Давай... Давай... еще, еще...

      Тепло, которое было заложено во мне в детстве, исчезло так же быстро, как песок, что просачивается сквозь пальцы. Когда пытаешься взять горсть песка в ладонь, он неизменно убегает, оставляя лишь жалкие крохи, которые сразу же выбрасываешь за ненадобностью. С самого детства я ощущал себя той самой песчинкой, от которой все стремились избавиться. Возможно, если бы я сдался и умер тогда, то не познал бы все оттенки боли. Но вместо смерти я выбрал жизнь, выбрал забыть о любви, выбрал посвятить себя силе, которая таилась во мне. Чтобы действовать, руководствуясь лишь своими желаниями и стремлением выжить, я намеренно стёр из памяти понятия нежности, тепла, привязанности. Всё это мешало моему становлению как джинчуурики.              В последующие годы, когда я был полностью предоставленным самому себе, моё имя стало печально известно как «Гаара Песчаного Водопада». Хотя внешне я всегда выглядел спокойным, внутри меня тлел вулкан безумия. Я оставался глух к мольбам о пощаде, а жажда крови, доводившая до исступления, становилась моей второй природой. Отчасти моё поведение было вызвано голосом Шукаку — демона, чей шёпот преследовал меня. Он подстёгивал малейшие порывы к жестокости и не уставал напоминать, что захватит моё тело, стоило мне сомкнуть веки. Сон превратился в роскошь, а бессонница — в непременного спутника.              Однако перекладывать всю жестокость лишь на Шукаку было бы ложью. Я сам стал ненавидеть других людей за факт их наличия, полагая, что, живя, они представляют угрозу для моего собственного существования. Тогда во мне родилась навязчивая цель: уничтожать каждого, кто сильнее. И я уничтожал.              Даже близким — родным брату и сестре — хладнокровно бросал угрозы смерти, стоило им вызвать моё раздражение. Для меня это было обыденно — как дыхание. В то время я даже не предавал этому значения, но сейчас испытываю глубокое чувство стыда и сожаления. И всё это из-за тебя, Наруто.              Наше с тобой прошлое перекликалось, Узумаки: рождённые джинчуурики, проклятые деревнями с первых дней, вскормленные холодом вместо материнских рук. Но я выжег все мосты к людям, тогда как ты упрямо строил их — кирпичик за кирпичиком, пока не заставил даже ненавистников признать себя. Моя сила пылала эгоизмом, твоя — оберегала тех, кто стал тебе семьёй.              Тот день, когда ты победил, вырвав из тьмы то, что я так яростно затоптал в глубины, навсегда врезался в память.              Помню всё так детально. Как ты, приглушив дыхание, откинул прядь волос с моего виска. Как провёл пальцем по шраму-кандзи «爱» — тому, что я сам вырезал на левой стороне лба в насмешку над понятием любви. Как внезапно, сжимая моё запястье, ты бросил мне в лицо: «Любовь? Так покажи ее!» Взрыв эмоций разорвал мою оболочку — будто песчаный кокон треснул, выпустив наружу всё, что годами гнило внутри. Мир перевернулся. Даже не знаю, в какую сторону, но буду честен с самим собой: иногда я жалею о том дне. Ведь всё пришло к тому, что есть сейчас.              Странно, но в моменты, когда боль становилась невыносимой, а тьма грозила поглотить, я машинально повторял твой жест — пальцы сами тянулись к шраму, осторожно поглаживая его.              После произошедшего моя цель, жизненный выбор и отношение к миру кардинально изменились. С того дня я отрёкся от имени «Гаары Песчаного Водопада», начав слепо копировать тебя: восстановил связь с братом и сестрой, обзавёлся союзниками в Суне и за её пределами, искал то, за что готов был сражаться до последнего вздоха.       Зашёл так далеко, что украл даже твою мечту. Стать Казекаге? Для меня это оказалось проще, чем сломать ребёнку игрушку. И когда я принял титул, ты ликовал, будто сам носил его десятилетиями.       Однако на этом останавливаться не имело смысла, Наруто всегда бежал вперед, а я старался не отставать. С каждым днем набирался опыта и становился мудрее, простил отца, нашел язык со своим джинчуурики, нашел новую цель своей жизни, которая заключалась в служении Суне и ее жителям. Хотя недоброжелателей у меня все так же было много, большинство жителей деревни поддерживали меня и готовы были делать всё возможное, чтобы помочь молодому Казекагэ реформировать Песок и остальной мир.       