Тайны профессора Джостена

— Помешанный, — прохрипел Эндрю в тишине и темноте комнаты. Би рядом не было. К счастью.

***

Близился конец года. Сессия и диплом — время, когда даже самые отбитые старшекурсники вдруг демонстрируют такую тягу к знаниям, какой и за все предыдущие годы не набиралось. Диплом — вещь страшная, особенно когда вы к нему и не приближались семь месяцев из девяти. Нужно ли говорить, что семеро из девяти Лисов именно так и поступили, очнувшись лишь в середине весны, когда уже вовсю расцветали цветы и новые дедлайны. Каждый из них еще осенью сделал главное — выбрал научного руководителя. Они разошлись по тем самым преподам, которых успели довести за прошедшие четыре года. Это был прощальный подарок, точно букет цветов на могилу. Конечно, ни один из профессоров их не трогал весь год — это и помогло, и подставило. В результате со второй половины апреля почти каждый из них забыл про сон, душевное равновесие и солнечный свет. Такая вот дипломная демо-версия жизни Эндрю Миньярда. Сам же Эндрю Миньярд своей жизни не изменял. Он сидел на крыше. Те чувства, что он так долго от себя прогонял, отрицая само их существование, те мысли и желания, которые так и не получилось изжить — все это было с ним. Оно роилось одним бесформенным облаком, с головой окунув его в ошеломление и раздрай. Оно не убивало его, как прежде казалось, — оно просто было другим. Нил Джостен, он все-таки оказался реален. Даже спустя недели их поцелуев, безмолвных ночей бок о бок на крыше он никуда не пропал. Не уволился и не сбежал, а главное — не растворился в воздухе, точно постыдный сон. Он остался, пускай Эндрю его так и не попросил. И это, блять, сделало все только хуже, окей? Если вы вдруг подумали, что Эндрю Миньярд сидел ночью на крыше и хандрил, — за эти месяцы вы плохо узнали Эндрю Миньярда. Он был в абсолютном бешенстве, которое выражалось в крохотной морщинке между бровей и тяжести взгляда, темного и застывшего. Нил-чертов-Джостен. Все началось с его бедер. Нет, если по порядку, все началось с Ники и его идиотской затеи. — Нам просто охренеть как нужна вечеринка, — со всей серьезностью заявил он одним Вечером. Это не было такой уж большой новостью, как он надеялся. О вечеринке в честь выпуска заявил почти каждый из Лисов (кроме Эндрю, конечно). Однако впоследствии именно авторству Ники приписывали знаменитую фразу: — Позовем профессора Джостена! — и Эндрю сперва даже не обратил на это внимание. Ему и в голову не пришло, что Нил согласится, ведь… Хах, ведь когда-то он, Эндрю, сам ему это запретил. Когда-то, словно в параллельной вселенной, он лично велел держаться подальше от своей Семьи. Нил наплевал на его запрет — на словах — но в итоге так ни разу больше и не приблизился ни к одному из них. По собственной воле. То, что эти придурки сами к нему совались, было только на их совести. То, что Эндрю был, пожалуй, главным из придурков, не обсуждалось. Нил же оказался куда большим идиотом-мазохистом, чем хотел казаться. Все равно это отдавало вязким дискомфортом в груди. Поэтому Эндрю сказал: — Позови, — и это был второй удар по его будущему спокойствию. Семья уставилась на него раздражающе удивленно, но уточнять не рискнула. Вероятно, профилактические избиения подушками работали лучше лезвий. Итак, что мы имеем. Вечеринка и «Давайте позовем Нила Джостена». Взболтать, смешать и держаться подальше. Теперь-то рецепт всем известен. Жаль, уже слишком поздно. И наконец это можно сказать. Все началось с его бедер. Эндрю мог бы заявить, что все началось с Нила Джостена (потому что это тоже было правдой) или, например, что все началось с их быстрых и тайных взглядов. Но, честно, все началось именно с бедер. Дело вот в чем: Нил Джостен носил дорогие и красивые вещи, которые на нем смотрелись дешево