Coffee&Camel

Страсти крут обрыв,

будьте добры,

отойдите.

* * *

— Да, да, пожалуйста…  Сдавленные стоны всё же вырывались, хоть Дитрих и кусал губы, пряча лицо в сгибе локтя. Выглядело наверняка очаровательно, но Шелленберг видел лишь его спину, то и дело выгибающуюся, и плечи, покрывшиеся капельками пота.  Шелленберг предпочитал брать его, перегнув через стол или вжимая в стену. Ему не нравилось смотреть на его лицо. Дитрих всегда как-то слишком судорожно хватал ртом воздух, краснел и кусал в кровь губы. Идеальная арийская красота портилась, искажённая наслаждением.  Смотреть, как сокращаются мышцы сильной спины было приятнее. Вальтер с нажимом провёл по пояснице, с удовольствием чувствуя, как та податливо прогнулась, а второй рукой подхватил адъютанта под лежащее на столе колено, сильнее отводя в сторону.  — М-м…! — тихонько замычал Дитрих, подаваясь навстречу, ногтями бесполезно цепляясь за лакированный стол. Шелленберг молчал, только тяжело дышал приоткрытым ртом, ускоряя толчки. Он чуть нагнулся, меняя угол. Дитрих дёрнулся, вскидывая голову, чтобы глотнуть воздуха. В каком-то странном порыве Вальтер хотел было зарыться носом в рыжеватые волосы на затылке, но передумал и опустил руку на его шею, чтобы вжать голову адъютанта обратно. Тот всхлипнул и затрясся, колено съехало на сторону, руки снова царапнули по столу, и через мгновение всё его большое сильное тело обмякло, пока Шелленберг продолжал вбиваться в него. Наконец, запрокинув голову, и он издал единственный тихий стон. Когда Дитрих одевался, руки его всё ещё чуть дрожали, соскальзывая с пуговиц. Он облизывал закусанные губы, а потом долго стоял перед зеркалом, приглаживая расческой волосы. Взгляд его дрожал, когда несколько секунд он рассматривал, прежде чем спрятать за воротник, необдуманно оставленный Шелленбергом след. Щёки его были красными. С каждым разом совладать с собой у него выходило всё хуже и хуже. Шелленберг, наблюдая за ним, подумал, что это может быть опасно. Или, по крайней мере, не слишком приятно. Дитрих надевал сапоги. Шелленберг никогда не стремился скомпрометировать себя. Да ещё и так. Когда адъютант, щёлкнув каблуками сапог, ушёл, а Вальтер, опустившись в кресло, наконец в тишине закурил — он почувствовал удовлетворение едва ли не большее, чем когда кончал, сжимая крепкие бёдра.

* * *

Сапоги Дитриха лежали перед Шелленбергом на согревшемся от солнца бетонном полу, чёрные и блестящие. Наверняка он каждый вечер любовно натирал их ваксой. Впрочем, это было уже не слишком важно. За сапогами тянулись длинные стройные ноги, а за ними и сам адъютант — его большое неподвижное туловище. Он лежал, всё такой же рыжий, причёсанный волосок к волоску. Черты его лица заострились, и вот теперь оно наконец было идеальным — потому что ничего не выражало. Только глаза, смотревшие прямо на солнце, чуть потускнели. — Оказывается, у Дитриха были веснушки, — заметил Шелленберг, и эта находка вызвала у него почти умилённую улыбку, — а я и не замечал. И впрямь, теперь он увидел их отчётливо. Маленькие рыжие пятнышки выступили, стоило их обладателю немного полежать под солнцем. Впрочем, они ему совсем не шли. Только портили аристократичность лица. Справа от Дитриха так же неподвижно лежали на тёплом бетонном полу ещё двое. — Ваш адъютант по особым поручениям? Штирлиц стоял рядом и глядел, как всегда, равнодушно. Он сложил руки на груди, и матовая чернота его мундира будто бы поглощала солнечный свет. — Полная смена караула, — улыбнулся Шелленберг. Извини, Дитрих. Полная смена караула. Может, кому-нибудь и понравились бы твои веснушки. Твои блестящие от ваксы сапоги, твои вечно краснеющие щёки и несдержанные вздохи. Но сейчас это, конечно, было уже совсем не важно.

