Сердечная благодарность

      В фургоне, где Снайпер и Скаут коротали время после боя, снова воцарилась тишина. День выдался нелёгкий: раунд был на грани провала, и — спасибо безупречной реакции Снайпера — Скаут едва избежал участи превратиться в подобие фарша или, в лучшем случае, в обезглавленное тело. К счастью, команда Красных одержала победу без таких потерь.       За окном пустыня постепенно погружается в сумерки, и в этом кажущемся спокойствии вдруг раздаётся стук пустой кружки Снайпера о стол. Скаут сглатывает, напрягшись: всё казалось по-прежнему, но просьба, обыденно озвученная Снайпером, выбила его из колеи.       Он недоумённо хлопает глазами, поднимая взгляд с кружки на привычно непроницаемое лицо друга, прежде чем осознать смысл его слов и ответить.       — Ты… Ты серьёзно? Не угораешь?       — Я просто подумал, — начинает Снайпер, удивительно невозмутимый для такой ситуации. — Сегодня я, как-никак, хорошо тебя выручил. И считаю, что заслуживаю небольшой награды.       — Нет, — тут же отрезает он, ёрзая на месте и откидываясь назад. — Это слишком. Мы… Ладно, по крайней мере, я… не из этих. В смысле, это реально перебор, чувак, какого хрена?!       — Так, остынь. Ты из мухи слона раздуваешь, — Снайпер поднимает руки в жесте отступления. — Я не спрашиваю, «из этих» ты или нет. Просто хочу небольшой благодарности, вот и всё.       Его голос звучит неровно, и он неловко опускает голову, прежде чем убрать руки.       — Простой отсос, и я отстану. Будем дальше дружить. Сделаем вид, что этого вообще не было, «чувак», — усмехается он, нелепо подражая акценту Скаута, из-за чего ему становится как-то тошно.       Скаут даже не уверен, каково сейчас выражение на собственном лице: наверняка что-то между полным недоумением и отвращением. Но Снайпер, видимо, не замечая этого, прокашливается и возвращает свой обычный тон.       — Но если серьёзно, я бы правда хотел от тебя хоть какого-никакого… внимания, что-ли. По-дружески. Я ведь тебе всё-таки жизнь спас.       Скаут поджимает губы, чувствуя, как слова застревают в горле. Он не знает, как ответить, но понимает, что эту тему нужно закрыть как можно скорее.       — Я… Я не знаю, что на тебя нашло, но я на такое не пойду. Мы же друзья, разве нельзя общаться без… — он запинается, пытаясь подобрать не такие резкие слова, лишь бы не накалять обстановку ещё сильнее. — Без этого всего?       — Ты преувеличиваешь, приятель, — шепчет он успокаивающим тоном, заметив тревогу друга. — Это просто способ… показать, что тебе не всё равно. На твоём месте я бы согласился. Да и любой из наших, думаю, тоже. Может, поймёшь, когда вырастешь, — отрезает Снайпер и безразлично отворачивается к окну.       Похоже, он уже смирился с отказом, но теперь у Скаута комом в горле прочно застряло чувство вины, не позволяющее ни промолчать, ни сменить тему. Вот чёрт.       «Поймёшь, когда вырастешь». Обычно Скаут бы тут же возмутился — ведь он, вообще-то, давно уже взрослый! А ещё он до смерти устал от того, что все вокруг относятся к нему как к какому-то ребёнку пустоголовому. Но сейчас он не решается возразить. Потому что понимает, что Снайпер имел в виду.       Скаут, в конце концов, младше остальных наёмников и, как бы ему ни хотелось это отрицать, может не понимать некоторых вещей. То, что он кажется остальным недостаточно взрослым, было больно признавать даже подсознательно.       Значит, согласие на такое наконец-то докажет его зрелость…       — Слушай, — наконец робко подаёт голос Скаут, чувствуя, как к щекам подступает жар, и Снайпер оборачивается, ожидая, что он скажет. Сердце в груди начинает колотить.       Он нервно сглатывает, осознавая, что всё-таки не сможет пересилить себя.       — Я… я, ну-у… Конечно, я благодарен тебе, но это прям… совсем не моё, понимаешь? — Скаут неловко усмехается, чувствуя, как пальцы сами тянутся к жетонам на груди и вертят их, словно это могло успокоить. — Так что давай просто забудем всё это обсуждение, ладно? Капец как неловко. Но я, если что, ваще чё угодно для тебя сделаю, только скажи. Ну, кроме этого. А то ты прям как какой-то извращенец старый прозвучал, аж жутко, — последние слова срываются с его губ вместе с нервным смешком, и он тут же проклинает про себя свой незатыкающийся рот. Зачем он это сказал, зачем…       Снайпер всегда выражал эмоции как-то блёкло — хотя, может, такими они и были на самом деле, — но смену его настроения Скаут чувствует сразу же.       — Вот как… — вздыхает он, облокачиваясь на локоть и устремляя взгляд куда-то мимо. — «Извращенец старый». Я, честно, думал, что ты считаешь меня другом, а не… чего бы ты там себе не напридумывал.       — Я не–       — Да я понимаю, раз уж не хочешь. Слушай, если бы я правда хотел тебя использовать, то давно бы уже это сделал. Просто… — он ненадолго замолкает, подбирая слова, и признаёт подобные вещи так обыденно, что у Скаута по спине бегут мурашки. — Мне казалось, ты-то уж посговорчивее будешь в такой ситуации. Я не злюсь, приятель, просто… разочарован, что ли.       Это бьёт сильнее, чем любые обвинения. Меньше всего Скауту хотелось потерять доверие единственного, кто видел в нём что-то большее, чем назойливого пацана — ещё и из-за такой глупой причины.       Он начинает дышать чаще, шумно, пока чувство вины сжимает горло, и слова вырываются сами собой, прежде чем он успевает и подумать:       — Нет-нет-нет, погоди! Я не это имел ввиду! Я о-очень ценю тебя, Снайпс! И нашу дружбу тоже, ты просто не представляешь!       Он резко замолкает, потому что понимает, что Снайпер смотрит на него с таким безразличием, что все слова кажутся недостаточными; и становится ясно, что простые извинения вовсе не помогут.       — Я просто… не хотел обидеть, правда. Просто понятия не имею, что и сказать. Блин… — волна тревоги окутывает его лишь от вида столь разочарованного взгляда, не оставляя выбора.       — Раз для тебя это так важно… Я сделаю это, но– но только один раз! Даже не думай потом вспоминать об этом.       Скаут замирает, чувствуя, как стыд и тревога окатывают с головой.       Снайпер, напротив, ухмыляется как-то не по-своему хитро и поднимает голову.       — Вот так-то. Знал ведь, что на тебя можно рассчитывать, — криво усмехается он, и наклоняется ближе, чтобы дружески хлопнуть Скаута по плечу.       Этот жест, такой обыденный, кажется сейчас издёвкой. Скаут нервно сглатывает.       — …Правда? — он пытается ухмыльнуться, но голос на последнем слоге предательски дрожит. — У тебя всегда такая «дружеская благодарность», или я, э-э… особенный случай?       Снайпер его нервозность, похоже, либо не замечает, либо делает вид, что не замечает. Лишь откидывается назад и протягивает руку к своей шляпе, по привычке поправляя её.       — Чего уж там. Ты у нас парень с характером, но в критический момент — надёжный. Это главное.       Прямого ответа он не получает — только похвалу, с вопросом никак не связанную, но на Скаута она работает безотказно. Слова Снайпера, спокойные и уверенные, словно стирают любые протесты и заставляют замолкнуть. Он потерянно уставился куда-то в сторону, пытаясь собраться с мыслями.       Снайпер ведь ясно дал понять, что ему важно его согласие. Заботится же, да? Значит, и комфорт Скаута для него не пустой звук — но гнетущее напряжение всё не отпускало и не позволяло вдохнуть полной грудью.       Всего один раз — они об этом даже не вспомнят. Это нормально. Нормально. Лишь способ отблагодарить друга. Снайпер заслуживает — он всегда был к нему добр.       Скаут тихо вздыхает, продолжая сжимать пальцами жетоны на груди, будто они могли дать ему хоть какую-то опору.       — Ты не пожалеешь, приятель, — подбадривает Снайпер, отвлекая от этих мыслей и возвращаясь на своё место. Он поворачивается боком к столу, давая доступ к своим… ногам, и хлопает себя по бедру. Приглашая. — Иди сюда.       