Сквозь ливень

      Утро в институте для Йеджи всегда начиналось одинаково: она залетала в аудиторию за две минуты до звонка, громко смеясь над какой-то шуткой подруг, с распущенными волосами и стаканом ледяного американо в руках, и каждый раз натыкалась на взгляд Сынмина.       Он уже сидел на своем месте. Идеально выглаженная рубашка, тетрадь открыта на нужной странице, ручка лежит параллельно краю стола. Сынмин медленно отрывал глаза от учебника, смотрел на её растрепанный вид, на капли конденсата, стекающие со стакана на пол, и издавал тот самый звук:       — Тц, — короткий цок языком.       Она опять пришла создавать хаос.       Йеджи в ответ лишь демонстративно закатывала глаза так сильно, что, казалось, могла увидеть собственный мозг. Она усаживалась как можно громче, специально задевая его сумку своей, и шептала подругам, но так, чтобы он слышал:       — Меня сейчас стошнит от запаха этого альфы.       Его правильный, сводящий с ума аромат феромона с нотами чёрного чая, действительно действовал на неё слишком сильно. Он вскруживал голову, пьянил сильнее алкоголя и почему-то заставлял сердце колотиться чаще. Запахи других альф подобным образом не действовали на Йеджи, и потому Сынмин раздражал её ещё сильнее.       Самое интересное начиналось на семинарах, когда Сынмин начинал отвечать с цитатами из параграфов и ледяным спокойствием, а Йеджи не могла удержаться:       — Если рассматривать экономическую модель этого периода, мы увидим четкую деградацию рыночных отношений, — отвечал он со своего места на всю аудиторию, когда услышал тихий, недовольный шепот.       — Мы видим только то, что у кого-то слишком много свободного времени на зубрежку, — буркнула она себе под нос.       Сынмин на мгновение замолк. Его челюсть едва заметно сжалась, а пальцы крепче стиснули ручку. Он не отрывал взгляда от тетради, но его голос во время ответа становился немного холоднее.       Йеджи в такие моменты театрально вздыхала, откидываясь на спинку стула, и громко шелестела оберткой от жевательной резинки.       В коридорах института их война продолжалась на уровне жестов.       Если они сталкивались в дверях, Сынмин замирал, как скала, не собираясь уступать дорогу неорганизованной омеге, а Йеджи, вместо того чтобы обойти, вызывающе вскидывала подбородок, обдавая его ароматом своей дерзкой вишни, и ждала, пока он первым сделает шаг в сторону.       — Парфюм слишком приторный, — бросал он, проходя мимо. — Отвлекает от учебы.       — А твой запах крепкого чая поднимает мне давление и вызывает мигрень, — парировала она.       Правда была в том, что Сынмин знал её расписание наизусть, а Йеджи всегда точно знала, в какой части библиотеки он сидит, чтобы знать, куда точно не стоит идти, хотя ноги почему-то всегда вели её именно в тот читальный зал.       За окнами аудитории небо окончательно почернело. Сынмин ненавидел такую погоду — она делала запахи слишком тяжелыми, а людей слишком суетливыми. Он сидел на последней парте, методично перелистывая страницы конспекта и стараясь не смотреть в сторону первого ряда.       Там, в окружении своих подруг, сидела Йеджи.       Их вражда в группе была чем-то вроде местного аттракциона. Если Сынмин был воплощением дисциплины, холодного рассудка и вежливости, то Йеджи была стихийным бедствием. Она была яркой, дерзкой омегой, чьи феромоны с нотками дикой вишни заставляли его внутренние инстинкты альфы нервно дергаться.       — Хватит прожигать мою спину взглядом, Ким, — не оборачиваясь, бросила она, поправляя волосы.       — Я смотрю на часы, Хван, — сухо отозвался Сынмин, не поднимая глаз. — Твоя привычка занимать собой всё пространство мешает мне существовать.       Их неприязнь длилась уже давно. Это не была ненависть, от которой хочется сжечь всё вокруг, это было ежедневное, однообразное раздражение, ставшее для группы своего рода фоновым шумом.       Через час стало ясно: домой никто не уйдет. Объявление по громкой связи было коротким: из-за аномального ливня дороги вокруг кампуса размыло, а единственный мост перекрыли в целях безопасности. Студентов попросили оставаться в здании института до утра.       