* * *

Со Штирлицем всё было по-другому. Шелленберг старался не думать о том, что с ним случится, если когда-нибудь ему придётся увидеть и Штирлица неподвижно лежащим на бетонном полу. А с их-то родом деятельности всегда нужно было быть наготове. Но нет, нет, Штирлиц никогда бы не оказался на месте Дитриха. Ни лежащим вдоль серой стены, ни разложенным на столе в кабинете Шелленберга. И второе, нужно сказать, Шелленбергу тоже нравилось. Потому что он не был Дитрихом, не был Фрицем или Германом — он был фон Штирлицем, Максом Отто. Подчинённым Шелленберга. Человеком, по которому он уже который месяц тихо сходил с ума. И с ним всё было иначе. Сложнее, опаснее и в тысячу раз интереснее. О, Шелленберга этот интерес доводил до дрожи, этот азарт, застилающий глаза и потому губительный для разведчика. С ним нужно было быть медленнее. Действовать вдумчивее, не торопясь, пробовать стратегию за стратегией. Его нужно было сначала добиться. Его нужно было завоевать, и Шелленберг неосознанно кусал губы, думая об этом. Штирлиц был восхитительным трофеем, но он же был и противником, настоящим, впервые за много лет. И для того, чтобы его обыграть, нужно было сначала изрядно поломать голову. Шелленберг с детства обожал головоломки. Так что и в эту игру он вступил, не раздумывая. Он начал с малого. Посоветовав по всем вопросам обращаться напрямую к нему. Затем разрешил входить без доклада и садиться без приглашения — и вот у Штирлица в его кабинете появилось «своё» кресло. Всё чаще и чаще просил оставаться после совещаний — и незаметно это стало традицией. Сварить кофе Штирлиц теперь тоже предлагал сам. На кофе-то они и сошлись. На кофе и сигаретах. К живительному напитку в ведомстве пристрастие питали все: правда, большинство довольствовалось отвратительным суррогатом, но Шелленберг всегда держал настоящий, одурительно пахнущий, в зёрнах. Для них это стало ритуалом, десятью минутами спокойствия посередине очередного безумного дня. Когда белая фарфоровая чашка казалась крохотной в больших красивых пальцах — но Штирлиц держал хрупкую ручку легко и осторожно, как живую. Когда окна были, как и всегда, плотно зашторены, а кофе, горький, ароматный, горячий, медленно возвращал мысли на места. Вальтер на миг прикрывал глаза, наслаждаясь вкусом, каждый раз, как в первый. Лицо Штирлица несколько минут светилось спокойной улыбкой. Тогда он в первый раз и протянул ему свой Camel. Американский, один чёрт знает какими путями раздобытый. С хрустом открыл блестящую жёлтую пачку, словно предлагая прикоснуться к чему-то запретному. Штирлиц пару секунд смотрел со всё той же улыбкой, а затем взял сигарету, и пальцы его в первый раз задержались на пальцах Вальтера дольше, чем следовало. С тех пор, если они курили вместе, то только вальтеровский Camel. Иногда — одну сигарету на двоих. Молча, медленно передавая из пальцев в пальцы, не отвлекаясь от мыслей о работе или просто смотря друг на друга, пока в кабинете не становилось наконец нечем дышать от дыма. Штирлиц вставал, чтобы проветрить. А Шелленберг, прикладывая к губам сигарету, чувствовал, что они делят в этом молчании что-то уж совсем интимное. От этого в животе появлялась сладкая дрожь. И конечно, Штирлиц обо всём догадывался. В этом и состояло самое интересное. Что-то крылось за его спокойными улыбками, непринуждёнными шутками и умным, блестящим взглядом. Ведь на самом деле его лицо не было таким уж непроницаемым — по крайней мере, Шелленберг довольно быстро научился читать его по еле заметным движениям бровей и кончиков губ, по частоте дыхания. И скоро он начал замечать, как Штирлиц, находясь рядом с ним, раз за разом позволял себе чуть больше. Его движения перестали быть такими скованными, он уже не держал руки неподвижно за спиной, а жестикулировал, порой даже резко. Его походка стала легче, речь раскрасилась новыми интонациями. Всё чаще Штирлиц первым начинал разговор, перебивал, не извиняясь. Вальтер стал постепенно привыкать к звуку его смеха. Он не мог налюбоваться. Кажется, его стратегия сработала безупречно, оставалось лишь внимательно следить за ходом действий. Не перестараться, но и не упустить нужный момент. Становилось всё интереснее. Когда первый шаг был пройден, в ход пошли прикосновения. Тактильный контакт, пожалуй, всегда был самым действенным способом. А потому использовать его нужно было с особой осторожностью. Коснуться руки. Как бы невзначай, задержаться пальцами, передавая бумаги, сигарету или чашку кофе. Похлопать по плечу. Смахнуть былинку с мундира, сжать предплечье. Поправить воротник, подтянуть галстук. И прислушаться к малейшему отклику в чужом теле, к самой незначительной перемене дыхания. Это было лишь начало. Много-много таких безобидных прикосновений спустя Шелленберг смог бы коснутся его ноги под столом или притянуть к себе за форменный ремень. Думая об этом, он чувствовал, как по всему телу прокатывалась приятная дрожь. Но нет, нет. Не стоило торопить события. Поэтому пока что они со Штирлицем пили кофе, работали, курили его Camel, шутили над Мюллером, снова закапывались в работу, обсуждали литературу, еду в берлинских ресторанах и пробки на улицах после бомбёжек. И поэтому пока был Дитрих. Вернее, его уже не было, но через неделю мог появиться Герман, Фриц или кто угодно другой. Шелленберг умел быть терпеливым.

