Вкус рома

      — Стирол, толуол, синильная кислота, аммиак, полоний, мышьяк, ацетон, селитра, хлор, фенол, смола, никотин… в твоих лёгких.       Глубоко затягиваюсь — огонь дожирает бумагу до фильтра в пару секунд, осыпается пеплом на джинсы. На уровне глаз пряжка ремня.       — Ну, у меня хотя бы эти лёгкие есть. — Осторожно поддеваю пояс брюк, выправляю рубашку, задираю ткань. Тушу сигарету о кожу. Мышцы весьма натурально вздрагивают, сверху слышится свист втягиваемого через сжатые зубы воздуха. — Качественная бионика.       — А если бы это было настоящее тело?       — Ты и так умеешь? — спрашиваю без любопытства — давно потерял интерес к открытию его новых талантов. Аккуратно заправляю рубашку обратно, провожу ногтём по металлу пряжки. — Понизь восприимчивость к боли. На ласки я сегодня не настроен.       — Тонкая калибровка требует времени, ты же знаешь.       — С чего бы мне это знать?       — Грубая снизит чувствительность во всех аспектах.       — Значит, потерпишь.       Встаю с заплёванных, заблёванных и обильно присыпанных мусором ступенек. Отряхиваю задницу, нащупываю в кармане куртки мятую пачку, закуриваю следующую. Только теперь решаюсь взглянуть на его лицо. Глотаю дым, забывая выдохнуть.       Потерплю сегодня, видимо, всё-таки я. Расщедрюсь на прелюдию. Если удержу первый порыв и не счищу ему кожу до костей об асфальт, конечно.       — Нравлюсь?       — Очень. — Глаза щипет от сигаретного дыма — смаргиваю слёзы, отворачиваюсь. Голос грубеет в тщетной попытке замаскировать предательскую дрожь. — Пошли уже.       Выбранная им квартира, по местным меркам, едва ли не верх роскоши. Отмечаю краем сознания ширину кровати, концентрируюсь на запоминании пути экстренного отхода. О прослушке не беспокоюсь — он просканирует пространство быстрее и качественнее. Разливаю по бокалам ром.       — Новая стрижка?       Хорошо. Значит, помнит старую.       — Какой процент памяти утерян при этом переносе?       — Несущественный.       Ром знакомо обжигает гортань. Он начинает раздеваться — неторопливо, обстоятельно, превращая банальный процесс избавления от одежды в поистине священное действо. Рад был бы не смотреть, но удержаться невозможно. Что я люблю любоваться им обнажённым в контровом неоновом свете заоконных вывесок, он тоже не забыл.       — Каким было наше второе свидание?       Все черты, особенности и изъяны воспроизведены с поразительной точностью. Предположительно. В конце концов, за шесть лет и в моей памяти могли появиться пробелы.       — У нас никогда не было свиданий.       Киваю — ответ правильный. Ставлю бокал на стол.       На ощупь кожа неотличима от настоящей — проминается под давлением пальцев, розовеет после шлепка, покрывается мурашками от лёгкого дуновения. Пахнет ладанным дымом, подвядшей сливой и фиалкой.       — Классный парфюм.       Им не пахнет. Но меня это уже не отторгает. Привык.       На вкус… Синтетика безвкусна. Поэтому на языке по-прежнему чувствуется ром.       — Знал, что ты оценишь.       Губами обхватываю головку, вытягиваю ладонь, не отрывая взгляда от гладкого лобка с имитацией недавнего бритья. После минутного интенсивного насаживания ртом на член и шорохов вперемешку с хриплым дыханием мне на руку выдавливается лубрикант.       Мышцы неохотно поддаются, впуская два пальца сразу. Сжимают девственно-туго. Он морщится — ну, я ведь предупреждал. Остатки смазки вытираю о его бедро.       — Порвёшь…       — Заимеешь новое, тебе нетрудно.       Это мне свою тушку приходится беречь — запасной не обзавёлся, сознание на сервера не перенёс, подохну, так с концами. Он умирал… сколько?       Шесть смертей. Шесть трахнутых временных вместилищ для разума. Титан костей, провода вен, мотор сердца, жёсткий диск мозгов, полая тридцатисантиметровая трубка, заканчивающаяся запаянным концом, вместо прямой кишки. Всё равно что силиконовой кукле присовывать.       Поначалу у меня от подобных мыслей падал. Сейчас продолжаю размеренно вбиваться до звонких шлепков яиц по заднице. Вытаскиваю, додрачиваю нам обоим, обхватив два члена разом. Задумчиво слизываю капли с пальцев…       Громко и искренне смеюсь.       — Блядь, серьёзно? Клубника?       Шесть трахнутых временных вместилищ для разума, но аналог спермы с фруктовым ароматизатором я жру впервые. В сочетании с горечью спермы натуральной — редкостная гадость.       Отхожу, чтобы взять сигареты и приоткрыть окно.       — Узнал, кто следующий попытается меня стереть?       — Да. — Сплёвываю в пустой бокал. Отхлёбываю из бутылки в надежде избавиться от синтетического привкуса ягод. — Я.       Будто бы небрежно прислоняюсь к подоконнику и стряхиваю пепел на дорогой ковёр. Замираю в ожидании его ответа. Ветер холодит разгорячённую кожу и опавший, влажный от смазки член. Фильтр липнет к пальцам.       Он недоверчиво щурится и недовольно кривится.       — Где ты прокололся?       Молчу — оправдаться мне нечем. Я ведь далеко не лучший. Первоклассный образец посредственной серости, нужной лишь для того, чтобы оттенять величие настоящих спецов. Гожусь для несложной работёнки, и только. Незаметен, неопасен, в меру оптимистичен и в меру недоволен своим существованием.       Идеален, чтобы добывать сведения, не вызывая подозрений, и передавать ему. И совершенно не подходящ для задачи устранения столь могущественного противника.       — Кто заказчик?       Жалею, что не остался в постели с ним. Что отодвинулся, встал, отдалился. Что не могу сейчас лениво вырисовывать узоры на его груди, нарочно задевая соски… Соскучился по нему до безумия, до комка в горле и усталого выдоха.       — Не догадываешься?       — Нет. У меня много врагов.       Возвращаюсь к кровати. Наклоняюсь, тянусь к губам за поцелуем — он отворачивает голову. Усмехаюсь.       — Брезгуешь?       И при жизни брезговал, зато с наслаждением кончал мне в глотку и смотрел, как судорожно дёргается кадык, когда я пытаюсь проглотить всё до последней капли и не подавиться.       Ублюдок хренов.       Люблю его.       Настоящий я не справлюсь. Но справится я-прошлый, сохранённый именного для этого момента. Ещё не свыкнувшийся, не смирившийся, испытывающий отвращение при виде другого тела. Отказывающийся считать это другое тело им.       Глажу его по щеке, завожу руку за ухо и касаюсь контактов, одновременно активируя программу в своём мозгу. Парю в невесомости, темноте и спасительном незнании. Падаю обратно в свет.       Вижу распластанное поверх одеяла неподвижное тело с потёками смазки на бёдрах и спермы — на животе. Широко распахнутые от изумления глаза, лишённые блеска. Открытый, наверное, для попытки образумить, рот.       Жалею, что не настоял на прощальном поцелуе. Бэкапы стёрты, сознание полностью выжженно… Теперь он ко мне не вернётся.       Целую сейчас.       Если забуду, что сам дал тебе ключ доступа, — значит, время пришло.       К рому и химозной клубнике примешивается соль.