычках этого человека множатся в геометрической прогрессии в голове, потому что это не Микки. Эти воспоминания связывают его совсем с другим человеком, а этот просто очень на него похож. Тот же запах, те же глаза, чувственные стоны и кожа с мелкими веснушками в районе поясницы. Но это незнакомец в маске знакомого.              Он открывает зубами презерватив и раскатывает его по члену. Раньше они никогда так не делали, ни разу.              — Откуда я могу знать, что ты чист? Даже не могу представить, сколько человек здесь побывало, — голос сочится злостью, когда он грубо трёт дырочку Микки указательным пальцем.              Тот шипит и бормочет тихое: «ублюдок».              Йен выливает смазку на пальцы — больше, чем нужно, но это неважно, потому что чем грязнее, тем лучше. Микки ничего не говорит и просто ждёт, сжимая кулаки и челюсть — он не будет просить, но Йену это и не надо, он и так готов на всё.              Он толкается, резко, быстро, сразу же входя до конца, и замирает, пытаясь осознать, что сейчас случилось. Микки поднимается на руки и оборачивается через плечо, сверлит его недовольным взглядом, требуя продолжить. А Йен не двигается, сейчас он хочет просто упасть на бледную спину, обнять её и горько заплакать.              Он нагибается и упирается лбом чуть выше поясницы, тяжело дыша.              — Мы закончим сегодня или нет? — нетерпеливо спрашивает Микки, но потом в его голосе слышится намёк на беспокойство. — В чём опять дело?              Йену нужна секунда, чтобы собраться с духом. Он не хочет быть куском мяса, одноразовым партнёром, тем, с кем Микки может изменить своему мужу, а потом просто уйти, забыть, хлопнув дверью. Но он сам этого хочет — напоминает себе Йен, поэтому сжимает челюсти, выпрямляется и начинает двигаться.              Их движения слаженные, в одном ритме, как будто и не прошло 18 лет 5 месяцев и 4 дней. Как будто Микки никуда не уходил, а всегда был здесь, рядом, в этой квартире, иначе почему он так прекрасно смотрится на этих простынях?              Йен втрахивается в податливое тело, придерживая бёдра руками, впиваясь пальцами в тазобедренные косточки, а Микки мычит и громко дышит — никаких стонов, они присущи любовникам. Стонет ли Микки, занимаясь сексом со своим мужем? Чувствует ли он его тело так, как чувствует Йен? Насколько много брюнет ему позволяет?              — Что ты, нахуй, несёшь? — снова взрывается Микки, потому что, очевидно, Йен задал эти вопросы вслух. — Твоё дело трахать меня, а не пиздеть.              Йен почти скулит. Ему мало, он хочет больше, поэтому тянет Микки за волосы сзади, рыком притягивая его к себе, а потом обхватывает поперёк груди и прижимается губами к чувствительному местечку за ухом, втягивая кожу в рот — на этот раз Микки ему позволяет и внутри Йена разливается тепло, а ещё глупая надежда.              — Ну же, пожалуйста, — просит он, хотя был уверен, что не сделает этого. — Позволь мне услышать тебя, я так скучал по твоему голосу.              Микки молчит, а Йен готов выть.              — Умоляю, — на выдохе произносит он ему на ухо и в этот момент подаётся бёдрами вперёд, задевая простату.              Стон Микки глубокий и звонкий пронзает тишину комнаты, и Йен может поклясться, что это самый лучший звук в мире, рай для его ушей. Он так по нему скучал. Прошло слишком много времени для того, чтобы воспроизводить его в памяти, но сейчас он звучит точно так же — отчаянно и надрывно.              Йен хочет запомнить его. Запомнить звуки соприкосновения их полностью обнажённых и потных тел. Запомнить запах Микки, его новые родинки и эти ужасные, отвратительные шрамы на бёдрах. Он хочет украсть его сердце снова, ведь когда-то оно принадлежало только ему, билось только для него.              