и паршиво. Он чаще походил на скелет, обвешанный тряпками, чем на живого человека. Так раньше казалось. Теперь же Эндрю знал самое главное: как ощущается тело Нила Джостена под этими самыми тряпками. Он помнил тепло на кончиках пальцев, которыми он гладил талию Нила. Он посекундно, как голодный бродячий пес, смаковал тот момент, когда живот Нила, впалый и мягкий, задрожал, стоило Эндрю царапнуть его ногтями. Эндрю не видел его без одежды ни разу с той самой неправильной ночи-без-разрешений, но этого хватало. Пока что. Майка, рубашка, кардиган. Все на пару размеров больше необходимого. Штаны не по размеру, широкие и тонкие. Стандартный набор профессора Джостена, который прежде вызывал лишь пару ленивых скептических взглядов. Такой он, немного нелепый, как взъерошенный воробей, принадлежал каждому. Но Нил — Нил с красными щеками, мягким животом и бедрами, дрожащими от каждого толчка сквозь одежду — такой он был только для Эндрю. До утра понедельника, видимо. До десяти утра первой недели мая, когда профессор Джостен, запыхавшийся, влетел в аудиторию. Он, кажется, долго бежал, но в дверях замер, как истукан, и настороженно всех оглядел. Со своего места Эндрю видел только его лицо, раскрасневшееся и немного вспотевшее. Его волосы прилипли ко лбу, и совершенно точно не хотелось думать, в каких еще ситуациях Эндрю увидит его таким утомленным. Ники рядом тихонько присвистнул и подозрительно довольно молчал. Нил сделал несколько неуверенных шагов из конца аудитории к своему месту, нахмурился, выдохнул и пошел ровнее. Тогда-то Эндрю его и увидел. Ну, полностью. Больше не было слишком широких штанов и кардиганов, рубашек на два размера больше. В десять утра, в понедельник первой недели мая Нил Джостен пришел на лекцию в черных брюках, жилете и белоснежной рубашке, которые сидели на нем идеально. Эндрю досконально, до миллиметра успел изучить его ноги, пока он шел мимо. Длинные и гораздо более спортивные, чем казалось — казалось только ему. Приталенный жилет подчеркивал изгиб его поясницы и талию, снежно-белая рубашка почти что светилась на контрасте с его медными волосами. Эндрю подумал: «Блять». Так подумали и все остальные Лисы. Лицо профессора Джостена горело, но он держался спокойно и почти гордо. Он развернулся к ним лицом, осмотрел каждого, задержался взглядом на Эндрю и заявил: — Теперь, когда вы больше не ведете себя, как полнейшие засранцы, — он фыркнул, — можем приступить к новой теме, — и ухмыльнулся. Что ж, острый язык все еще был при нем. Хорошо. Ники тихонько застонал. Кевин странно хмыкнул, а Аарон послушно открыл тетрадь и начал записывать. Эндрю же не шевелился. Он, не моргая, смотрел, как Нил склоняется над своим олдскульным портфелем и достает материалы. В этот момент ткань штанов на его бедрах и заднице натянулась особенно хорошо. Извращенец. Эндрю моргнул и отвел взгляд. На какое-то время это даже помогло. Нил быстро вывел на доске «ВРЕМЕНА», и следующие полчаса они учились составлять долбанутые истории о своем прошлом с использованием всех возможных времен немецкого. Это было неплохо, за исключением тех моментов, когда Нил говорил что-то вроде: — В прошлом году меня подстрелили на заправке, я украл с прилавка бинты, но сторожевая собака нашла меня по запаху крови, — и хотя он точно не мог сделать этого в прошлом году, что мешало ему говорить о позапрошлом? Паршиво это признавать, но теперь ему отвечали гораздо активнее. Было ли дело в том, что всем Лисам хотелось поговорить с сыном Мясника, или в том, что во время разговора профессор Джостен подходил ближе, и обзор на его ноги и талию становился гораздо лучше? История умалчивает. Спустя полчаса Мэтту удалось полностью завладеть его вниманием. Они разбирали историю о прошлом лете, которая включала в себя