От одного этого жеста лицо Скаута мгновенно заливает красным. Щёки пылают, и от смущения становится только хуже: признавать свою тревогу и неопытность крайне не хочется. Тело его не слушается, когда он поднимается из-за стола, неуверенно переставляя ноги, и медленно опускается перед Снайпером на колени.       Глаза сами собой скользят вниз, останавливаясь на его пахе. Дрожь прокатывается по всему телу, и Скауту становится невыносимо плохо от осознания того, что сейчас должно произойти.       Снайпер же широко, но заметно нервно улыбается. Он поправляет очки, глядя вообще куда-то в сторону. Странно видеть его таким: смущённого, хоть и явно довольного ситуацией.       — Ладно, попробуй… уткнуться сюда, — выдыхает он, набравшись чуть больше уверенности, и проводит рукой по внутренней стороне бедра.       Скаут, поджимая нос, едва сдерживает вздох. Ему невыносимо от одной мысли даже о таком контакте, а сам жест и вовсе сбивает с толку.       — Зачем?       — Разогреть чуть-чуть твой рот. Не могу же я сразу взять и засадить тебе по горло?       — Всё, всё, я понял!       Он шумно вздыхает, мысленно выругиваясь на собственное любопытство, и всё-таки склоняется вперёд, нерешительно кладя руку на бедро Снайпера для баланса. Вблизи это ещё более странно: ткань штанов чуть шуршит, когда он касается её носом, и ощущается слабый, непривычный запах, вызывающий дрожь.       Это всё кажется таким абсурдным, настолько нелепым, что Скауту хочется просто встать и сбежать. Руки подрагивают, и в какой-то момент он уже решает резко отпрянуть, извинившись и признав своё бессилие, но вдруг на его затылке оказывается рука — тёплая, сильная, и ложится она неожиданно мягко.       — Всё в порядке. Расслабься, — шепчет Снайпер тем же тоном, которым обычно советует врагам под оптическим прицелом не двигаться, и это моментально заставляет Скаута замереть.       Он бы и подумать не мог, что от этого голоса может начать так приятно тянуть внизу живота — осознание это кошмарно неловкое. Он просто сидит у Снайпера между ног, не зная, что делать дальше, и даже не пытается отстраниться, потому что рука, аккуратно поглаживающая его по затылку, словно гипнотизирует.       — Вот так. Теперь попробуй облизать, — шелестит голос сверху, и Скаут наклоняется ещё ближе.       Ему кажется, что это точка невозврата, когда он покорно приоткрывает рот и проводит языком по бугорку на брюках снизу-вверх. На вкус ничего особенного — ткань, как ткань, с незначительной солоноватостью. Он всё ещё не понимает, что толком от него требуется, так что повторяет движение после короткой паузы, на этот раз интенсивнее. Рука за его головой слегка сжимается, продолжая нежно гладить.       — Так?       — Да, хорошо, — бормочет Снайпер по-странному изменившимся голосом. — Продолжай, всё правильно.       То, что они делают, нихрена не является правильным, думает он, но перечить не собирается. И что Снайперу так в этом нравится? Скаут даже толком не понимает, где под его брюками находится член. Но, судя по тону голоса и ладони за его головой, Снайперу правда было хорошо. Значит, можно продолжать…       Скаут снова с упором проводит языком по ткани брюк, на этот раз более уверенно, и делает это ещё несколько раз. От Снайпера слышится учащённое дыхание. Он закрыл глаза, запрокинув голову и нешироко приоткрыв рот — похоже, ему действительно очень приятно, пусть Скаут и смутно понимает, почему.       — Ты молодец, — шепчет он, проводя большим пальцем круги на виске. — Хорошо получается, только не прекращай.       