* * *

Штирлиц не мог понять, что с ним происходило. Идеально выстроенная, доведённая до автоматизма схема, по которой он жил вот уже много лет, начала крошиться — Штирлиц это чувствовал, но ничего не мог поделать. Это его раздражало, кроме того, это было опасно. Лишь находясь в ясном, холодном уме он мог продолжать играть свою роль так же успешно, как это до сих пор ему удавалось. И поэтому допустить хоть какого-то смешения чувств было катастрофически нельзя.  Но с ним определенно что-то творилось. И Штирлиц очень нехотя, очень медленно, но неизбежно понимал, что.  Был поздний вечер. Штирлиц сидел в своей гостиной, прислушиваясь к треску угля в камине. Кружок света от лампы плавал в коньяке на дне стакана.  Глубоко внутри, то ли в желудке, то ли где-то под сердцем медленно расползалось чувство, которое — когда-то очень давно, в другой жизни — было знакомо полковнику Исаеву. Штандартенфюрер Штирлиц был уверен, что давно его забыл. Это было тепло, появляющееся не от коньяка. Затрудняющее дыхание. Путающее мысли. Не пьянеть от алкоголя Штирлиц давно научился по долгу службы, но от этого — от этого у него не было средства. От той лёгкой дрожи, которая охватывала его, стоило ему оказаться на пороге кабинета Шелленберга. От того, что он, смотря на него, забывал следить за лицом, за голосом, за словами. От того, что с самого начала он всё понял — и всё равно вступил в эту игру. Штирлиц закрыл лицо руками. Провёл пальцами по щекам, растёр виски. И повернул голову, встречаясь со своим уставшим взглядом в зеркале над камином. Мешки под глазами, морщины на лбу, выбившаяся прядь медленно седеющих волос. Взрослый, взрослый человек. На работе, серьёзней которой и представить нельзя. Оставивший ради этой работы, ради своего долга, страну, жену, семью, всю привычную жизнь, ни разу не проколовшийся за много, много лет — и вдруг такое. Господи. В пальцах тлела забытая сигарета. Нужно было, пожалуй, лечь спать и обо всём забыть хотя бы на время. За что Штирлиц был действительно благодарен судьбе, так это за отсутствие бессонницы — сон, краткосрочный, но крепкий и глубокий, был одним из немногих доступных ему удовольствий. Он оставил сигарету остывать в пепельнице, убрал стакан и коньяк, почистил зубы, бессмысленно рассматривая себя в зеркале, поднялся в спальню и лёг, как всегда, не раздеваясь. Едва голова Штирлица коснулась подушки, как он почувствовал приятную тяжесть подступающего сна. Он тускло улыбнулся. Это всегда было одним из самых блаженных ощущений дня.  Наверное, ему просто нужен был кто-то. Хоть кто-нибудь. В этом ежедневном безумии попросту нельзя было оставаться одному. И у него были фрау Заурих и Габи. У него были, конечно, Эрвин и Кэт, милые, чудесные, только благодаря которым он, наверное, и не утратил до сих пор всякую связь с прежней жизнью. В конце концов, у него была жена. Правда, воспоминания о ней постепенно дотлевали, словно окурок в пепельнице — в последнее время он с трудом мог вспомнить её лицо. И был Шелленберг. Его манящий взгляд, мягкий овал лица. Улыбка, в которой вечно таилось что-то лукавое. Его шутки, отвлекающие, которые Штирлиц подхватывал на лету. Его красивые белые руки, плавные жесты, невесомые, скользящие прикосновения.  Шелленберг, с которым было интересно разговаривать обо всём на свете. Который прислушивается к его мнению. Шелленберг, который иногда под конец изматывающего рабочего дня мимолётно склонялся лбом к его плечу и тяжело вздыхал.  Без него он бы потерялся.  На протяжении всей своей работы здесь, в Рейхе, Штирлиц всегда проводил между этой своей жизнью и той чёткую черту. «Эта» жизнь была подставной, не его, чьей-то другой, была жизнью штандартенфюрера Штирлица, а не полковника Исаева. А «та» — была настоящей. Подлинной, к которой он обязательно рано или поздно должен был вернутся. Лёжа в своей постели, в своём маленьком доме в предместье Берлина, Штирлиц вдруг распахнул глаза. А не перепутал ли он? «Этой», чужой, искусственной жизнью он жил вот уже двадцать лет. Разве не стала ли она теперь единственной? А «та» — исчезла, кончилась, истлела, как окурок в пепельнице. Кто он теперь? Исаев — как его уже давно, никто, даже он сам, не называет, или Штирлиц — как его мягко, раскатывая на языке немецкое «р», зовёт Вальтер? Когда он снова станет разговаривать по-русски, в его речи ещё долго будет слышаться акцент.  «Господи», подумал Штирлиц, зажмурившись.  — Господи, Господи, — беззвучно зашептал он в темноте, потому что сначала он подумал не так — нет — в самый первый раз он подумал «Mein Gott». 

* * *

Шелленберг сам не знал, что так выйдет, когда в первый раз поцеловал его. Штирлиц зашёл к нему тогда под конец рабочего дня — Шелленберг уже собирался уходить. Он стал что-то докладывать, говорил долго и как-то почти бессвязно, будто сам себя не слушая, перескакивал с одного на другое и в конце вдруг вздохнул, кажется, сам удивившись тому, насколько измучено это вышло. Шелленберг внимательно посмотрел на него. Для постороннего взгляда Штирлиц не выглядел как человек, только что окончивший многочасовой допрос. Но Шелленберг увидел, как он на мгновение прикрыл глаза, будто от головной боли. Заметил, что рукой Штирлиц придерживается за дверной проём. — Присядьте, — сказал Шелленберг, и Штирлиц сел на диван, проведя по лицу ладонью. Шелленберг ещё раз взглянул на него и вздохнул, хлопнув рукой по столу. — Кофе? Штирлиц посмотрел в ответ и тускло улыбнулся. — Лучше коньяку, — голос его звучал бесцветно. Шелленберг только хмыкнул и исчез в смежной комнате, появившись через минуту с двумя стаканами и бутылкой. Он сел рядом с ним на диван и сам разлил коньяк. От Штирлица сильно пахло табаком. От чёрной, в крестах, формы веяло подвальным холодом, сыростью и удушливым запахом чужого страха — запахом, который уже никогда и ничем было не выстирать. Именно поэтому Вальтер предпочитал костюмы — их можно было чаще менять, и этот ужасный подвальный запах не успевал приставать к ним так быстро. Штирлиц благодарно принял бокал и, не дожидаясь, выпил половину, запрокинув голову. Шелленберг последовал его примеру, на секунду блаженно прикрыв глаза. — Сильнее всего я терпеть не могу того, что в допросных всегда так пыльно и так холодно, — сказал Штирлиц через минуту, пусто глядя перед собой, — чёрт бы ещё с сыростью, но именно холода я отчего-то не могу терпеть. И он поёжился. Они помолчали. — Простите, бригадефюрер, — сказал Штирлиц после ещё одного глотка и медленно покачал головой, — сам не знаю, что говорю. — Ничего, — ответил Вальтер. За окнами ветер шатал из стороны в сторону голые деревья. В воздухе, в их молчании повисла невыносимая тяжесть, и у Вальтера сжалось сердце. Он посмотрел на Штирлица — они сидели очень близко, едва ли не плечом к плечу. Пальцы Штирлица крепко сжимали стакан, волосы на висках и затылке примялись из-за фуражки, плечи самую малость ссутулились. И Вальтер вдруг с необыкновенной силой сам ощутил всю его смертельную усталость. Вдруг, на одно короткое мгновение, он почувствовал себя близким к этому человеку. Молча сидящему рядом на диване и бессмысленно глядящему перед собой. Несколько секунд Вальтер заворожённо рассматривал его, будто пытаясь запомнить каждую деталь — и седеющие волосы на виске, и напряжённую шею, и неровно выбившийся из-под мундира воротник белой рубашки, и аристократичный профиль с поджатыми губами. Вальтер отставил стакан на подлокотник, а Штирлиц, словно очнувшись, разом допил коньяк и встал, чтобы вернуть бокал на стол. В его теле что-то напряжённо дёрнулось, и Вальтер не выдержал. Он встал следом, взял обеими ладонями его узкое лицо и поцеловал. Он был готов к чему угодно и уже сам мысленно обругал себя за поспешность, но Штирлиц вдруг ответил. Одной рукой он сжал его плечо, судорожно выдохнул и ответил. Его губы были сухими, и это сложно было назвать поцелуем, они просто замерли, деля дыхание. Вальтер почувствовал, как какой-то огромный груз разом свалился с его плеч. Даже задышалось легче, и холодный запах подвальной тревоги на миг пропал. Хватка на его плече постепенно ослабла, а поцелуй продолжился, медленный и усталый. Отстранившись, Вальтер слабо улыбнулся и обнял Штирлица за плечи. Этот жест показался ему до странности привычным. Так прошло некоторое время. Прижавшись друг к другу в молчаливом объятии, они просто стояли, не двигаясь и почти не дыша. Ветер за окнами продолжал выть и качать деревья. Вальтер представлял себе это совсем не так.