похищение пришельцами, спасение мира и пару сцен, явно украденных из «Крепкого Орешка» — и, увлекшись, Нил приблизился. Мэтт сидел прямо перед Эндрю, на ряд ниже. Они заговорились настолько, что Нил окончательно расслабился и решил присесть рядом — прямо на парту. В этом не было ничего странного, он часто садился на столы в аудитории, в своем кабинете, он позволял Эндрю подсаживать себя на пустые парты и однажды даже на пыльный ящик в забытой богом и уборщиками каморке. Они тогда больше чихали, чем целовались, и это было позором для репутации Эндрю — но Нил в тот день улыбался как-то по-новому. Так, что остальное уже было неважно. Сейчас же Нил сел прямо напротив него, закинув ногу на ногу, и, увлеченный диалогом, чуть наклонился к Мэтту. Остальные Лисы, давно запутавшиеся в связях инопланетян, шпионов и спасении мира, тихонько вздохнули — все разом — и Эндрю захотелось прикончить каждого из них в ту же гребаную секунду. Тонкая ткань штанов Нила натягивалась на его бедрах, подчеркивая их объем, создавая мягкую темную складку вдоль его правой ноги. Эндрю смотрел, как эта складка тянется от его колена выше и выше, скрываясь среди других складок, и вдруг понял — ноги Нила не такие тонкие, как он думал. Как он представлял. И это знание что-то внутри него сломало. Видите ли, Эндрю Миньярд за двадцать с хвостиком лет встречал достаточное количество бедер. Крепких и стройных, мягких, накачанных, с татуировками или без — и бедра Нила не должны были его удивить. В них не было ничего особенного. Так ему прежде казалось. Однако в тот самый момент, когда Нил Джостен, усевшись на скрипучей изрисованной парте, яростно спорил с Мэттом о том, чью сторону примут пришельцы в борьбе с кракенами-мутантами (откуда там кракены?) — в этот миг Эндрю подумал совершенно отчетливо: «Хочу его трахнуть». Это было грубо и ни хрена не романтично, это было почти по-животному. Эндрю терпеть не мог эту часть себя. Он отвел взгляд и больше на бедра Нила в тот день не смотрел.

***

Окей, он сорвался к обеду. В его жалкое оправдание: Нил облился кофе. Ошпарился, зашипел, темное пятно потекло по его правой ноге — и тонкая ткань прилипла к его бедру намертво. Эндрю уставился на это место и не моргал секунд тридцать, безмолвно наблюдая, как Нил, вооружившись салфетками, делает все только хуже. Нет, вдруг подумалось Эндрю. Это неправильно — так убирать пятно. Это просто катастрофическая потеря ценного напитка. Куда надежнее будет снять с него брюки и вылизать это место, собирая горечь напитка, сменяя ее другой влагой, куда более приятной. Солоноватой и тоже порой обжигающей. Он бы облизал все как следует, точно. Он бы на этом не остановился. — Поможешь ему? — спросил Ники, и Эндрю от неожиданности врезал ему локтем в живот. — …дашь запасные… у вас же од-дин… рост. Он прохрипел это, медленно сползая под стол, а Эндрю прикрыл глаза, ощущая себя полным, полнейшим придурком. — Это ты сделал? — ледяным шепотом спросил он. Глаза Ники расширились, он заухмылялся сквозь боль. — Нравится? Уговорил его смотаться на шоппинг. Первый вопрос: «как?». Эндрю его проглотил. — Зачем? — а этот уже не смог. Ники странно на него посмотрел. — Вечеринка же! Готовились, заодно гардероб ему обновили. И все в его устах звучало так просто и логично, что врезать хотелось. Ах, всего лишь вечеринка. Именно поэтому обновим Нилу Джостену весь гардероб, выкинем всю балахонистую фигню, что он носил, и превратим в ходячую секс-катастрофу, на которую теперь будет облизываться вторая половина универа — та, что не делала этого прежде. Да Ники в ноги за это поклониться надо. Вот ведь подарочек. — Нравится? — вновь ухмыльнулся Ники, явно гордый собой. — Нет, — равнодушно ответил Эндрю и поспешил в комнату, справляться с последствиями своего равнодушия.