Так же, как и ты, я хочу, чтобы Пятерка Каге и Скрытые Деревни сотрудничали друг с другом и извлекали из этого выгоду — так же, как я извлёк её из общения с тобой. Верю, что мы сможем преодолеть прошлые разногласия, если откажемся от устаревших представлений о «чести», которые лишь способствуют изоляции, и сосредоточимся на служении более значимой цели, чем личная выгода.       Мой голос окреп, цели выкристаллизовались, как песок под палящим солнцем, а поступки обрели железную решимость. Но почему вместо триумфа в груди зияла пустота? Почему даже тень радости не касалась моего сердца?       Годы ушли на то, чтобы разобраться в этом хаосе. И когда наконец осознание пронзило меня как солнечный удар, я понял, что боюсь встречи с тобой больше, чем смерти. Ты — единственный, кто мог снова вырвать из меня само понятие «любовь», превратив её из шрама-кандзи в живую рану.       Но сколько бы я ни рвался убежать — от твоих писем, встреч, даже шёпота твоего имени, — ты осмелился прийти сам, Наруто. Твоя улыбка, как всегда, ослепляла. От её света сердце бешено колотилось, а внутри расцветала та самая проклятая радость — острая, как лезвие, и сладкая как яд.       В тот вечер в моём кабинете, где закатное солнце Суны золотистыми бликами танцевало в твоих волосах, подсвечивая силуэт у песчаных стен, ты казался частью этого уюта, что возникал только рядом с тобой. Но ты разбил эту хрупкую гармонию одной фразой, словно бросил камень в зеркальную гладь воды:       — Помоги вернуть Саске в Коноху.       Воздух словно вырвали из лёгких. Я, выросший в песках, где каждый вдох обжигал горло, не знал такой боли — будто кто-то выдолбил в груди колодец, бездонный и иссушающий.       Я не слышал твоих доводов, не вникал в причины, игнорировал решения. Слова бились о глухую стену, а внутри меня бушевала песчаная буря: гнев клокотал так яростно, что я бессознательно сжал в кулаке документ со стола, превратив бумагу в смятую жертву своей ярости.       Как можно хотеть вернуть того, кто предал? Кто бросил тебе вызов, кто чётко дал понять, что Коноха для него — пепел прошлого? Зачем ломиться в дверь, которую Саске захлопнул, даже не взглянув на тебя, Наруто? Он топчет твою преданность, а ты, словно ослеплённый призрачной надеждой, мчишься на зов его имени — будто путник в пустыне, гоняющийся за миражом.       Я облокотился на спинку кресла, разжав пальцы, чтобы скомканный лист бумаги наконец упал на стол. Руки впились в подлокотники — казалось, стоит ослабить хватку, и ярость, клокочущая во мне, вырвется наружу, превратив кабинет в груду песка. Я смотрел на тебя сквозь густые ресницы, стиснув зубы, словно это могло заглушить твой голос. Ещё одно упоминание этого имени — и моё тело рассыплется на песчинки.       Но чем сильнее гнев пожирал меня изнутри, тем громче звучал в голове голос Шукаку. Биджуу издевательски хохотал, вонзая в сознание отравленные слова: «Наруто гонится за Саске так же слепо, как ты когда-то — за ним!» Правда обожгла, словно песчаный вихрь, сдирающий кожу до костей.       — Гаара?       Ты замолчал, ожидая ответа. Я лишь поднял руку, заставив тебя ждать. Мозг, разрывающийся на части, отказывался принимать эту истину — жестокую, неумолимую как пустынное солнце.       И правда — как я раньше не замечал, что ты смотришь на этого проклятого Саске теми же глазами, какими смотрю на тебя самолично? «С любовью». Даже Шукаку, дремавший в глубинах сознания, почувствовал, как его сосуд сотрясают изнутри — словно песчаный смерч выворачивал душу наизнанку. Больно. Невыносимо. Возможно, поэтому бежал от встреч, рвал твои письма, стирал память о тебе… Я знал: разобьёшь последнее, что осталось во мне — эту абсурдную надежду, что ты когда-нибудь ответишь мне тем же.       А сам-то? Ты растрачиваешь любовь на пустыню, где даже эхо не остаётся. Я же отдал бы тебе всё: песок под ногами превратил бы в цветущий сад, ночи — в рассветы, боль — в забытьё. Лишь бы ты не сидел здесь, сгорбившись под грузом чужих ошибок… Лишь бы твоя улыбка не гасла.       Наруто вновь заговорил, словно пытался убедить не столько меня, сколько самого себя — его аргументы висели в воздухе хрупкими песчаными замками. Мне оставалось лишь оторваться от спинки кресла, впиться локтями в дерево стола, упереть лицо в сцепленные ладони. И снова слушать. Слушать эти слова, пропитанные безнадёжностью, которые ты бросал в тишину, словно зёрна в бесплодную почву.