Скаут скорее позволит критической ракете разорвать его тело, чем когда-либо признается, что ему, оказывается, приятно вот так сидеть между ног у старшего мужчины, принимая его ласковые прикосновения и похвалу. Хотя он всё ещё не уверен, возбуждает его это или скорее просто смущает — тем более что суть происходящего, в виде трения о штаны, не вызывает у него никаких эмоций. Ещё больше его смущает то, что Снайпер, вообще-то, обещал «без сюсюканий» и сдержал это обещание как-то хреново; хотя Скаут, оказывается, не так уж и против. Эмоции мешаются в какой-то странный микс отвращения к себе и запретного удовольствия, и он действует почти не задумываясь. Крепко держится руками за бёдра Снайпера, облизывая теперь влажную выпуклость на брюках. Под ними уже чувствуется приличный такой стояк.       До чего же странные ощущения: по подбородку течёт слюна, а бриджи на ногах закатались так, что колени неприятно скользят по полу. Точно останутся синяки. Позиция, несмотря на своеобразную поддержку Снайпера, весьма унизительна, особенно в сочетании с отталкивающим запахом, ставшим ещё более едким. Похоже на мочу и что-то ещё– господи, да что у него там такое?!       То ли от этих мыслей, то ли от усталости и запаха (скорее, от всего сразу), Скаута начало сильно подташнивать. Пора отстраниться, но как же не хочется перечить так ласково поглаживающей руке…       Но, почувствовав настоящий рвотный порыв, Скаут опомнился — какого чёрта он позволяет себе так мякнуть в чужих, да ещё и мужских руках? Он подаётся назад, игнорируя довольно крепкую, хотя и аккуратную хватку на своём затылке, и только теперь замечает, что всё это время сдерживал дыхание. Их взгляды неловко сталкиваются: Снайпер смотрит недоумевающе, но не агрессивно. Напротив — он слегка наклоняет голову, по-тёплому улыбается и начинает гладить большим пальцем его щёку.       — Устал? — усмехается Снайпер, и теперь Скаут чувствует острую необходимость избежать зрительного контакта как можно скорее.       — Не, — быстро отрезает он, тут же опуская голову и наклоняясь обратно.       Он снова прикасается приоткрытыми губами к мокрой ткани. Рука за головой теперь слегка сжимает короткие волосы, пока от Снайпера доносится громкое дыхание. Нелепица, почему он так перевозбуждён?       — И что тебе в этом так нравится? — спрашивает Скаут, останавливаясь на секунду.       — Ты бы удивился, какие ещё вещи нравятся некоторым мужчинам, — проговаривает Снайпер между вздохами, и широкая улыбка очевидна даже без вида его лица.       В ответ Скаут что-то безразлично мычит ему в штаны, решив, что знать он об этих вещах ничего не хочет. Вдруг пальцы в его волосах смыкаются сильнее, и его голову отталкивают от паха лёгким движением. Скаут вопросительно смотрит вверх. Ему не нравится, с какой лёгкостью Снайпер может вертеть его головой.       — Думаю, можно переходить к делу? — хмыкает он, смотря вниз со своей жутко-предвещающей ухмылкой. И Скаут слабо кивает, осознавая, как, оказывается, надеялся, что всё закончится на этом.       Жилистые руки стрелка опускаются к его ремню и расстёгивают пряжку с характерным щелчком.       — Не поможешь мне? — он переводит взгляд с собственного пояса на глаза Скаута, намекая.       И он не может, блин, отказаться, потому что надеется получить ещё немного похвалы — поэтому послушно кивает и дрожащими руками обхватывает ремень, вытаскивая его из шлёвок. Когда пояс наконец оказывается вытащен, Снайпер кладёт свои ладони на руки Скаута, помогая и направляя движения.       Один рывок вниз — и у него, кажется, мутнеет в глазах. Брюки ещё не спущены даже наполовину, но из-за отсутствия белья (какого хера?!) уже оказывается виден член: пугающе длинный, с торчащей красной головкой и, главное, пахнущий просто адски. Скаут тут же ощущает острое желание если не сблевать прямо сейчас, то хотя бы отвернуться. Во рту становится кисло, и, глядя ошарашенными глазами на липкий, венистый орган, он с ужасом вспоминает, что ему, вообще-то, предстоит взять это в рот…       Пока он пытается прийти в себя, Снайпер (без тени стыда на лице!) обхватывает свой член за основание и немного водит рукой. Скаут сглатывает, чувствуя спазм в животе. Он не может представить, как такое может вместиться хоть куда-то — это… это вообще нормально? Ему кажется, что даже за всю свою жизнь: сначала среди семи братьев, а потом и среди отбитых наёмников — он подобной жести никогда не видел. Но, прикусив язык, решает оставить это при себе.       