Голос на кончиках пальцев

Они лежали в уже устоявшемся, привычном положении. Тони – на спине, с закинутой одной рукой за голову, а вторая приобнимала прижавшегося поближе Джеймса, щекой прильнувшего чуть ниже плеча, поближе к сердцу, но так, чтобы не давить головой на реактор. Тони вдохновленно вещал о новом открытии, озарившем его буквально прошлой ночью, и ощущал приятное давление прямо там, где под кожей гудели голосовые связки. А ещё взгляд. Спокойный, внимательный, по-крокодильи неподвижный и столь же пристальный. Милая особенность милого сердцу человека. Но в какой-то момент лёгкое ощущение поглаживания, будто перебора струн, прекратилось, а кристально-пустой взгляд замутился. - Джеймс? Сладкий, что случилось? Он не впервой так отключался, но обычно это были достаточно короткие вспышки, чтобы Тони заметил их задним числом, длительные же провалы заставляли волноваться и переживать. Никогда не знаешь, какие ужасы или воспоминания, или, что ещё хуже – мысли, скрывались за этим. - Почему ты не зовёшь меня Баки? Тони даже приподнялся на локтях, чтобы рассмотреть внимательнее, а не скашивая взгляд и напрягая подбородок. Погрузился пальцами в растрёпанные волосы и чуть улыбнулся, когда Джеймс тут же прильнул к прикосновению, смыкая веки до внимательного прищура тибетской лисы. Тони терпеть не может такие вопросы – больше о чувствах, чем о здравом смысле. Тем более, ему казалось, что это точно не всплывёт между ними. Как говорил сам Джеймс, Баки мёртв и уже давно. - Ты не хочешь отвечать? - Скорее я не знаю, что ответить, мой въедливый чихуа-хуа, настойчивая капибара. - Оскорбляя всех этих милых, беззащитных животных сравнением со мной… - Поправочка, чихуа-хуа действительно жуткие. Ты видел, как они щурятся? Словно прикидывая, как именно выгрызть твоё сердце. Наверняка, это именно они подсказали майя этот милый способ через желудок. Зимний Солдат и рядом не валялся с этими монстрами, которых заводят совершенно сумасшедшие люди. Один из таких даже кинулся на меня во время одной из конференций! - Тони, как бы мне ни нравился твой голос, сейчас твои попытки заболтать не работают. - Эх, а я уж было убедился в своей неотразимости. Тони слабо рассмеялся, подложил под лопатки побольше подушек и облокотился на них, притягивая Джеймса в объятия. Тот крокодилом перевернулся на живот, выгнулся так, что у любого человека прострелит поясницу, и подложил кулаки под подбородок, чтобы внимательнее пялиться прямо Тони в душу. - Честно, я не думал, что мы вообще когда-то заговорим об этом. Ты ведь запретил Роджерсу называть тебя так. Он не стал говорить то, о чём они оба подумали. «Баки мёртв, Стив». Джеймс посмотрел на него с печалью аллигатора и разочарованием кота, которого не пустили на холодный балкон. У Тони мелькнула мысль, похожая по звучанию на рассудительный голос Роуди, что такими сравнениями он справляется с сильными эмоциями – приливами любви, или, как сейчас – напряженного сомнения. - Тони. Я запретил Стиву звать меня так, - прозвучало обезоруживающе-нежно. – Золото, я никогда не запрещал тебя звать меня по имени. - Но ты… Ты же сказал… - Тони отказывался сейчас и в будущем признавать, как беззащитно звучал его голос. - Да. Я сказал, что «Баки» - мёртв. И Зимний Солдат тоже уже мёртв, с тех пор, как ты даровал мне своё прощение, поддержку и любовь. Но я здесь. И всё это – помню я, или нет – части меня, части моей нынешней личности. Стив хотел того самого «Баки», беззаботного, свободного и знакомого. Он отказывался признавать то, через что мне пришлось пройти, чтобы стать хоть немного тем человеком, которым вообще можно называться. Стив хотел «Баки», хотел своё устойчивое, надёжное, не-из-мен-но-е прошлое. Но этого не случится уже никогда, даже если начисто стереть того меня, что есть. Это не вернуть. И именно поэтому Стив не может звать меня Баки. Потому что для него это имя принадлежит тому, кого он помнит, кто уже давно исчез, истёрся со временим, видоизменился и превратился сначала в Зимнего Солдата, а потом в меня. Стив этого не понимает и вряд ли когда-то поймёт, поэтому он больше не имеет права звать меня и видеть кого-то другого. Но ты, Тони, - мягкие руки ложатся на щёки, а серые глаза смотрят с убивающей нежностью, с таким теплом, что душа вот-вот расплавится в слёзы. – Тони, ты всегда видел меня. Ты всегда видел во мне что-то большее, чем было доступно на поверхности. Ты зовёшь меня Джеймсом, потому что я человек, я не оружие, не Агент и не Средство, и у меня есть собственное имя, которое ты произносишь с такой любовью, которую я бы никогда не смог заслужить. Ты зовёшь меня сладким, пироженкой, тибетской лисой, крокодилом и вафелькой, ты называешь сотни странных слов, и все они вдруг становятся значимыми, моими, означающими меня. Ты даёшь мне так много имён, Тони, и я люблю каждое из твоих нелепых прозвищ. Конечно, ты можешь звать меня Баки. Это моё имя, это я был тем самым мальчиком, который оказался на войне и пропал на долгие годы. Я так долго был потерян, Тони, эта часть меня так никогда и не восстановится на что-то большее, чем слабое ощущение прошедшего. Верни мне моё имя, Тони. Назови его своим голосом и сделай снова частью меня. - Баки, - звучит дрожащее. И его целуют. Тони снова и снова передаёт это имя со своих губ на другие – мягкие, припухшие, бескрайне нежные. - Баки. - Да, - и стекает по рукам, прячет лицо, обнимает, за что ухватится. - Ты здесь, родной. Баки. - Да, Тони. Я твой Баки. Я вернулся.