В коридорах воцарился хаос, но Йеджи быстро потеряла Сынмина из вида. Ей было всё равно — по крайней мере, она так себе говорила. Однако спустя пару часов, когда толпа на первом этаже немного утихла, она почувствовала неладное. Среди всех студентов не было только одного, и именно из-за него Хван ощутила тревогу.       Она сообщила подругам, что ненадолго отойдёт и вышла на безлюдную лестницу — все студенты сейчас находились на первом этаже, а остальные пустовали. Воздух в коридоре третьего этажа изменился - это Хван почувствовала сразу. Он стал густым и терпким. Запах чёрного, крепкого чая, обычно едва уловимый от Сынмина, теперь буквально сбивал с ног, становясь агрессивным и горячим.       — Ким? — неуверенно позвала Йеджи, толкая дверь в одну из аудиторий, откуда ощущала почти осязаемые феромоны альфы.       В кабинете было темно, только всполохи молний на мгновение освещали ряды парт. В самом углу, на полу, сидел Сынмин. Его обычно безупречный пиджак был отброшен в сторону, верхние пуговицы рубашки вырваны, а пальцы судорожно вцепились в края старого стола.       Он тяжело, хрипло дышал. Когда Йеджи сделала шаг вперед, он вскинул голову. Его глаза, обычно спокойные и умные, сейчас горели чернотой, зрачки расширились почти на всю радужку.       — Уходи, — прорычал он, и этот звук больше походил на вибрацию, чем на человеческую речь. — Хван, убирайся отсюда. Сейчас же.       — Что случилось? — она сделала несколько нерешительных шагов подходя ближе и внимательно осматривая однокурсника, когда вдруг осознала: — У тебя гон? Сейчас?       Ким лишь что-то невнятно промычал, стараясь отвлечься от омежьего, приближающегося феромона.       — Твой запах… он меня убивает, — произнёс он еле слышно. — Уходи, пока я еще соображаю.       Он всегда был таким сдержанным. Самоконтроль был его религией, поэтому видеть его сейчас уязвимым, раздираемым первобытными инстинктами, было почти больно.       Йеджи знала, что должна уйти. Это было бы логично — всегда нужно уходить от альфы, если у него начался гон, но вместо этого она сделала шаг к нему, чувствуя, как её собственный омежий инстинкт откликается на чужую беду, заставляя сердце биться чаще.       — Ты не справишься сам, — тихо сказала она. — Из-за дождя мы надолго здесь застряли.       Сынмин издал приглушенный стон, пряча лицо в ладонях. Он не хотел, чтобы именно она видела его таким.              Йеджи решительно заперла дверь на засов. Глухой щелчок прозвучал в тишине кабинета, отрезая их от всего мира и оставляя один на один с бушующей стихией — как за окном, так и внутри.       Она медленно повернулась к Сынмину. В полумраке его фигура казалась изломанной. Он сидел, прислонившись спиной к стене, подтянув колени к груди, и его била крупная, неестественная дрожь. Рубашка, разорванная на груди, обнажала напряженные мышцы шеи и ключиц, покрытые мелкой испариной.       Воздух в кабинете стал настолько густым, что его, казалось, можно было резать ножом. Запах чёрного чая, обычно холодный и отстраненный, теперь превратился в обжигающий, давящий и сводящий с ума. Он забивал легкие Йеджи, проникал под кожу, заставляя её собственную омежью сущность трепетать от инстинктивного страха и дикого, неправильного притяжения.       — Хван… — его голос был больше похож на рычание зверя, попавшего в капкан. — Уходи. Это не шутки.       Он поднял на неё глаза. В его взгляде не было привычного презрения или холода. Там была животная жажда и отчаянная попытка сохранить остатки рассудка.       — Я не уйду, — тихо, но твердо сказала Йеджи. Её сердце колотилось в груди, как сумасшедшее, но она сделала шаг вперед. — Ты сойдёшь с ума, если ты не перестанешь сопротивляться.       Сынмин издал рваный, мучительный стон и с силой ударился затылком о стену.       — Здесь повсюду твой запах вишни, — с трудом проговорил альфа. — Уходи, пока я еще помню твое имя.       Йеджи замерла. Эти слова, сказанные им — сдержанным, холодным Сынмином, прозвучали как признание в капитуляции. Он, постоянно контролирующий всё и вся, сейчас стоял на грани потери себя, и причиной этому была она.       Она сделала еще один шаг, опускаясь на колени в паре метров от него в зоне опасной близости.       — Сынмин, посмотри на меня, — её голос дрожал, но она старалась говорить спокойно. — Не борись с этим. Это просто инстинкты. Давай просто переждем первую волну.       Он медленно повернул голову к ней. Вздох, еще один тяжелый, хриплый вздох. Его взгляд скользнул по её лицу, по шее, задерживаясь на ключицах. Йеджи почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. В его глазах читалось голодное, животное желание, которое он больше не мог скрывать.       — Ты не понимаешь, — каждый вдох давался ему с трудом, он чувствовал, как сознание затуманивается. — Это гон. Я не контролирую себя, — альфа даже говорил с большим трудом. — Если ты останешься, я могу сделать тебе больно.       Его слова были наполнены отчаянием. Он всегда презирал её за импульсивность, а сейчас умолял её о благоразумии. Сынмин, даже находясь на грани потери рассудка, пытался защитить её от самого себя. И это тронуло Йеджи сильнее, чем любая его холодная вежливость.       — Я знаю, что если уйду, тебе будет гораздо хуже, — тихо отозвалась она с пониманием.       Во время гона альф разрывало от боли. Это неконтролируемое животное желание сводило их с ума в буквальном смысле, и если рядом не оказывалось омеги, многие просто срывались и вредили невинным людям.       Ким жалобно простонал. Его тело била крупная дрожь.       — Твой запах вишни сводит меня с ума, — прохрипел он, не в силах посмотреть на омегу. — Я не хочу быть тем, кто…       Сынмин не договорил, сжимаясь в комок. Он чувствовал, как его сущность рвется наружу, требуя заявить права на эту омегу, которая подошла так близко. Однако его человеческая часть, та, что помнила о морали, о приличиях, о том, что перед ним Йеджи, изо всех сил пыталась удержать поводок.       Хван видела, как напряжены его мышцы, как судорожно сжимаются его пальцы на ткани джинсов. Она видела его страх — не страх перед ней, а страх за неё.       — Сынмин, посмотри на меня, — её голос был мягким, успокаивающим, совсем не похожим на её привычный дерзкий тон.       Он медленно поднял голову. Взгляд янтарных глаз был полон мольбы и дикого голода. Ким был похож на загнанного зверя, который ждет удара, но вместо него видит протянутую руку.       — Ты очень сильный. Всё будет хорошо, я просто буду рядом, — произнесла Йеджи, натягивая губы в еле заметной улыбке.       Она видела, как в его глазах вспыхнула борьба. Инстинкт требовал броситься на омегу, но её слова, её спокойствие, её добровольное решение остаться — всё это дало ему крошечную, но такую необходимую опору.       — Я… — его голос сорвался, — я не знаю, сколько смогу…       — Столько, сколько нужно, — перебила Йеджи, протягивая руку и касаясь коленки альфы. — Я не боюсь тебя, Сынмин. Не сейчас.       Он посмотрел на её протянутую ладонь, потом снова в её глаза. Впервые за все время их знакомства, Йеджи увидела в его взгляде не презрение, не холод, а бесконечную, мучительную благодарность.

***

      Прошел час, а может быть, вечность. В пустой аудитории время превратилось в густую, липкую субстанцию, пропитанную запахом чёрного чая.       Сынмин больше не сидел. Он буквально вжимался в угол, его пальцы впились в собственные предплечья так сильно, что на коже проступали багровые пятна. Его дыхание превратилось в серию рваных, клокочущих звуков. Альфа внутри него больше не скулил — он ревел, требуя подчинения, требуя обладания, требуя, чтобы эта омега, пахнущая спелой вишней, наконец стала его.       — Йеджи, уходи… — это была уже не речь, а хрипота. — Я больше не вижу тебя… Только чувствую запах. Уйди, пока я не…       Он резко дернулся, ударившись затылком о стену, и зажмурился. Его челюсти были сжаты так сильно, что, казалось, зубы вот-вот раскрошатся. Сынмин боролся с собой до последнего, до последней капли воли, не желая превращаться в то животное, которое так презирал в других альфах.       Йеджи сидела напротив на коленях, наблюдая за этой агонией. Её собственное тело предательски дрожало. Биологический отклик на гон сильного альфы был оглушительным: внутри неё всё сжималось в сладком предвкушении, а инстинкты твердили, что она должна подчиниться. Но разум видел Сынмина — гордого, сдержанного альфу, который сейчас буквально разрывался на части, чтобы не обидеть её.       