***

Все это превратилось в гребаный цирк-катастрофу за жалких четыре дня. На носу маячила последняя сессия, время было материалы зубрить и пускать кофеин по венам, но вместо этого Эндрю напряженно следил, как в столовой Нил неловко улыбается, когда к нему подходят что-то сказать смущенные студенты. Таких стало гораздо больше с тех пор, как его гардероб сменился на самый, блять, обычный, и это произвело фурор чуть ли не хлеще той самой новости про сына Мясника. Студенты подходили к нему в коридорах, задерживали после лекций. И если сначала он был вежлив и даже немного смущен, на четвертый день его неловкость сменилась раздражением. Эндрю же не ревновал, вовсе нет. Он был не настолько жалок. Его бесила необходимость утыкаться носом в учебник, вместо того чтобы этим самым носом проводить вдоль шеи Нила, прикусывая ее и тут же зализывая следы. И если прежде у них были десятиминутные перерывы между лекциями, когда можно было утянуть его в любую аудиторию и заставить стонать и скулить, — теперь даже этого не было. Был только профессор Джостен, как назло ставший горячее и недоступнее. Они даже не переписывались. Эндрю чувствовал себя псом. Он ненавидел это. — Посмотрите, дети, что недотрах делает с людьми, — гнусаво протянул Ники. Они сидели в библиотеке, заучивая какую-то очередную бесполезную хрень. Эндрю раздраженно чиркал в тетради и щелкал ручкой, бесконечно отвлекая других. — Посмотрите, что с людьми делает отсутствие мозга, — хмыкнул Аарон и пнул Ники под столом. Тот вскрикнул и заработал желтую карточку от библиотекаря: первое предупреждение. — Наш мальчик вырос и скучает по своему парню, — свистящим сладким шепотом продолжил Ники, потирая ушибленную лодыжку. — Я так им горжусь. — У Эндрю нет никакого парня, — взъярился Аарон. — Милое, наивное дитя, — в глазах Ники блеснуло умиление. Пускай никто не просил Аарона вставать на защиту Эндрю, в чем-то он был прав. У него действительно не было парня. У него был Нил, который прямо сейчас сидел где-то, закинув ногу на ногу — вместо того чтобы раздвинуть бедра пошире и освободить место между ними для Эндрю. И это почти не раздражало. Ну, самую малость. Ту самую, которая заставила его вечером написать: Эндрю 20:48 крыша А потом едва не вышвырнуть свой телефон с этой самой крыши. Он не думал, что Нил действительно придет, и совершенно точно этого не хотел. Факт: чувства должны выдаваться с дисклеймером. С чем-то вроде возрастного ограничения и обязательной пометкой: «Вызывает привыкание, перед тем, как испытывать, проконсультируйтесь со специалистом». Сцепляясь в смертельной схватке со своим упрямством и отрицанием любых желаний и чувств, Эндрю не думал, что все получится так. Возможно, если бы дисклеймер все-таки был, он бы сотню раз подумал, прежде чем соглашаться на это дерьмо. Он затянулся и тут же поморщился. Сигарета успела дотлеть, и синтетическая горечь фильтра обожгла язык. За спиной раздался шорох — тихий скрип обуви по крыше. Нил устроился справа от него. Ничего не говорил и не спрашивал, лишь уставился в пустоту, поджав ноги к груди. Эндрю не смотрел на него, но погано-сладкое чувство внутри в тот же миг взбунтовалось. Оно требовало повернуться, вопило о прикосновениях и слишком жарких словах, оно