* * *

Они не говорили об этом, сделав вид, что ничего не произошло. Штирлиц на другой день появился в ведомстве, как всегда собранный и равнодушный; точно так же смотрел на Шелленберга, так же шутил с ним. Но прошло чуть больше недели, и Шелленберг снова поцеловал его.  На этот раз он притянул его к себе, крепко взявшись за лацканы пиджака. Он был настойчивее. А Штирлиц не стал сопротивляться. Он положил руки на талию Шелленберга, сначала почти нерешительно, а затем, когда тот сам прильнул к нему, сжал крепче.  Потом Штирлиц снова оказался на диване. А Вальтер — на его коленях. Штирлиц продолжал придерживать его за талию, целуя и разом ощущая приятную тяжесть чужого тела, шумное дыхание и запах одеколона и сигарет.  Шелленберг отстранился, упираясь руками в его плечи и глядя сверху вниз, почти с вызовом. Штирлиц посмотрел на его губы. Покрасневшие, мягкие, из которых нижняя была чуть пухлее верхней, что иногда придавало его лицу выражение капризное, как у ребёнка или у женщины. Вальтер улыбнулся, заметив его взгляд.  А Штирлиц почувствовал себя обречённым. Будто никогда ничего другого и не могло с ним случиться.  Он сам потянулся вперёд, крепко перехватив Вальтера обеими руками за талию и резко притянув ближе к себе. Тот самодовольно улыбнулся в поцелуй, погладив Штирлица по щекам.  А у Штирлица что-то внутри горело и жглось. Щёки его покраснели, тело всё разом обмякло и потяжелело — он чувствовал это, но ничего не мог сделать, и оттого совершенно растерялся. Конечно, он жил не совершенным монахом. Он превосходно умел контролировать собственное тело, по крайней мере думал, что умел. До этого момента. Такой предательской реакции от самого себя он вовсе не ожидал. Стало вконец стыдно, щёки ещё страшнее залило краской, а вместе с ними и уши. Неужели разучился? Что же с ним такое творится в последнее время? Впрочем, всё это пронеслось в его голове за пару секунд. Штирлиц никак не изменился в лице, стараясь ничем себя не выдать, когда Шелленберг, оторвавшись от его губ с чмокающим звуком, наконец слез и уселся рядом, придирчиво рассматривая своё творение. Штирлиц не знал, куда себя деть и впервые не мог отразить его взгляда. Он направил все силы на то, чтобы следить за дыханием. Кажется, ему удалось. Но Вальтер, поглядев на него с минуту, рассмеялся. Он поправил Штирлицу воротник, подтянул галстук. Тот постепенно пришёл в себя и почувствовал, как румянец сходит с щёк. — Штирлиц… — протянул Шелленберг, довольно улыбаясь. И помотал головой: передумал договаривать. Штирлиц тоже решил молчать. Был разгар рабочего дня, он зашёл к Шелленбергу всего на мгновение, чтобы отдать на подпись документы и уведомить про запланированные на сегодня встречи с агентами. Ближайшая из них, к слову, должна была состояться через полчаса. Штирлиц прикрыл глаза на секунду, окончательно трезвея. — Зайдёте ко мне вечером, как закончите? Шелленберг смотрел прямо ему в глаза. Рука его, поправив галстук, так и осталась перебирать пуговицы. От него пахло одеколоном и кэмэлом, и Штирлиц знал, что этот запах он будет носить на себе весь день. Это был провал.

* * *

Ему удалось не думать о Вальтере во время встреч с информаторами. Он почти забыл о нём, когда в перерыве заезжал к радистам.  Но в тот вечер он снова зашёл к нему в кабинет. И запах одеколона, сигарет и кофе, весь день фантомно сопровождавший Штирлица, поглотил его целиком.  И в тот вечер они стали любовниками. 