И в этот момент её неприязнь окончательно испарилась, оставив место странной, болезненной нежности. Она поняла: если она сейчас не возьмет ситуацию в свои руки, он либо сойдет с ума от боли, либо возненавидит себя за потерю контроля.       Она придвинулась ближе. Почти вплотную. Жар, исходящий от него, обжег ей кожу даже через одежду.       — Посмотри на меня, — шепотом попросила она.       Он открыл глаза. Это были глаза зверя — золотые, дикие, лишенные человеческого проблеска. Он оскалился, инстинктивно подаваясь назад, боясь самого себя.       — Не трогай меня… — прохрипел он, но его голос сорвался. — Не надо.       Вместо того чтобы отстраниться, Йеджи медленно, уверенно протянула руки и обхватила его лицо ладонями. Его кожа была огненной и влажной от пота. Сынмин вздрогнул, как от удара током, его руки судорожно вцепились в её запястья, готовые отбросить её в сторону, но он замер.       Она подалась вперед, сокращая последние сантиметры между ними. Её пальцы зарылись в его спутанные волосы на затылке, слегка потянув, заставляя его поднять голову выше.       — Сынмин, — её голос стал глубоким, вибрирующим от её собственного напряжения. — Тебе не нужно больше бороться. Позволь мне помочь.       И прежде чем он успел вытолкнуть очередное «уходи», Йеджи сама приникла к его губам.       Это не был нежный поцелуй из романов. Это было столкновение двух стихий. Как только её губы коснулись его, плотину прорвало. Сынмин издал утробный, низкий звук — нечто среднее между стоном облегчения и рыком, и его руки, до этого сжимавшие её запястья, переместились на её талию, сминая ткань одежды и притягивая её к себе так резко, что у Йеджи перехватило дыхание.       Весь его самоконтроль, вся его ледяная вежливость и сдержанность рухнули в одночасье, сгорая в пламени его гона и её внезапной, острой страсти.       Сынмин, который секунду назад отталкивал её, теперь вцепился в неё так, словно Йеджи была единственным плотом в бушующем океане. Его руки, широкие и горячие, сгребли её в охапку, сминая ткань женской блузки и прижимая омегу к себе с такой силой, что она физически ощутила каждый удар его бешеного сердца.       — Йеджи, — мучительно произнёс он. — Я не смогу остановиться.       В его глазах всё еще теплилась последняя искра человеческого сознания, отчаянная попытка дать ей последний шанс сбежать, но Йеджи видела, как ходят желваки на его скулах, как расширяются его ноздри, жадно впитывая аромат её шеи. Она сама чувствовала, как по её венам разливается густой, сладкий жар.       — Не останавливайся, — выдохнула она, запуская пальцы в его волосы и слегка оттягивая их назад, заставляя его открыть шею.       Этот призыв окончательно добил его самоконтроль. Сынмин издал низкий, вибрирующий рык, который отозвался дрожью где-то внизу живота Йеджи. Его губы, до этого сухие и напряженные, стали требовательными. Он не просто целовал её, он заявлял свои права, жадно и собственнически, словно пытался запечатать её вкус в своей памяти навсегда.       Ким повалил омегу на холодный линолеум пола, но тут же подложил свою ладонь под её затылок, инстинктивно оберегая даже в порыве безумия. Тяжесть его тела была ошеломляющей. Сынмин, всегда казавшийся таким утонченным и правильным, сейчас ощущался как чистая, концентрированная мощь.       Его губы переместились к её уху, обжигая кожу дыханием.       — Твой запах так давно сводил меня с ума, — он запнулся, прикусив мочку её уха, отчего Йеджи невольно выгнулась навстречу. — Я ненавидел этот запах, потому что он не давал мне спать. Ты изводила меня. Каждый день.       — Значит, мы квиты, — прошептала она, её пальцы судорожно расстегивали оставшиеся пуговицы на его рубашке. — Потому что твоя идеальность бесила меня не меньше.       За окном громыхнуло так, что стекла в рамах зазвенели, но для них двоих мир сузился до размеров этого кабинета. Сынмин уткнулся лицом в изгиб её шеи, там, где пульсировала жилка, и замер на мгновение, борясь с желанием оставить метку.       Он тяжело дышал, его лоб упирался в её плечо.       — Йеджи… — прохрипел Ким, и в этом звуке было столько уязвимости, что у неё перехватило дыхание. — Пожалуйста, не уходи от меня утром.       