ParisLove (Sloved) — FORTUNA 812

      — Я должен…       «Давай…»       — Вернуть Саске…       «Давай… давай… еще, еще…»       — Нужно вернуть Саске в Коноху!       Эти слова звучали так отчётливо, что разъедали душу. Ревность — яростная, слепая — сжимала горло. Меня обуревало желание заключить тебя в песчаный кокон, чтобы навсегда оградить от мира, где ты тратишь себя на бессмысленные жертвы. Чтобы остался там, где тебя ждёт нечто, чего так не хватает твоему сердцу…       Но вместо этого я поднялся с кресла. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь шёпотом последних лучей заката, скользивших по столу и рисовавших тень на твоём лице. Без колебаний я приблизился, мои руки вцепились в подлокотники твоего стула, и я нагнулся к тебе так близко, что наше дыхание смешалось; взгляд, тяжёлый от немого вопроса, заставил тебя откинуться назад. Ты замер, и я почувствовал, как дрожь пробежала по твоим губам — предательский признак того, что ты тоже всё понимаешь... или мне просто казалось.       — Ты любишь его, — сорвалось с моих губ, словно удар грома в безоблачный день. — И потому обрекаешь себя на страдания, которые он никогда не оценит.       Мне было мучительно видеть, как ты покраснел, как твои глаза расширились от шока, а затем ты отвёл взгляд, будто пытаясь отгородиться от моих слов.       — Смотри на меня! — мой голос прозвучал так тяжело и холодно, как не звучал годами. — Ты приходишь в мою деревню, в мой дом, в мой кабинет… и просишь помочь вернуть Саске домой? Его дом — это беспросветное самобичевание и погружение в пучину страданий. Он не знает, что такое любовь, дружба, забота… даже восхищение для него чуждо. Вся его жизнь построена на мести — той, что ты никогда не поймёшь. Саске не примет ни твоей дружбы, ни, тем более, чувств, которые ты в себе носишь.       «В отличие от меня…»       Я впился взглядом в твои глаза, пытаясь найти хотя бы небольшой проблеск понимания.       — Поэтому ты игнорировал мои письма? — тихо сказал Наруто.       Вопрос пронзил меня, словно клинок. Я резко отшатнулся к столу, тело затряслось так, что казалось — вот-вот вырвет. Мозг отказывался воспринимать реальность, а шрам на лбу заныл призрачной болью. Пришлось прикрыть рот ладонью, чтобы ты не увидел эту отвратительную ухмылку, исказившую моё лицо, когда эмоции граничили с безумием.       — Так ты догадывался, что я неравнодушен к тебе? — это были единственные слова, которые мне удалось выговорить, когда я подавил в себе бурлящий вулкан эмоций.       — Думал, ты просто на что-то обижен… Но у меня тоже есть мозг, — Наруто поднялся со стула; взгляд ударил в Гаару, но голос был мягким, обволакивающим, он словно извинялся за сказанное. — Сопоставил слова с действиями.       Я так и не смог расшифровать, что читалось в твоих глазах в тот момент: жалость, гнев, боль… Может, всё сразу — будто песчаная буря, смешавшая оттенки чувств в хаос.       Стоял перед тобой, словно последний глупец, не зная, что ещё сказать или сделать, чтобы ты перестал гнаться за Саске. Чтобы ты вырвал его из сердца, как выдёргивают корни ядовитого растения. Чтобы понял, что вокруг — те, кто любит тебя, кто готов отдать всё… Но ты продолжаешь ранить, будто их сердца для тебя — просто песок под ногами.       — Да, я испытываю к тебе нечто большее, — голос сорвался на хрип, когда ладони сжали собственные бока, словно пытаясь удержать душу от распада. — Ты называешь меня другом, но это слово не греет — оно режет. Мне потребовались годы, чтобы понять, что за яд пульсирует во мне… А осознав, я поклялся: никогда больше не позволю себе рассыпаться, как в детстве. Но ты пришёл. Говоришь о нём. И знаешь, что я чувствую? — Пальцы сжались в кулаки, ногти почти проникли под кожу. — Я хочу стереть его в пыль. Уничтожить последнего Учиху. Может, тогда ты оглянёшься… Увидишь, что я здесь.       — Я не влюблён в него, — Наруто резко отвернулся, словно его взгляд мог выдать ложь. — Это нечто иное… Ты не поймёшь.       Мои ладони впились в твои плечи с такой силой, что пальцы онемели от напряжения. Внутри всё дрожало от ярости, будто песчаный вихрь вырывался из-под контроля.       — Я всё понимаю, потому что мы с тобой — одно целое. Наши жизни с рождения не просто похожи — они словно отражения в треснувшем зеркале. И я понимаю тебя, как никто другой. Ты бежал за Саске, как безумец, повинуясь слепому чувству, вместо того чтобы понять: ты достоин большего! — Голос сорвался на хрип, а в горле застрял ком боли. — Какими бы сильными ни были мои чувства, я не позволю тебе принести себя в жертву ради того, кто высасывает из тебя жизнь. Не помогу в этой безумной авантюре. Забудь его. Живи для себя. Умоляю, услышь меня хоть раз…       Ты съёжился, будто мои слова обожгли кожу. Ладони упёрлись в мою грудь — ты пытался оттолкнуть, убежать, закрыться от правды.       — Хватит бороться! — рыкнул я, чувствуя, как трещит сердце. — Сделай так, как говорю!       Но ты не слушал. Стиснул зубы, собрал силу и грубо отшвырнул меня. Физическая боль ударила в грудь, душевная — разорвала на части. Ты стоял, глядя, как я сжимаюсь от удара, зная, что я не отвечу тем же. Не смогу. Никогда.       Смотрел на меня так, будто ненавидел нас обоих. Я видел, как ты хотел шагнуть вперёд — извиниться, исправить всё, — но волна гнева и обиды сковала тебя. Ты глухо зарычал, вцепился в собственные волосы и выбежал, грохнув дверью. Оставил меня одного с этой пустотой.       Сказать, что я был разбит, — ничего не сказать. Внутри что-то оборвалось, а по щеке скатилась капля — солёная, жгучая, как песок в ране. Ладонь прижалась к ткани у сердца, будто пыталась вырвать его. Но вместо этого я развернулся к столу и обрушил ярость на бумаги, которые утром аккуратно разобрал по стопкам. Стол дрожал от ударов. Стул, где ты сидел, врезался в стену, разлетаясь на щепки. Мне хотелось стереть кабинет в пыль, превратить его в руины… Но я рухнул на пол. Спина прижималась к краю стола, а рыдания рвали горло. Крик, глухой и бессильный, застрял в моих ладонях.

⭑⭑⭑

      Каждый день я ношу в себе груз боли, тяжелый, как песчаные дюны, оседающие в венах. Иногда она накатывает так, что хочется перерезать эту нить — ту самую, что я когда-то вырвал из бездны, глядя на тебя, Наруто. Ты, словно зеркало, в котором я пытался отразить свою жизнь. Но я не сдамся. Не позволю. Буду цепляться за неё из упрямства, из ядовитой злости, из желания доказать, что даже моё искалеченное сердце способно биться вопреки всему.       Я клялся себе, что со временем похороню эти чувства. Засыплю их песком, сожгу в раскалённых ветрах пустыни. «Когда-нибудь надежда исчезнет», — говорил я, глядя на закаты, которые красили Суну в кровавые тона. Но сегодня… Сегодня всё рухнуло.       Я сидел на том же кресле, в том же кабинете, где когда-то был ты. Сорок минут пристально вглядывался в конверт, на котором небрежным, но старательным почерком было выведено: «От Наруто — для Гаары». Буквы моего имени казались неестественно ровными, будто ты выводил их с усилием, сантиметр за сантиметром преодолевая привычную небрежность. Дрожь пробегала по пальцам — одно лишь осознание, что после всего ты нашёл силы написать, заставляло сердце биться в неизмеримом ритме.       Страх сжимал горло туже, чем петля. Что внутри? Слова, которые вернут мне право дышать без стыда? Или жалость, от которой я вновь почувствую себя человеком — хрупким, уязвимым, способным плакать? Ладонь непроизвольно потянулась к щеке, вспомнив солёный вкус слёз. Тело предательски воспроизводило тот момент: твои руки, отталкивающие меня, фантомную боль в груди, будто Шукаку когтями выскребал душу.       Конверт лежал передо мной, словно запечатанная судьба. «Не открывай», — шептала трусость. «Он прислушался к тебе», — нашёптывала надежда. Я закрыл глаза, представив, что ты врываешься в кабинет; как всегда — с улыбкой, разбивающей пелену отчаяния.       Но тишину нарушал лишь шелест песка за окном. Я не открыл конверт. Не позволил ни надежде, ни боли сломать эту хрупкую иллюзию жизни. Пусть лучше он останется непрочитанным — как обещание, что ты ещё вернёшься на порог моего кабинета. Хоть на миг.