* * *

Шелленберг был совершенно непозволительно для начальника внешней разведки влюблён. Он даже не помнил, когда такое случалось с ним в последний раз. Но Штирлиц… Вальтер ни капли не жалел о провёрнутой им игре. Раз за разом раскалывать его, подбираться всё ближе и ближе, наблюдать за тем, как привычные равнодушие и холодность сыпятся с его лица, было сплошным удовольствием. И Шелленберг делал успехи.  Штирлиц больше не краснел так сильно и неожиданно, как в первый раз. Но сначала был до смешного зажат. Вальтер улыбался, щекоча пальцами его затылок, и шептал на ухо какие-то глупости об аскетической жизни.  Затем осмелел. Шелленберг и не заметил, как постепенно инициатива все чаще стала переходить к Штирлицу. Не ясно когда, но он научился целовать так, что у Вальтера подкашивались ноги, ловко расстёгивать пуговицы и быстрым сильным движением усаживать на стол.  И всякий раз он смотрел на него чуть мутным, но неизменно серьёзным и твёрдым взглядом. И у Вальтера от этой серьёзности, от властности захватывало дух. Штирлиц был красив. Вальтер обожал, обхватив ладонями, целовать его идеальное, строгое лицо: и тонкие губы, и щёки, жёсткие от бритвы, и аристократичный нос, и вечные морщины на лбу. Может быть, это было слишком. Но разве мог он что-то с собой поделать — тем более когда Штирлиц прикрывал глаза, шумно выдыхая, и на миг замирал в его руках?  Если это происходило в кабинете (по правилам прослушивающей аппаратуры в нём не было — по правилам, а на деле Вальтер знал, как и когда её отключить), и если у них оставалось немного времени после, то они молча курили. Штирлиц, всё такой же серьёзный и собранный, поправлял ладонью волосы, а Вальтер смотрел на него, перекинув ноги через подлокотник кресла. Затем они стали встречаться вне работы. Единственным хоть сколько-нибудь надёжным местом были их собственные дома. Иногда, чаще всего поздним вечером, когда Штирлиц отпускал прислугу, Вальтер приезжал к нему, оставляя машину за несколько улиц от дома. Он шёл, минуя свет фонарей и редкие горящие окна домов, прямо по лужам в дорогих туфлях, с блаженной улыбкой вдыхал ночной холодный воздух, дивясь собственной отчаянности. И чувствовал, как голова кружилась от этого воздуха, от крохотного глотка того, о чём он давно привык не воспоминать — свободы. Дом Штирлица был удивительно пустым, будто бы за столько лет он не успел толком обжить его. В его маленькой спальне были только одни серые стены, скрадывающий шаги ковёр и вечно занавешенные окна. А ещё идеально убранный стол, книжный шкаф и кровать — узкая, не слишком удобная для двоих. Но это не было проблемой.  Это не было проблемой, потому что, как только Шелленберг оказывался в мягком постельном белье, в руках Макса — сильных, осторожных, они будто бы действительно становились единым целым. По крайней мере, на несколько мгновений, пока Вальтер слышал лишь их сбитое дыхание и чувствовал только запах выстиранной ткани, в которую утыкался лицом.  Он и не знал, что так бывает. Потом дверь ванной хлопала за каждым из них по отдельности. Потом они пили кофе или вино, или и то и другое вместе. Иногда ужинали. Потом Шелленберг проделывал тот же путь и, возвращаясь к себе, приоткрывал окно машины, чтобы ещё хоть немного подышать этим особым сладким ночным воздухом. А Штирлиц оставался дома. Прежде чем лечь спать, он ещё долго курил. Или сидел за неубранным столом, схватившись руками за голову. А вскоре Шелленберг стал оставаться и на ночь. В одну из встреч он, сильнее обычного разнеженный и разморенный, сам того не заметив, уснул. А Штирлиц не стал его будить. Только принял ванну, достал для Вальтера халат, который сам не носил (халатов Штирлиц почему-то никогда не мог терпеть), положил его на стул у кровати и лёг рядом. И место для двоих нашлось.  Он никогда не жаловался на бессонницу, но в ту ночь ему было особенно, удивительно спокойно. Он заснул, ни о чём не думая, ни о чём не беспокоясь, слушая мягкое дыхание Вальтера рядом и чувствуя тепло его тела. Уже сквозь сон он почувствовал, что Вальтер, бессознательно продвинувшись ближе, прижался к его плечу щекой, своей мягкой кожей — она действительно была у него совсем нежная, белая. И Штирлиц услышал вдруг его настоящий запах, не смешанный с сигаретами, одеколоном или алкоголем — хотя и это было в нём тоже, потому что намертво склеилось с образом Вальтера, стало его частью. Почувствовав когда-нибудь запах кэмэла, Штирлиц вспомнил бы теперь только о Шелленберге. И вот он лежал в своей постели, которая впервые за много лет была отмечена теплом другого человека, лежал с закрытыми глазами, с убаюкивающей темнотой под веками — и на одно короткое мгновение почувствовал, что больше ничего на свете ему и не нужно.

* * *

Штирлиц всегда засыпал быстро. Шелленберг не мог этим похвастаться. Спал он в последнее время беспокойно, поэтому и предпочитал оставаться на ночь — эта постель и присутствие любовника действовали на него успокаивающе, и он хотя бы не видел снов. Часто, когда Шелленберг подолгу не мог уснуть, он, не включая лампы, приподнимал штору на окне, чтобы в комнату проникало немного света с улицы. Возвращался в кровать и смотрел на Штирлица. Лицо его даже во сне сохраняло серьёзность и задумчивость, будто бы он пытался разрешить какую-то тяжёлую задачу или что-то мучительно вспоминал. Волосы лежали уже не так идеально, губы, если он спал особенно крепко, чуть приоткрывались. Веки подрагивали. Вальтер прислушивался к еле различимому дыханию, пока его самого не начинало клонить в сон. Иногда он не мог сдержаться и, протянув руку, осторожно гладил по волосам усталую голову.  Он бы хотел встретить его при других обстоятельствах. Тогда, может, всё сложилось бы иначе. Всё было бы проще. Без тысячи условностей, уловок, полутонов, без работы, субординации, войны. Они бы познакомились в университете, на работе — какой угодно другой — в компании общих знакомых, ресторане, поезде, библиотеке. Вокруг падал бы снег или шумела листва.  Они бы жили в маленьком доме на окраине Берлина или, чёрт с ним, в городской квартире, или в двух соседних. Дни текли бы бесконечной медленной чередой, все до одного похожие. Они бы всё так же пили кофе, никуда не торопясь, курили бы не в комнате, а выходя на балкон и наблюдая за тем, как едут по улице автомобили и идут люди. На окнах бы не было чёрных штор, и солнечный свет будил бы Вальтера по утрам. Штирлиц выходил бы из ванной, с полотенцем, перекинутым через плечо, начисто выбритый, и улыбался бы ему. Раз в год они ездили бы на побережье. И воздух, этот пьянящий ночной воздух отчаянности и свободы был бы для Вальтера привычным.  Они прожили бы вместе долгую жизнь, и Вальтер умер бы первым. Обязательно. Он боялся, что окажется слишком слаб и просто тронется умом, если ему придётся пережить Штирлица. Это его совершенно не прельщало.  Хотя… Хотя, нет, конечно, нет. Если бы им и довелось встретиться при иных обстоятельствах — они бы, наверное, даже не обратили друг на друга внимание.