просило, умоляло, приказывало сделать хоть что-то. Хотя бы поцеловать. — Два месяца осталось, — задумчиво произнес Нил. — Ждешь, когда мы наконец свалим? — Эндрю флегматично вышвырнул окурок и запрокинул голову к небу. До конца учебного года оставалось шестьдесят дней, все нормальные студенты бились в припадке из-за дипломов и сессии — но только не Лисы (не каждый из них). Это даже бесило: Эндрю тут растекался жалким желе, погрязшим в придурочных чувствах, а Нил говорил о чем-то настолько реальном. — Надеюсь, что ты не свалишь, — заявил Джостен. Даже в чем-то настолько реальном он вновь показался выдумкой. Эндрю слабо поморщился. — Ники улетает в Германию. — И вы с ним? — Аарон будет учиться дальше. Кевин уже получил три предложения о работе. — А ты? — полностью игнорируя предыдущие ответы, упрямо продолжил Нил. Как баран. Баран, которому нравится душу с корнями вырывать, без подготовки. Он, Эндрю, кажется, так и останется здесь, на холодной шершавой крыше, среди окурков и слабости. Будет молчать до скончания века, лишь бы не произносить ту фразу, которую годами выбивала из него Би. — А ты? — передразнил Эндрю. — Большое и страшное увольнение отменяется? Нил, помедлив, пожал плечами. — Не знаю, — хах. Ему эта фраза давалась с первой попытки. — Останусь, пока не выгонят. Жаль, что на крыше Эндрю однажды все-таки обнаружат. Иначе он бы ответил так же. — И это все планы? — Явно лучше, чем твои, — фыркнул Нил. — Вернее, их отсутствие. Если обещаешь больше не подставлять, так и быть, возьму тебя ассистентом. Он, посмеиваясь, мягко качнулся в сторону. Эндрю ощутил тепло его тела, но касания так и не произошло. — Вам денег не хватит, — со всей серьезностью заявил он. Нил задумался. — Тогда расплачусь как-нибудь по-другому? — он вопросительно склонил голову к плечу. На секунду Эндрю застыл. В нем родилось то странное чувство, что и прежде, когда он терялся в словах профессора Джостена, не разбирая, где намек, а где просто наивность. Но следом он увидел искры в глазах Нила — этого Нила — и это действительно был самый настоящий намек. Глупый, старый как мир, и, возможно, это Ники его научил (что за придурок). Хотелось съязвить, но тут Нил облизнул губы. «Сторгуемся», — решил Эндрю и притянул его к себе за ворот рубашки. Его губы были горячими и сухими, как и всегда, и их фантомное прикосновение уже жгло его собственные — но ничего не случилось. Раздался пронзительный звонок, Нил вздрогнул и тихо выдохнул в их недопоцелуй. — Прости, — прошептал он и потянулся за телефоном. Быстро проверил экран и нахмурился, отвечая на звонок. Эндрю отпустил его рубашку и отвернулся. Губы слегка покалывало от паскудного желания, и он мысленно вырвал их и вышвырнул в темноту весенних сумерек. С крыши прямо на асфальт, вместе с окурками и искрами не случившейся близости. Спустя пару минут тихий разговор Нила так и не закончился. Он встал, беззвучно извинился перед Эндрю и ушел. Это было нормально: он тоже готовился к сессии, должен был принимать экзамены, что-то вечно обсуждал с другими преподавателями и администрацией. Это было естественно и не раздражало. Эндрю вышвырнул окурок с крыши следом за своими желаниями и закрыл глаза. Весенний ветер едва-едва мог охладить его горящие уши.