Чувства разрывают грудь, граничат с физической болью, дышать становится трудно. Йен хочет видеть лицо Микки, запомнить выражение его лица, его закатывающиеся глаза, когда тот кончит. Он хочет поцеловать каждый миллиметр его тела, отпечатать на коже свои губы, чтобы Микки никогда не смог их стереть. Ему мало укусов и засосов — это лишь временное, он хочет вечное.              Йен толкает Микки обратно на кровать, член выскальзывает, и мужчина протестует, громко возмущаясь. Йен усмехается — всегда такой жадный, такой нетерпеливый, даже когда знает, что дальше будет ещё лучше.              Он ложится сверху, скользит между разведённых бёдер — его идеальное место, он обязан быть здесь всегда. Нависает сверху над Микки, погружает член, придерживая его рукой, и они оба стонут в унисон, замерев в сантиметре друг от друга. Йен не целует, он больше не будет этого делать, потому что хочет, чтобы Микки сам двинулся навстречу. Он переплетает их пальцы, утыкаясь носом в бледную шею, и начинает двигаться. Это и в половину не так быстро, как раньше, но зато глубоко и чувственно — тот секс, который Микки обожал гораздо больше, чем грубый и жёсткий, но никогда не признавал вслух. Йен знал его слишком хорошо.              Этот Микки тоже любит такой секс, выгибает поясницу, впивается пятками в ягодицы Йена, громко и протяжно стонет, ещё сильнее сжимая их переплетённые руки. А потом освобождает одну ладонь, зарываясь пальцами в взмокшие рыжие пряди на макушке, надавливая на неё, прижимая голову Йена ещё ближе к своей шее.              Именно в этот момент что-то сломалось. Сначала треснуло, потом надломилось и сломалось.              Движения медленно прекратились, как и жаркие вздохи в шею. Он хотел возмутиться, сказать Галлагеру, чтобы шевелил задницей, потому что у него не так много времени, а потом почувствовал, как хватка на его руке ослабла, а шеи коснулось что-то горячее и влажное.              Микки замер и затих, прислушиваясь к звукам.              — Я так больше не могу, — услышал он тихий, приглушенный шёпот. — Прости меня.              Он тяжело вздохнул, откидывая голову на подушки. Микки собирался сказать, что заебался, что терпел эту ненужную и беспричинную чувствительность и ностальгию по былому только ради хорошего траха, что он устал от мыслей Йена, написанных прямо у него на лбу, — плевать, что он данным давно научился читать всё в зелёных глазах. Плевать, что ему хотелось поцеловать Йена так же сильно, как Йен хотел поцеловать его. Плевать на бесчисленное количество засосов на теле, которые только завели Микки ещё больше. Плевать на Йена Галлагера так же, как тому когда-то было плевать на Микки Милковича.              Только проблема в том, что ему как раз-таки не плевать, что он готов был терпеть всё это, лишь бы остаться рядом, чтобы обнимать, чувствовать, ощущать хоть что-то ещё хотя бы 10 минут. Он устал ничего не чувствовать. Этот рыжий малолетка-переросток заставил почувствовать самый настоящий гнев, злость, возбуждение, вожделение, желание — всё, в чем Микки так отчаянно нуждался.              Именно поэтому, когда горькие слёзы начинают стекать по его плечу на мятые простыни, он лишь прикрывает глаза и перебирает в руках рыжие пряди, немного оттягивая их, а второй рукой гладит Йена по спине.              — Я всё испортил, Микки, — тихо выдыхает Йен. Он борется со слезами — он знает. — Мне так жаль. Я испортил всё 18 лет назад, предал тебя и твоё доверие, разочаровал, и испортил всё сейчас, когда мы встретились.              — Ты не разочаровал меня сейчас, Йен, — произносит Микки и понимает, что говорит правду. — Всё хорошо.              — Нет, я… ты пошёл со мной, потому что хотел, чтобы я тебя трахнул, а я даже этого сделать не могу. Я ничтожество, — от его голоса у Микки саднит в груди, эта непонятно откуда взявшаяся печаль медленно сжирает его изнутри, и он должен с ней что-то сделать.              — Посмотри на меня, — просит Микки и Йен медлит, прежде чем подняться на руках и посмотреть ему в глаза.              Он жалеет, что попросил об этом, потому что жжение в груди усиливается с каждым мгновением. Он поднимает руку и вытирает солёные дорожки большим пальцем, лаская кожу. Микки не может выносить грустных глаз Йена, особенно когда в них плещутся слёзы, особенно, когда из-за него. Он не может их выносить, не может проглотить собственный ком в горле и не может убрать пелену слез с собственных глаз. Он чувствует, как его щека становится мокрой, а потом Йен точно так же вытирает слёзы уже ему.              Микки обхватывает Йена за затылок, подталкивая, а потом соединяет их губы, нежно, осторожно, как будто это их самый первый поцелуй — он был такой же робкий и неловкий.              Йен не сопротивляется, только тяжело выдыхает в губы и прижимается сильнее, осторожно касаясь языком, прося разрешение, и Микки разрешает, приоткрывая рот, впуская его. Он чувствует, как Йен дрожит, его пальцы впиваются в плечи, будто он боится, что Микки оттолкнёт его, но Милкович лишь прижимается ближе, обнимая Йена двумя руками, разрешая опуститься сверху полностью. Уже через секунду он переворачивает их, и теперь Микки сам контролирует поцелуй. Он разрешает Йену все эти нежные касания, поглаживания, поцелуи, но только сейчас, только на это мгновенье. Микки знает, что это ему необходимо, чтобы почувствовать себя лучше, а потом всё вернётся на круги своя.              Йену нужно пару секунд, чтобы осознать то, что сейчас происходит. Он забыл, каково это — чувствовать, что ты нужен Микки. Он мечтал об этом так долго, что сейчас это похоже на сон, на наваждение. Он не сдерживается, потому что боится упустить момент, не взять из него всё, что можно. Пока Микки здесь, с ним, пока он продолжает отвечать на поцелуи и позволяет вести руками по груди к бёдрам — Йен в порядке. Но определённо не будет в порядке, когда всё закончится.              Он не идиот. Знает, что Микки делает это только из-за его из-за слёз, из жалости, только Йену не нужна жалость, ему ничего не нужно от Микки — он не хочет требовать, никогда не хотел. Поэтому совсем не удивляется, когда Милкович отстраняется и смотрит на него тем самым взглядом, каким смотрел на него у двери.              Микки откидывается назад, упирается одной рукой в бедро Йена и начинает двигаться на его члене. Он бы может и помог, да только оторвать взгляда не может — Микки закатывает глаза от удовольствия, стонет, когда член проходится по простате, а свободной рукой зарывается в чёрные локоны — и это так красиво, так открыто и свободно, что Йен не может сделать и вдоха. Никогда в жизни он не видел, чтобы Микки так наслаждался собой, получал такой нереальный кайф от того, что он делает во время секса, что это ударяет по нему с новой силой.              — Ненавижу, когда отвлекаются во время секса, — рычит Микки, бросая недовольный взгляд на Йена. — Разве не в твоих интересах сделать так, чтобы я вспоминал тебя ещё хотя бы пару дней? Для этого нужно постараться, Галлагер.              Йен понимает, о чём тот говорит, и немедленно берёт себя в руки. Он хватает Микки за бёдра и вскидывает свои, жёстко и ритмично трахая его, из-за чего Микки приходится опереться на покрытую редкими рыжими волосками грудь.              — Хороший мальчик, — хвалит он и наклоняется, чтобы поцеловать Йена в открытый рот, однако в последний момент отворачивает голову, и губы мажут по скуле.              — Заткнись, — выдыхает Йен и одной рукой хватает Микки за затылок, направляя к своим губам.              Микки всегда таким был — ему нравилось чувствовать себя нужным, преследуемым. Только Йен никогда не поспевал, как бы ни старался. Микки улыбается в поцелуй, довольный такой реакцией.              