* * *

Однажды ночью Шелленберг неожиданно проснулся. Его разбудило какое-то странное предчувствие, и теперь он лежал, пытаясь понять, в чём дело, и различить что-нибудь в темноте. Рядом, спиной к нему, спал Штирлиц. Дыхание его было спокойно. Вальтер закрыл было глаза, чтобы снова постараться уснуть, но вдруг почувствовал, как Штирлиц заворочался на кровати. Затем послышались странные звуки, будто какое-то тихое ворчание. Штирлиц, не просыпаясь, перевернулся на спину, и Шелленберг распахнул глаза. Штирлиц разговаривал во сне. Сначала он что-то неразборчиво бормотал, но потом случилось нечто совсем странное. Его речь будто бы сломалась и изменилась, сделалась другой, и если сначала Вальтер просто не мог разобрать знакомых слов, то теперь… Теперь он заговорил на другом языке. Ошибки быть не могло. Шелленберг никогда не знал этого языка. Не знал, но мог отличить от любого другого, потому что слышал тысячу раз в диктофонных записях и сводках, которые он бесконечно просматривал с Гиммлером. Всё совпадало. Штирлиц, лежащий рядом с ним, он, Штирлиц, вдруг заговорил на этом языке. Сначала всё так же бессвязно, а затем несколько слов прозвучало вполне отчётливо. И с каждым словом у Вальтера всё глубже и ниже проваливалось сердце. Он приподнялся на локтях, да так и застыл. Штирлиц всё бормотал что-то, громче и громче, наконец почти вскрикнул — и замолк. Голова его несколько раз метнулась беспокойно по подушке, а потом тоже замерла. Он спал всё так же спокойно и крепко, размеренно дышал, будто ничего не случилось. С распахнутыми глазами, не в силах вздохнуть, Шелленберг смотрел на него. Комната снова погрузилась в абсолютную тишину — было слышно, как за стеной тикали часы. Сквозь приподнятую штору еле проникал свет уличного фонаря. Шелленберг взял себя в руки, подавив первый инстинктивный порыв разбудить Штирлица. Он всё продолжал смотреть на него. С недоверием и даже испугом, будто человек, лежавший с ним в одной постели, вдруг изменился до неузнаваемости. «Господи», — была его первая мысль, — «Господи, чёрт возьми, да ведь это провал.» Но нет — его лицо, освещённое тусклым лучом света, было всё так же задумчиво, губы всё так же беспомощно приоткрыты. Шелленберг подумал о том, что мог бы убить его прямо сейчас, вот так, хотя бы задушить — и его охватило холодом. Он отогнал эту мысль и медленно опустился на подушку, продолжая напряжённо вглядываться в темноту. Сковавший его холод постепенно сошёл, сердце стало биться спокойнее. Мысли неслись в голове одна за другой, и Шелленберг хотел было закурить, но подумал, что запах может разбудить Штирлица. Штирлица? Вальтер снова взглянул на человека рядом. Седеющие волосы, мягкие и растрёпанные. Трогательная морщинка между бровей. Смеженные ресницы. Шелленберг криво улыбнулся. Неужели это он его переиграл? Конечно, он подозревал его — иначе какой из него начальник разведки? Подозревал и в тайной работе на гестапо, и в контактах с союзниками, в частности, в связях с русскими, всё это он допускал; но того, что он и сам… Нет, этого Шелленберг даже не предполагал. Он об этом даже подумать не мог. Вальтер медленно покачал головой, и на губах его ещё сильнее обозначилась кривая улыбка. А может, всё вовсе и не так? Шелленберг зажмурил глаза. Он знал, что если уснёт сейчас, то назавтра всё представится ему совсем другим. Поэтому он схватился за ещё свежие воспоминания, пытаясь запомнить в подробностях каждую деталь. Как и что он говорил (Шелленберг не мог знать, поэтому пытался запомнить хотя бы звуки, очертания слов), насколько чётко и уверенно, как случился этот переход с немецкого на русский. Русский, чёрт возьми, да, это был русский. Такой непохожий, чуждый и одновременно привычный. Вальтер посмотрел на Штирлица — нет, этот язык совсем ему не подходил. Совсем. Но как? За всё время Вальтер слышал от него и самые отборные ругательства, и шутки, и неожиданные признания, слышал сбивчивый, бессвязный шёпот, бессознательный, вырывавшийся из груди вместе с самыми несдержанными стонами. Слышал и ни разу ничего не заподозрил. Тогда что случилось теперь? Что это было: игра сознания, злая шутка воображения, или тот случай, один на миллион, знакомый каждому разведчику и почти никогда ни с кем не случающийся? Штирлиц, не просыпаясь, повернул к нему голову. Вальтер подвинулся чуть ближе, рассматривая его лицо. Нет, подумал он, осторожно протянув к нему руку, мягко, едва ощутимо касаясь щеки, убирая со лба волосы. Нет, нет. Пожалуйста. Вальтер поджал губы, ощутив, как неожиданно сильно сжалось сердце. Они лежали близко-близко, так, что он слышал спокойное дыхание Штирлица. Только теперь он отчётливо осознал, как много на самом деле стал для него значить этот человек. И он почувствовал себя слабым. Собственной слабости Шелленберг не выносил. В ту ночь Вальтер ещё долго не мог заснуть. Он то ворочался в постели, то всматривался в потолок. И всё думал, думал о том, как же он мог допустить этот просчёт. Внутри чувство странного, инстинктивного почти собственничества смешалось с досадой проигравшего и ощущением, будто на его глазах что-то рассыпалось и выскользнуло из рук. Наконец он всё-таки уснул, но сон его был тревожен: больше всего Вальтер боялся пропустить, если Штирлиц заговорит вновь. Но Штирлиц тоже молчал.