Он потерянно хлопает глазами ещё несколько секунд, прежде чем собраться с силами и хотя бы что-то сказать.       — Чувак, извини, но я не справлюсь, — едва выдавливает из себя он, поднимая тревожный взгляд вверх. В ответ его голову обвивает рука; другая по-прежнему придерживает член.       — Просто сделай глубокий вдох. Не может же всё быть настолько плохо? Начни с рук, так будет легче.       Снайпер ждёт хоть какой-то реакции, но наблюдает лишь неизменно тревожное выражение. Будь он уверен, что его глаза не видны за очками, он бы их закатил.       — Ты ведь хочешь сделать мне приятно? — уточняет он, слегка сжимая волосы в своей ладони. Скаут, наконец, возвращается на землю, фокусируя взгляд перед собой. Вопрос ставит его в тупик. Он ведь не может взять и отказать…       Ещё один тяжёлый вдох — он неуверенно смыкает пальцы вокруг члена, медленно и с усилием скользя ими вдоль длины. Взгляд украдкой ищет лицо Снайпера, который, с блаженно закрытыми глазами, кажется готовым кончить от самого факта происходящего. Остановив на мгновение движения, Скаут ставит большой палец на сочащуюся предэякулятом головку. Рука уже вся липкая.       — Ну что, — звучит сверху, и рука на затылке слегка дёргается. — Теперь… Попробуй на вкус.       Скаут чувствует, как челюсть сжимается так, словно ему рот зашили — настолько не хочется его открывать перед этим. Его колебания не остаются незамеченными: как только из горла вырывается какой-то жалкий всхлип, Снайпер снова говорит.       — Знаешь, мне… тоже непривычно, — признаётся он, неловко и криво улыбаясь. — В смысле, тоже первый раз.       Как он вообще может сравнивать их положения? Скаут едва заметно хмурится. «Первый раз» — какого хрена это вообще происходит?       — Я очень ценю, что ты делаешь это для меня, — добавляет Снайпер тихо, и от этих слов становится как-то совестно за своё раздражение. — Если что-то пойдёт не так, просто дай знать, хорошо? Я помогу.       — Хорошо… — бурчит Скаут, наклоняясь ближе к члену. Нерешительно облизывает головку — так, на проверку — и тут же отшатывается назад.       — Это… кисло.       Пальцы слегка дрожат, когда он, стараясь не дышать, охватывает член пальцами и осторожно проводит языком по головке. Кислый, солоноватый вкус, вязкая текстура, отвратительный запах, от которого буквально нос закладывает… Как с этим вообще можно справиться?       Снайпер вдруг ненавязчиво подталкивает его голову ближе, и Скаут смотрит на него с растерянностью и непониманием. Он, в свою очередь, продолжает странно ухмыляться.       — Давай. Возьми в рот, — он постукивает ногой по полу в нетерпении; совсем нехарактерно для себя. — И… постарайся не кусаться, хорошо?       Столько всего хочется сказать — но почему-то всё застревает где-то в груди.       Снайпер спускает свои брюки ещё ниже. Скаут, наконец, нерешительно обхватывает губами головку члена, стараясь не касаться его языком. Медленно, с усилием, он опускает голову. В животе неприятно крутит, горло сжимается, и он пытается думать о чём-то другом, о чём угодно — особенно о том, как он поскорее с этим покончит, убежит к себе в комнату и тут же забудет, как о страшном сне, но кисловатый на языке привкус безжалостно продолжает напоминать ему о реальности.       Всё-таки он, кажется, слишком задумался, потому что Снайпер вдруг тихо шипит и больно сжимает на затылке его короткие волосы.       — З-зубы… осторожнее, — Снайпер пытается придать себе спокойный вид, ослабляя хватку и делая глубокий вдох, чтобы восстановить дыхание.       На мгновение их взгляды пересекаются, но Скаут сразу отводит глаза и старательно прячет зубы за губами.       