Йен отталкивает его от себя и оборачивает руку вокруг члена, надрачивая в ритм со своими толчками, размазывая предэякулят по головке, выкручивая запястье, и больше всего в мире желая, чтобы этот член оказался у него во рту. Он просто хотел почувствовать вкус хотя бы ещё один раз, хотя бы на долю секунды. Микки видит его взгляд, поэтому усмехается однобокой улыбкой, касается большим пальцем своего члена, подхватывая каплю, а потом размазывает её по искусанным губам Йена.              Он чувствует себя так прекрасно и так ужасно. Не хочет себя так чувствовать больше никогда в жизни. В груди поселилось тяжёлое чувство, которое Йен не забудет никогда. То самое, которое обнимает холодными липкими пальцами, которое отдаётся неприятными мурашками в позвоночнике, утягивает в пучину боли и страданий, навязывает мысли, забирает весь свет.              Йен не думает об этом, заталкивает так глубоко, как может на данный момент, крепко зажмуривается, упирается пятками в матрас и вбивается короткими рваными движением, а потом слышит тихий шёпот на ухо:              — Ну же, Йен, попрощайся со мной…              Он сильно прижимает Микки к себе рукой, кусает его за плечо, разрывая кожу, и кончает так сильно, как никогда прежде в своей жизни, находясь глубоко внутри. Его тело бьёт мелкой дрожью, стон заглушается близостью потной шеи Микки, пока он глубоко вдыхает его запах, а глаза закрываются.              Через секунду, Йен уже толкает его вверх, поддерживая за ягодицы, чтобы обхватить губами член. Он плотно сжимает их, чтобы создать вакуум, аккуратно проходится зубами по нежной коже, а потом чувствует солёный вкус на языке и пальцы, крепко держащиеся за волосы, пока Микки кончает ему глубоко в горло.              Йен смотрит вверх, на красивое лицо, на губы, шепчущие его имя, боясь, что больше никогда не услышит так, как произносит его Микки. Их взгляды на секунду пересекаются, и почему-то в этот момент надежда в груди вспыхивает снова, только в этот раз она намного сильнее.              Йен думает, что Микки останется. Думает, что ляжет рядом, повернётся на бок, проведёт кончиками пальцев по его подрагивающим ресницам, шепнёт что-то тихое, чтобы остановить этот невыносимый поток боли, заполняющий его грудь. Йен хочет верить, что Микки останется, как он всегда этого хотел.              Он чувствует, как его сердце медленно разрывается, будто кто-то неторопливо стягивает нить, впиваясь ей в самую глубину. Кажется, что эта боль никогда не закончится. Йен закрывает глаза, стараясь удержать слёзы, которые уже предательски собираются в уголках глаз.              Тепло от прикосновений Микки всё ещё ощущается на его коже. Йен вспоминает, как это было раньше: мягкие касания, грубые пальцы, которые всегда находили способ донести нежность. Он вспоминает, как Микки шептал его имя, только его, так, будто оно было молитвой. Теперь это кажется воспоминанием из другой жизни, чем-то, что принадлежало не им, а двум другим людям, которые когда-то были счастливы.              В груди нарастает тяжесть. Он хочет притянуть его ближе, хочет остаться в этом моменте, даже если это всего лишь иллюзия, просто чтобы не чувствовать, как этот мир рушится.              Но надежда — такая же разрушительная, как и любовь. Она живёт в нём, теплясь тонким огоньком, который Микки неосознанно зажёг одним взглядом, одним робким движением. Она разрастается, горит ярче, даже когда Йену кажется, что она обжигает изнутри.              И он позволяет ей гореть, потому что это единственное, что у него осталось.              