* * *

Когда Вальтер проснулся утром, на кровати рядом с ним было пусто. В голове мгновенно восстановились события прошлой ночи, а затем промелькнул страх, но Шелленберг сразу отогнал его. Он провёл руками по лицу, пригладил волосы. Вставать не хотелось. Было ещё совсем рано: бледный, едва начинающий набирать силу солнечный свет просачивался в комнату. Штора на окне была всё так же наполовину поднята.  Вальтер пролежал так несколько минут, наслаждаясь тишиной и ленивым ходом мыслей. Эти утренние мгновения спокойствия были одними из немногих, которые никто не мог у него отнять.   Дверь открылась, впустив в комнату прекрасный запах кофе, а следом — Штирлица с двумя чашками.  Сердце ёкнуло при взгляде на него.  Он был в рубашке, расстёгнутой на одну пуговицу, причесавшийся и подозрительно бодрый. И улыбался совершенно по-домашнему.  Вальтер улыбнулся в ответ, приподнимаясь на локте.  — Доброе утро, — сказал Штирлиц почти весело. — Доброе, — ответил Вальтер осипшим ото сна голосом, прочистил горло и принял из рук Штирлица чашку. Он вдохнул живительный аромат, прикрыв на секунду глаза. — По какому поводу кофе в постель?  — Ничего особенного, — Штирлиц устроился рядом, прислонился к спинке кровати и снова улыбнулся, — просто я выспался.  Вальтер постарался отзеркалить его улыбку. — Сегодня ночью я удивительно крепко спал, — продолжил Штирлиц, поглядев на него, в глазах появилась знакомая искорка, — видимо, ваше присутствие оказывает на меня положительное влияние.  — Вот видите… даже в санаторий ехать не пришлось. Шелленберг произнёс это, задумчиво высматривая что-то в чашке, будто думал о другом.  Штирлиц поник, на лице обозначилась серьёзность. — Вам не спалось? — с беспокойством. Сердце едва не пропустило удар, но Шелленберг, конечно, ничем себя не выдал. — Нет, что вы, — он повернулся к Штирлицу, — я прекрасно себя чувствую. Едва успев договорить это, Вальтер зевнул. — Ясно, — и снова лицо его преобразилось. Вальтер обожал эти морщинки возле глаз, обозначавшиеся на лице от улыбки, — пейте кофе, остынет. И Вальтер сделал глоток, надеясь, что поток несущихся в голове мыслей остановится хоть на секунду. Они выпили кофе, позавтракали, Шелленберг вернулся в спальню, чтобы переодеться. Штирлиц курил, прислонившись к столу, и что-то рассказывал. Шелленберг, застёгивая запонки, то и дело бросал взгляд на его фигуру. Он чувствовал себя странно. Впервые в своей жизни он так долго находился в замешательстве. Запонка на правой руке всё никак не застёгивалась. Штирлиц потушил сигарету, подошёл к нему, неспешно, по-хозяйски взял Вальтера за руку и ловко расправился с застёжкой. Вальтер выдохнул и улыбнулся. Всё так же держа чужую руку в своей, Штирлиц поцеловал его — и Вальтер почувствовал этот вечный запах, запах кофе и сигарет. Как же он обожал этот запах. Как он любил его.