И Скауту, конечно, не помешало бы врезать за такой промах, но тогда на продолжение Снайперу нечего и надеяться — стоит быть помягче.       Он хмыкает про себя от осознания того, на что пацан, оказывается, готов пойти ради хоть какого-то признания. Учитывая его вспыльчивый нрав — то, что это вообще происходило, было тем ещё чудом. Железное терпение Снайпера было частью его работы, так что, в отличие от коллег, у него никогда не было проблем с тем, чтобы совладать со взрывным характером Скаута.       В общем, для его податливости, важно оставаться ласковым. Тем более, что Снайпер планирует зайти немного дальше.       — У тебя неплохо получается, но, серьёзно, будь аккуратнее, ладно, зайчик? Больно ведь.       Скауту паршиво. Мало того, что вкус отвратителен, а рот забит (об унизительной позиции на коленях и говорить не приходится), ему ещё и стыдно за свою неопытность. Челюсть начинает неприятно ныть от длительного напряжения. Он всё ещё пытается минимизировать контакт со вкусом; горло сжимается, язык скользит по нижней части органа, стараясь избежать жуткой горечи, а в глазах от дискомфорта начинают появляться слёзы и всё сильнее мутнеть. Он сдерживает приглушённый стон, прежде чем собрать остатки сил и с трудом сглотнуть. От отвратительного вкуса живот подскакивает изнутри таким спазмом, словно его в тиски сжали. Чересчур, это, чёрт возьми, чересчур; глаза слезятся, коленки предательски дрожат. Жалкое зрелище.       Снайпер не может удержаться от смешка, наблюдая за видом перед собой. У него колом стоит от искренних стараний Скаута, едва вмещающего длину в рот. Сам факт, что это вообще происходит, уже тешит, а с ним — тем более. Он утешительно поглаживает Скаута по макушке, вытирая большим пальцем его слезу. Горло плотно сжимается вокруг его члена, безуспешно пытаясь вытолкнуть. Снайперу так приятно, аж глаза закатываются, и пошлые стоны сдерживаются с большим трудом.       — Что бы я без тебя делал… Так хорошо. Ты молодец, — вздыхает он с усмешкой. Скаут, дрожащий и почти плачущий, кажется, даже не слышит.       — Думаю, ты можешь даже лучше, — Снайпер аккуратно подталкивает чужую голову ближе к себе, без малейших усилий насаживая её ещё глубже. — Потерпи ещё немного. Совсем чуть-чуть, просто возьми до основания.       Головка ударяется сначала о нёбо, затем о стенку горла — Скаут давится, в панике хлопая Снайпера по бедру и протестующе мыча. Но поддержки не следует. Как же ему плохо. Внутри всё сжалось; он пытается вздохнуть через нос, но запах кружит ему голову, глаза закатываются, по щекам начинают течь слёзы, а по подбородку — слюна с предэякулятом. Он чувствует себя полностью беспомощным, но Снайпер не отпускает его, по-прежнему держа голову на месте двумя руками и в упор не замечая его страданий.       Становится понятно, что лучше смириться с ощущениями, чем задохнуться таким образом. Он с усилием расслабляет горло, позволяя головке протиснуться в пищевод, не в силах остановить это. Рот напряжён до предела: горло першит, и челюсть всё ноет…       Снайпер, забывшийся в своём удовольствии, запрокидывает голову и шепчет себе под нос какой-то одобрительный бред. Внутри ему горячо и так узко; он позволяет себе первый уверенный толчок, ударяя прямо по стенке горла и тут же вызывая под собой жалобный скулёж. Он начинает медленно толкаться, а Скаут мычит и плачет, чувствуя тошноту и как из-за недостатка кислорода горят лёгкие.       Его дискомфорт всё-таки не остаётся незамеченным: Снайперу действительно стоит смягчиться, думает он. Терять доверие полностью не стоит — не хочется ещё, чтобы Скаут надумал прекратить их общение из-за такой нелепой причины. Он осторожно ослабляет хватку на его волосах, позволяя отстраниться.       