Йен стягивает презерватив, ложится на спину, тянет одеяло выше, до самого подбородка, и отворачивается, утыкаясь лицом в холодную сторону подушки. У него совсем нет сил — даже на то, чтобы протянуть руку и коснуться Микки, поэтому он шепчет:              — Я люблю тебя, Микки. И всегда любил. Пожалуйста, останься со мной, хотя бы этой ночью.              В следующую секунду Йен слышит звук включившейся воды из ванной и понимает, что Микки его не слышал.              Тело словно перестало быть его собственным — тяжёлое, неподвижное. Руки не хотят двигаться, пальцы слабо сжимают ткань. Глаза закрыты, но ему всё равно кажется, что темнота сгущается, обволакивая изнутри. Это не отдых и не покой, это что-то другое. Нечто, что давит на грудь, будто камень, который он сам же положил себе на сердце.              Он пытается сосредоточиться на чём-то простом: на ритмичном звуке воды, на грубом материале под пальцами. Но эти звуки и ощущения только усиливают пустоту внутри, подчёркивают, насколько всё вокруг кажется бесцветным, лишённым смысла.              Йен не помнит, сколько времени лежит так. Минуты тянутся, как часы. Мир за пределами комнаты будто перестал существовать. Внутри него только тяжесть, вязкая и липкая, как густой туман, который невозможно разогнать.              Он пытается вспомнить, как раньше было легче. Что раньше он умел бороться. Но память предательски молчит, как будто даже она решила оставить его наедине с этим грузом.              Тепло одеяла, которое должно было укутать, успокоить, кажется чужим. Ему хочется забраться ещё глубже, спрятаться под ним, исчезнуть. Исчезнуть, чтобы не видеть этой пустоты, которая заполняет всё вокруг.              Этот вечер был ошибкой. Самой глупой и непростительной ошибкой, которая имеет свои последствия.              Лучше бы он никогда не видел Микки снова. Лучше бы и дальше жил с этой глупой любовью, поселившейся у него под кожей. Может быть тогда ему не было бы так больно.              Он бы хотел, чтобы Микки в его памяти остался тем же улыбчивым, добрым парнем с душой нараспашку. Тем единственным, кто когда-либо заставлял Йена чувствовать радость и счастье.              Теперь это не так. Это не тот Микки. И он сам в этом виноват.              Он возвращается из ванной, Йен слышит звук открывающейся и закрывающейся двери, чувствует прикосновение к плечу. Он хочет кричать, плакать, умолять, упасть к ногам Микки и просить, но сил хватает выдавить лишь:              — Мне так плохо, ты можешь остаться со мной хотя бы на эту ночь, прошу?              Микки медленно убирает руку с его плеча.              — Мне жаль, Йен, но это больше не мои проблемы.              Он закрывает глаза и погружается в сон, надеясь, что, когда проснётся, это всё окажется просто ночным кошмаром.              Когда дверь в квартиру закрывается, Йен наконец открывает глаза. Комната кажется ещё темнее, чем была. Даже свет с улицы не разгоняет эту черноту. Он хочет почувствовать хоть что-то: гнев, облегчение, даже сожаление, — но внутри только пустота.              Он не знает, сколько времени проходит. Часы продолжают свой ход, но для Йена оно словно застыло. Он лежит, не двигаясь, пока тяжесть сна снова не накрывает его.              И ему снится, что Микки так и не ушёл. Снится, что тот остался, лёг рядом и обнимал его, так, как делал когда-то. Йен даже чувствует это тепло, такое знакомое, родное. Во сне ему кажется, что всё в порядке, что ничего плохого не произошло, что Микки по-прежнему здесь.              Но когда он просыпается, кровать оказывается пустой, а квартира — невыносимо тихой. Микки ушёл, забрав из его жизни самое главное — смысл, поэтому Йен закрывает глаза и чувствует, как внутри что-то окончательно ломается. Он не может больше дышать, не может больше бороться с этой пустотой, поэтому просто позволяет ей разрастаться огромной дырой в сердце.              Он остался один, в мире, где всё потеряло смысл.