***

Эндрю Миньярд ненавидел суету. Он предпочитал плыть по течению, и его невозмутимое спокойствие было известно каждому. Уверенный, флегматичный, лишь изредка взрывающийся краткой вспышкой эмоций. Однако потребовалось стечение всего лишь двух факторов, чтобы вывести его из равновесия, которое он выстраивал годами. Имя им было профессор Джостен и его блядская занятость. И вот он, Эндрю Миньярд, поздним вечером, в душе. Яростно трет голову шампунем, пытаясь вымыть из нее лишние мысли, но вместо этого лишь сильнее загоняет себе под кожу образ Джостена, прижатого к мокрой холодной стене. Горячие капли могли бы стекать по его волосам, делая их практически черными, и медленно пропитывать рубашку, жилет, следом брюки. Одежда бы липла к его телу, и он бы недовольно стонал, захлебываясь в ощущениях. О, Эндрю был бы достаточно милостив, чтобы позволить ему раздеться, чтобы помочь ему. — Помешанный, — прошипел он, сжимая себя почти до боли, и задрожал, переживая краткую вспышку удовольствия. Отвратительно. Он яростно вытерся полотенцем и вышел из душа, вновь пытаясь оставить за спиной желания и непрошенные мысли. Но это никуда не ушло. Это преследовало его и ночью, и утром. Оно забралось глубоко под кожу и копошилось, изводя и мешая. Оно просыпалось с ним глубоко за полдень и звенело в ушах до полуночи. Это заставило его заявить Би, что он, нахрен, все бросит и уедет прямо сейчас. В сельскую глушь, туда, где нет ни связи, ни доступа к чувствам, туда, где они его не сожрут. — Это мерзко, — сказал он. — Почему? — спросила она. Потому что оно чесалось, и зудело, и кусалось, и заставляло его думать о странных вещах. О тех, о которых он никогда прежде не думал. Это было похоже на костюм из кусачих муравьев, и хотелось упасть на землю, кататься и вопить — так это было странно. Но он лишь хмурился и крепче сжимал чашку с какао на их предпоследнем в году сеансе. Это и были чувства? То, чего он так отчаянно не хотел? Эта сахарно-грязная смесь из желаний и беспокойства, приправленная чем-то колющим в области сердца? Такое и правда стоило продавать только с рецептом. Только на крайний случай. На следующий день началась сессия. Пускай за Эндрю Миньярдом и закрепилась репутация замкнутого пофигиста, который выползает из своей норы раз в месяц, это не помешало ему сдавать экзамен за экзаменом спокойно и уверенно. Там, где Ники уже почти рыдал, а Кевин нервно искусывал губы, Эндрю со скучающим видом выписывал нужную информацию в бланки или равнодушно надиктовывал преподавателям ответы. Хотя бы это ему было под силу. Он мог просто отстраниться от мыслей, хладнокровно анализируя информацию, и в напряженной тишине аудиторий, где раздавались лишь нервные вздохи и шорох бумаги, ему впервые было комфортнее, чем наедине с собой — потому что в одиночестве мысли возвращались. Те преподы, которые уже успели пройти через игры Лисов, проблем не создали. Кроме одного. Профессора Нила Джостена. Его предмет был им, в общем-то, и не нужен, но сдавать его все же пришлось. Нил объявил за неделю до: — Экзамен устный, — и все застонали. Он больше не принимал письменных ответов, и это было бы хорошо — для тех, кто действительно знал язык. Он, как назло, был предпоследним в списке экзаменов, и Эндрю выкурил накануне половину пачки, сидя на крыше. Эндрю 23:47 как успехи Джостен 23:58 все идиоты Экзамены шли один за другим три дня подряд, и они оба почти не спали. Не виделись. Не общались. Эндрю не горел желанием попусту трепать языком. Он нашел бы ему куда более удачное применение. Все это привело к одному. — Иди первым, — нервно попросил Ники в четверг в десять утра. Лисы расселись у входа в аудиторию профессора Джостена, кто на скамейках, а кто на подоконнике или полу. Эндрю флегматично залипал в окно и на просьбу лениво обернулся. Джостен впускал в аудиторию по одному, и все затягивалось минут на пятнадцать полной тишины и напряжения, после которой его жертва выходила с бледным лицом и немного дергающимся глазом. На все вопросы только вздыхала и уходила курить, отмахиваясь от встревоженных Лисов. Так они потеряли уже троих: Дэн, Мэтта и Элисон. На подходе был Сет (тот сидел с Джостеном уже десять минут), а дальше жребий указал на Семью. Наконец дверь открылась. Показался Гордон, злой и насупившийся. Его лицо раскраснелось, но он лишь зыркнул на всех и ушел, сгорбившись посильней. Настала очередь Эндрю. Он молча скользнул между Ники и Кевином, увернулся от неловкой попытки похлопать себя по плечу и зашел в аудиторию. Дверь тихо скрипнула за его спиной. Раздался сухой щелчок. Перекрылись пути к отступлению. Нил сидел там же, где и всегда. Скрипучий профессорский стол у доски, прежде заваленный бумагами, теперь был практически пуст. Только один листок со списком студентов и оценками, что он выставлял. Он как раз что-то писал и поднял взгляд, когда Эндрю уже стоял напротив него. Наверное, впервые за последнюю неделю они оказались так близко. Эндрю молча положил на стол перед ним зачетку. — Выбирай тему, — тихо произнес Нил. Честно, Эндрю не сразу среагировал. Потребовалось постыдных пять секунд, чтобы его мозг, оглушенный внезапным присутствием Джостена, вылез из вязкого болота желаний и обработал слова. Когда же процесс завершился, Эндрю нахмурился. На столе не было билетов. — Любую, — словно прочитав его мысли (хорошо, что нет), уточнил Нил. — Ограничений нет. Этой фразой он почти закопал себя. Эндрю мог бы выбрать «Десять способов трахнуть тебя на этом столе» и назвал бы все двадцать. Он мог бы сказать «Как заставить тебя стонать за тридцать секунд» и начертил бы подробную схему сперва на доске, а следом на Ниле Джостене. Он многое мог, но ничего не сделал. Он, видите ли, пытался себя сдержать. Поэтому произнес: — Ругань, — и Нил удивленно моргнул. — Выбираю ругань. Одна из первых тем, что они прошли. Одна из первых стычек, в которой Эндрю почувствовал тот особый сорт раздражения, который и по сей день кипятил его вены. — Хочешь меня послать? — усмехнулся Нил, переходя на немецкий. — Только этим и занимаюсь, — равнодушно ответил Эндрю. Он сел напротив, на заранее подготовленный стул. Стало легче — так ноги не ныли от желания сделать шаг вперед. — Этого давно уже не случалось, — Нил притворно-задумчиво закатил глаза, словно старался припомнить, когда в последний раз Эндрю его посылал. Он медленно поднялся со своего места и обошел стол, останавливаясь напротив Эндрю. Тот даже не моргнул. — Плохо слушаешь. — Или наоборот слишком хорошо, — Нил улыбнулся. Взгляд Эндрю упирался в его живот. Можно было пересчитывать крохотные пуговицы темного жилета раз за разом, но все равно это не спасало от желания посмотреть ниже. Эндрю все равно замечал, как Нил переминается с ноги на ногу, как, чуть качнувшись, опирается о стол. — Тебе лучше начать, у нас не так много времени. Времени для чего? Хэй, ему бы хватило и семи минут на коленях. Пяти, если подключить руки. — Придурок, — четко и холодно произнес Эндрю. — За собой следи. Возможно, у него хорошо это вышло. Нил на мгновение замер, точно растерялся. А затем произнес: — Мне больше нравится следить за тобой, — и его взгляд окутал Эндрю с головы до ног. В груди что-то заворочалось, завертелось, и волны тепла хлынули во все стороны. Эндрю сжал руки в кулаки. — Не твое собачье дело, чем я занимаюсь, — мозг едва шевелился, но он все же вспомнил еще одну фразу, которую они учили. — Мы можем заняться этим вместе, — пальцы Джостена прошлись по столу, скользнули к животу и принялись крутить нижнюю пуговицу жилета. Эндрю не мог отвести от нее взгляд. — Прекращай это дерьмо, — с трудом произнес он и медленно выдохнул. Нил облизнул губы и чуть склонил голову. Почему-то — почему-то — Эндрю знал, что прозвучит дальше. — Не тебе мне указывать. Дерзкий самоуверенный засранец. Потребовалось всего два коротких движения, чтобы подняться со стула и налететь на него яростным вихрем. Схватить за ворот рубашки, вдавить посильнее в стол. Раздался скрип, а следом прерывистый вздох. Эндрю прижался к нему бедрами, животом, он вцепился в него зубами и всем своим рычащим, изнемогающим естеством. Его холодные пальцы взяли раскаленные запястья Нила в захват. Эндрю кусал его губы, вылизывал его