* * *

Весь день Шелленберг вёл себя как обычно, только, пожалуй, слишком огрызался на бедного адъютанта Генриха. Тому, конечно, было не привыкать, так что вряд ли он что-то заметил. Но мысли не оставляли Шелленберга ни на секунду. Он провёл с полчаса, сидя в одиночестве за столом и пытаясь вспомнить в подробностях всё то, что случилось ночью. Может, это всё работа? Стресс, дурная обстановка, допросы. Мало ли какую злую шутку может сыграть сознание под таким воздействием? И Штирлиц просто… что, просто? Стал заговариваться? Пачка кэмэла хрустнула. Какой же бред. А может, это ему показалось? Нет, он помнит, он был не пьян, не с ума же он сошёл… Сигарет оставалось две. Шелленберг хотел посмотреть в окно, но встретился взглядом лишь с чернотой штор. Дым медленно уплывал в высокий потолок. Как бы он ни напрягал память, перед мысленным взором всё расплывалось, он не мог восстановить точную картину, не верил сам себе и начинал раздражаться. С силой и злостью Шелленберг вдавил окурок в пепельницу. Самое страшное, самое отвратительное заключалось в том, что он ничего и не хотел вспоминать. А он должен был. Зацепиться хоть за что-нибудь, понять, узнать, выведать, раскопать, расколоть быстрее, чем это сделает кто-то другой. Шелленберг был обязан это сделать. Но Вальтер не хотел. Он мучительно не хотел ничего знать. Он был готов обмануть сам себя. Штирлиц не мог. Нет. Штирлиц… чёрт возьми, да как его вообще звали? Неужели всё это время Вальтер не знал даже его настоящего имени? Знал ли он тогда о нём хоть что-нибудь? Он знал, что кофе Штирлиц пьет без молока и сливок, никогда не запивая водой, а коньяк любит только армянский. Знал, что Шиллеру он предпочитает Гёте. Что бесконечно может смотреть на то, как падает за окном снег, и зиму вообще любит больше лета. Что иногда, когда погода портится и поднимается ветер, у него сильно болит голова. Что руки у него всегда тёплые, возле запястья есть шрам, а на плече — родинка. Знал, что засыпает он быстро и спит крепко, и больше всего любит час раннего вечера, когда солнце окрашивает в розовый верхушки сосен возле его дома. Это о нём знал Вальтер. Шелленберг докурил последнюю. Губы его дрожали.  Личное дело Штирлица лежало перед ним на столе. Он перевернул страницу, чтобы не смотреть на его лицо на фотографии. Вот он, у него в руках — идеальный момент. Той ночью специально для него открылась брешь в сложной, грандиозной системе, которую Шелленберг не видел полностью, но уже различал её очертания. Стоит только чуть копнуть, надавить, слегка, даже без особых усилий — и она сломается. Не этого ли он ждал? Вернее, конечно, не ждал, но ему выпал случай — один на миллион — о котором любой разведчик мог бы лишь мечтать. Чудо, если не меньше.  «Так давай же, Шелленберг», — раздался в голове голос. «Давай. Возьми дело в свои руки и выверни так, как нужно будет тебе. Ты превосходно это умеешь. Ты занимаешься этим полжизни. Решай».  Он перевернул лист обратно. Со страницы на него посмотрело спокойное чёрно-белое лицо.  «Решай», — голос стал громче. Перед глазами снова встала застрявшая в памяти картинка: ночь, пересекающий постель свет фонаря и разговаривающий по-русски Штирлиц. «Решай, Шеллеберг!» — крикнул голос. — Генрих! Его голос едва не сорвался. Адъютант появился на пороге, заведомо напуганный. Шелленберг медленно вздохнул и закрыл папку с делом обложкой вниз, мягко отодвигая на край стола. — Я оставил в машине пачку сигарет. Принесите… пожалуйста, — зачем-то выдохнул он. Генрих ретировался.  Шелленберга всегда раздражал слишком яркий свет ламп. Было обеденное время, но лампы горели здесь всегда — всё из-за зашторенных окон. Шелленберг встал, почувствовав во всём теле нервную тяжесть. Подошёл к окну, отодвинул пальцами штору.  Генрих действительно забрался в его машину, совсем ненадолго — сигареты у Вальтера всегда лежали на виду. Адъютант закрыл дверь, тщательно перепроверил и направился обратно к зданию.  Вальтер усмехнулся. Затем вздохнул. Из Генриха вышел бы толк. Если, конечно, ему не выпадет окончить свои дни лицом к бетонной стене, разделив участь его предшественников.  От этой мысли у Вальтера неожиданно сильно сжалось сердце. Он вдруг вспомнил Дитриха, как рассматривал его веснушки — и не обращал внимание на стеклянные глаза, смотревшие прямо на солнце. К горлу подкатила тошнота, и Вальтер крепко сжал подоконник. А ведь тогда ему было весело. Он пошутил и удивился, почему стоявший рядом Штирлиц даже не усмехнулся.  Вальтер резко повернул голову, посмотрев на лежащее на столе дело, так, будто с папкой что-то могло произойти. Сердце ощутимо билось, дыхание на секунду споткнулось, и он едва не вздрогнул, когда открылась дверь.  — Почему опять без стука?  Генрих сделал неуверенный шаг в комнату, в руке виднелась жёлтая пачка. — Бригадефюрер, я постучал… несколько раз. С вами всё в порядке? Брови его были нахмурены в беспокойстве. Вальтеру от этого сделалось ещё более тошно. Он взял пачку, тут же доставая сигарету. — Вы свободны. Генрих удалился опять. Шелленберг, бесцельно глядя в шторы, едва успел выкурить сигарету, как дверь снова открылась. — Чёрт возьми, мне вас стучаться научить?! — Кажется, бригадефюрер, вы сами как-то сказали, что мне сюда можно без стука. Теперь Вальтеру понадобилось больше выдержки, чтобы не вздрогнуть. — Извините, — он обернулся, улыбаясь, и сделал неопределённый жест рукой, — адъютанты. Штирлиц хмыкнул.  — Сигарету? — спросил Вальтер, обойдя стол и облокотившись на него, так, чтобы папку не было видно, хоть она и лежала обложкой вниз.  — Вообще-то, — Штирлиц взглянул на наручные часы, — уже половина второго.  На полсекунды Вальтер замер, а затем снова улыбнулся.  — Точно. Кофе. Что-то сегодня со мной творится, — он усмехнулся, проведя ладонью по лицу, — наверное, до сих пор не проснулся. Поставите?  — Конечно. — Штирлиц улыбнулся одними глазами, как умел только он. Вальтер посмотрел на морщинки, образовавшиеся на секунду вокруг его глаз, и что-то внутри заныло. Штирлиц ушёл в смежную комнату ставить кофе. Он давно прекрасно знал, что и где находится в кабинете Шелленберга. Знал даже слишком хорошо, и Шелленберга это никогда не пугало.  А сердце всё билось и билось.  «Решай, Шелленберг», — снова раздался в голове голос, — «Решай, Вальтер, решай».  — Вальтер! — раздался голос из комнаты, — где у вас… а, нет, прошу прощения! Нашёл!  Он оторвался от стола и снова посмотрел на папку таким взглядом, точно прицеливался. Улыбнулся самыми кончиками губ. И убрал её в нижний ящик стола, плотно его задвинув.