Это была не просьба альфы в гоне. Это была просьба парня, который скрывал свои чувства за маской холодности слишком долго.       В ту секунду, когда Йеджи сама притянула его для поцелуя, последние крупицы цивилизованного Сынмина окончательно сгорели. Его рык, низкий и вибрирующий прямо в её грудную клетку, был звуком капитуляции разума.       Он перехватил инициативу мгновенно. Его руки, широкие и сильные, скользнули от её лица вниз, сминая ткань блузки, а потом остановились на талии, припечатывая её к холодному полу. Контраст между ледяным линолеумом и обжигающим жаром его тела выбил из легких Йеджи остатки воздуха.       Сынмин больше не был тем парнем, который методично записывал лекции. Сейчас он был хищником, который наконец нашел то, что искал годами. Его губы метались по её лицу, оставляя влажные, горячие следы, пока не нашли пульсирующую точку на шее. Запах вишни здесь был невыносимо концентрированным, сладким, сводящим с ума.       — Я хочу… — несдержанно произнёс Ким. — Я сейчас просто…       Он не договорил, впиваясь зубами в мягкую кожу плеча — не до крови, но достаточно сильно, чтобы оставить четкий, горящий след. Это было предупреждение, это было клеймо. Йеджи вскрикнула, но не от боли, а от дикой, первобытной искры, прошившей её насквозь. Она до боли сжала его плечи, чувствуя, как под пальцами перекатываются напряженные мышцы альфы.       Сынмин действовал порывисто, почти грубо, ведомый лихорадкой гона. Он сорвал мешающую ему рубашку, и Йеджи впервые увидела его таким — мощным, рельефным, окутанным жаром.       Он навис над ней, тяжело дыша, и его янтарные глаза буквально впивались в её зрачки. В этом взгляде было всё: многомесячное подавленное желание, ярость от того, что она так долго была недосягаема, и абсолютное, тотальное обожание.       — Ты всегда смотрела на меня так, будто я пустое место, — снова горячий шепот. — Посмотри на меня сейчас, Хван. Видишь, что ты со мной сделала?       Он схватил её руки и прижал их к своей груди, туда, где сердце колотилось с частотой отбойного молотка. Йеджи чувствовала этот бешеный ритм и понимала — она победила его холодность, но проиграла его страсти.       Сынмин больше не сдерживался. Его ладони жадно исследовали каждый изгиб её тела, словно он пытался выучить её наизусть за один день. Каждый его вздох был пропитан её запахом, каждый её стон в его губы заставлял альфу внутри торжествующе выть.       Йеджи выгибалась под ним, отвечая на каждый его выпад с той же дерзостью, с которой спорила на парах. Она доминировала в этом моменте, заставляя его, этого безупречного отличника, терять остатки гордости и умолять о большем.       В какой-то момент он зарылся лицом в её ключицы, содрогаясь от мощной волны жара. Сынмин был на пределе. Он уткнулся лбом в её плечо, и Йеджи чувствовала, как его зубы выстукивают дробь, а всё тело натянуто, словно струна, готовая лопнуть в любую секунду. Его пальцы, впившиеся в её бедра, дрожали от сумасшедшего усилия, чтобы не сорваться, не взять её силой, не разрушить ту хрупкую границу, которую он выстраивал годами.       Его сущность выла от голода, но человеческая часть Сынмина всё еще пыталась быть правильной. Это зрелище его добровольной пытки ради её безопасности отозвалось в Йеджи острой вспышкой жара.       Она не стала больше ждать.       Её рука, уверенная и теплая, скользнула вниз, заставляя Сынмина задохнуться на полуслове. Йеджи расстегнула его джинсы, а когда коснулась налитого кровью члена альфы, Ким издал звук, который она никогда не забудет — смесь рыдания и торжествующего рыка. Его глаза закатились, а спина выгнулась дугой, когда Йеджи начала медленные, ритмичные движения, помогая ему справиться с тем невыносимым давлением, которое принес гон.       — Смотри на меня, Сынмин, — приказала она, и её голос был пропитан омежьей властью, которой он не мог сопротивляться.       Он открыл глаза. В них плескалось самое настоящее безумие. Вид Йеджи, растрепанной, с пылающими щеками и решительным взглядом, которая так открыто и смело ласкала его, стала последней каплей. Его самоконтроль, его гордость, его цивилизованность — всё это рухнуло, как карточный домик от урагана.       Он больше не мог быть зрителем своей агонии.       — Хватит, — прорычал он, перехватывая её руку и прижимая её к полу над головой.       Его движения стали молниеносными, лишенными всяких сомнений. Он резко потянул её на себя, и полностью избавил от одежды. В его взгляде больше не было просьбы — только абсолютное, животное требование.       Сынмин вошел в неё одним мощным, сокрушительным толчком.       Йеджи вскрикнула, запрокинув голову, и её крик утонул в раскате грома за окном. Это было слишком: слишком горячо, слишком глубоко, слишком правильно. Сынмин замер на мгновение, его мышцы превратились в камень, а лицо исказилось в экстазе, который граничил с мукой. Он чувствовал, как её нутро обволакивает его, как она подстраивается под него, принимая полностью.       А затем ритм сорвался в безумие.       Сынмин двигался в омеге с животной яростью, выбивая из неё стоны, которые больше походили на бессвязные мольбы. Он зарылся лицом в изгиб её шеи, жадно кусая и зализывая кожу, помечая её своим запахом, своим телом, своей сущностью. В эту минуту в пустом кабинете не было отличника Сынмина и дерзкой Йеджи. Были только два существа, связанные древним инстинктом и небывалой, ослепляющей страстью.       Гон взял свое, и Сынмин, ведомый этой силой, наконец-то позволил себе принадлежать этой омеге так же сильно, как он хотел, чтобы она принадлежала ему.       Сынмин, ведомый лихорадкой гона, действовал на инстинктах, которые он так долго и тщетно пытался подавить. Каждый его толчок был на грани — отчаянный, глубокий, собственнический.       Йеджи чувствовала, как её сознание рассыпается на тысячи ярких искр. Она впилась ногтями в его широкую спину, оставляя рваные следы, и тянула его на себя, требуя ещё больше этой животной близости. Её стоны срывались на хрип, сплетаясь с его тяжелым, звериным дыханием.       — Моя Йеджи, — сорвалось с его губ, и это было первое осознанное слово за долгое время, произнесенное с такой надрывной нежностью, что у омеги закололо в глазах.       Финал наступил внезапно и ослепительно. Сынмин замер, его мышцы задрожали от запредельного напряжения, и он с тихим, утробным рыком уткнулся ей в шею. Он успел вытащить член до того, как завяжется узел, и в этот момент его сущность наконец нашла покой. Волна обжигающего удовольствия накрыла их обоих, выбивая землю из-под ног и заставляя мир вокруг окончательно исчезнуть.       Когда пульс начал медленно приходить в норму, Сынмин не отстранился. Напротив, он навалился на неё всем своим весом, тяжело дыша ей в плечо, словно всё еще боясь, что она исчезнет, если он ослабит хватку. Гроза за окном начала стихать, сменяясь мерным шумом дождя.       Ким медленно поднял голову, и Йеджи увидела, как золото в его глазах гаснет, уступая место привычному темному шоколаду, но теперь в этом взгляде не было холода. Там была растерянность, перемешанная с глубоким, искренним обожанием.       — Я… — он запнулся, осторожно убирая прилипшую прядь волос с её лица. Его пальцы всё еще подрагивали. — Я не должен был.       Йеджи, всё еще тяжело дыша, слабо улыбнулась и накрыла его ладонь своей.       — Ты сейчас снова включишь своего «отличника-зануду» и начнешь извиняться за то, что мы оба этого хотели? — её голос был тихим и охрипшим, но в нем проскользнула привычная искорка дерзости.       Сынмин замер, а затем издал короткий, хриплый смешок — первый настоящий смех, который она слышала от него за все годы учебы. Он прижался своим лбом к её, закрывая глаза.       — Нет, — выдохнул он. — Извиняться я не буду, но я понятия не имею, как мне завтра смотреть на тебя в аудитории и делать вид, что я всё еще тебя недолюбливаю.       — У тебя всё равно не получился, — прошептала она, притягивая его для короткого, уже спокойного и мягкого поцелуя. — Ты оставил на мне метку.       — Да, прости.       — Обещал же, что не будешь извиняться.       Сынмин накрыл её своим пиджаком и поцеловал в висок, закрывая глаза. Он знал, что гон ещё не закончился, что совсем скоро животные инстинкты снова возьмут своё, но Йеджи не уходила. Она осталась рядом, несмотря ни на что.       Дороги всё еще были перекрыты, но сейчас это их совсем не пугало. Впервые за долгое время им обоим было абсолютно всё равно, что происходит снаружи.