шею, он раздвинул его бедра ногой и прижался резко и грубо. Нил застонал, почти заскулил. Он весь дрожал от нетерпения — уже очень, очень давно. Эндрю был таким же. Они целовались так, словно дрались, и это было хорошо настолько, насколько этого было мало. Эндрю залез пальцами под его блядский жилет, гладил его живот и талию, он вдавливал пальцы в его поясницу и все не мог успокоиться. Даже когда губы уже ныли, когда тонкая струйка слюны стекала из уголка его рта, он слушал, как Нил стонет и почти плачет, и да — теперь Эндрю указывать мог. — Не двигайся, — приказал он на немецком. Джостен застыл, изо всех сил стараясь унять голодную дрожь. Его дыхание было похоже на раскаленные поцелуи лавы. Оно пускало мурашки по шее Эндрю. — Да или нет? — Каким местом это может быть нет? — прошипел Нил, но Эндрю и так уже слишком много себе позволил. — Да, Эндрю. Это да. Он рвано выдохнул. Сладкое томительное чувство прошило все его тело. Губы жгло, в животе давно уже собрался нетерпеливый ком удовольствия. — Руки, — прошептал он, и лишних слов не потребовалось. Нил послушно спрятал их за спину. Пять минут, да? Эндрю опустился на колени. Сверху раздался пораженный, неверящий вздох. Нил задрожал, затрясся, и потребовалось тридцать секунд, чтобы расстегнуть его брюки. Он был уже полностью возбужден, его белье промокло от смазки, и Эндрю слишком долго этого жаждал — он прижался губами к его члену сквозь мокрую ткань, фиксируя бедра Нила. Тот застонал и быстро заткнул себе рот ладонью. Хоть какие-то крупицы благоразумия. Хоть у кого-то из них. Эндрю провел языком по ткани, выдохнул, делясь теплом и своим желанием. Он чувствовал терпкий запах — как давно это случалось в последний раз? — и это было по-новому. Впервые его самого почти трясло от желания. Он резко дернул ткань вниз и насадился на член Нила до самого конца. Рот заполнило теплом и солью, опалило этим долгожданным жаром, Эндрю зажмурился, оглушенный. Он мягко качнулся и тут же взял темп быстрее, чем стоило, увереннее, чем Нил ожидал. Он насаживался на его член раз за разом, он втягивал щеки и сглатывал. Эндрю вылизывал его ствол, обнимал губами головку и слышал, чувствовал, видел то, что ему было нужно уже очень, очень давно. Он весь был окутан теплом Нила Джостена. Он чувствовал его запах, смаковал его вкус, он весь словно растворялся в этом чувстве. И когда Нил затрясся, скуля и что-то пытаясь сказать, пытаясь предупредить, Эндрю вновь его никуда не пустил — он позволил наполнить свой рот раскаленной спермой, мешая ее со слюной, которой было слишком, слишком много. Он закрыл глаза и вздрогнул, переживая и свой оргазм — короткий и стыдный, настигший его без малейшей помощи. Эндрю сглотнул и поднял взгляд. В правом уголке глаза профессора Джостена блестела мокрая дорожка. Его губы были что алые вишни — искусанные почти до крови. Его взгляд был порочнее всего, что Эндрю когда-либо видел. Эндрю поднялся и помог ему застегнуть штаны. Заправил его рубашку и поправил волосы. Затем отвернулся, чтобы проверить свой собственный вид и вытереть губы. Вернуть подобие контроля. Когда он вновь посмотрел на Нила, тот протянул ему зачетку. Эндрю забрал ее, почти случайно коснувшись его теплых пальцев, и молча направился к выходу. Глянул на часы. Семь минут с помощью рук. Есть, к чему стремиться. Он и сам не заметил, как усмехнулся. Уже у двери, отпирая замок, заглянул в зачетку, чисто для проформы. И замер. — «Хорошо»? — спросил Эндрю, оборачиваясь. Профессор Джостен сидел за своим столом и аккуратно выводил его четверку в своем документе. Его медные волосы были в полнейшем, невероятном хаосе. — Ага, — Нил осторожно поправил ворот рубашки. Его пальцы немного дрожали. — Думаю, тебе нужно больше практики. Его глаза блестели дерзко и горячо. Губы походили на поле боя. Такой очевидно оттраханный. Эндрю ухмыльнулся и вышел. Он проигнорировал каждого, кто лез с вопросами про экзамен. Вернулся в общагу, быстро принял душ, залез в постель и уснул крепким, долгим сном без сновидений. А когда проснулся, экзамены уже кончились. Последний год Лисов подходил к концу.