Скаут при первой же возможности резко подаётся назад, с явным облегчением вдыхая желанный воздух и держась рукой за бедро Снайпера. Как же хорошо иметь возможность наконец-то отдышаться; голова из-за головокружения и шока будто совсем опустела. Его всё ещё потряхивает от фантомной тяжести во рту и послевкусия рвотных порывов. Слюна продолжает тянуться тонкой нитью от его опухших губ к блестящей головке члена, и она рвётся, когда Скаут неаккуратно вытирает свой влажный рот тыльной стороной руки.       За передышку, может, стоило бы и поблагодарить, но сейчас в нём преобладала только обида за то, как небрежно его использовали. Так хочется хотя бы попросить быть аккуратнее, да боли в горле и челюсти не оставляют сил даже на это. Так что он сидит на коленях, тяжело вдыхая воздух и смотря красными глазами вникуда.       — Чш-ш-ш… Спокойно, — руки Снайпера снова обхватывают лицо, и Скаут вздрагивает от неожиданности и какой-то неприязни. Мозолистые пальцы скользят по тёплым щекам, вытирая слёзы, и одна рука опускается вниз, к шее; проводит по ней, массирует, будто извиняясь, и смотрит Снайпер каким-то сочувствующе-добрым взглядом.       Скаут болезненно сглатывает, подаваясь ощущению, и с блаженным облегчением закрывает глаза. Чёрт возьми, на него невозможно злиться.       Под пальцами Снайпер чувствует быстрый от стресса пульс, затем хриплый, тихий выдох: пацан явно собирается, чтобы что-то сказать. Снайпер без доли отвращения вытирает шершавыми пальцами сопли с предэякулятом с его лица, подмечая, как жалко и уязвимо он сейчас выглядит. Бедняга.       — Э-это… — голос хрипит, Скауту приходится немного отвернуться чтобы закрыть рот и с трудом прокашляться. — Когда будешь, э-э, заканчивать…       Блин. Ему даже слова тяжело даются.       — Предупреди и вытащи, ладно?       Снайпер кивает, тепло улыбаясь и с интересом поглаживая его лицо.       — Хорошо, — он наклоняется, глядя глубоко в глаза. — Не нервничай только. У тебя так быстро бьётся сердце… Ты прям как заяц перепуганный, — усмехается он. Скаут немного морщится; ему нисколько не смешно.       — Знаешь ведь, я бы никогда не сделал тебе больно.       Он наклоняется ещё ближе — Скаут не понимает зачем, и, о господи, он пытается его поцеловать — в лоб, но, мать твою, поцеловать! Скаут тут же отшатывается назад, резко отталкивая Снайпера.       — Так! — он хмурит лицо, закрываясь за согнутой рукой. — Куда ты лезешь?! Мы так не договаривались! — возмущается он, неловко возвращаясь на место и выпрямляясь, всё ещё пряча лицо за ладонью. — Чёт ты слишком дохрена возомнил о своих возможностях для, э-э… Тцк, без странностей, мужик. Перебарщиваешь.       Снайпер поднимает бровь, тихо посмеявшись, прежде чем ответить.       — Давиться моим членом для тебя недостаточно странно? — за это он слабо получает кулаком по ноге.       — Перебарщиваешь!       — Ладно, ладно. Твоя правда. — Снайпер чешет затылок, признавая поражение. Ему не шибко хочется чтобы Скаут решил передумать среди процесса и оставить его одного разбираться с твёрдым стояком. К чёрту обещание, он уже решил что сегодня кончит ему в глотку.       — Ну что ж.       Снайпер устраивается поудобнее на стуле, снова раздвигая ноги и рукой подталкивает Скаута за голову к своему всё ещё эрегированному члену. Видок у парня хуже, чем после серии проигранных матчей: смотрит «туда» ошарашенными глазами так, будто там кошмар какой-то. Винить его за это, наверное, не стоит.       Снайпер старается не думать о том, насколько унизительной для Скаута оказывается вся ситуация. Его, такого доверчивого, было по-настоящему жалко. И не то чтобы Снайперу это сильно не нравится — возможно, он просто не готов признать, что ведёт себя как настоящий мудак. И ожидание начинает раздражать.       Скаут неохотно приоткрывает рот, когда головка сталкивается с его влажными губами. Снайпер приподнимает брови и кивает, как бы подтверждая, что пора уже приняться за дело, и намекая на то, что он ждёт.       В голове у Скаута гул. Причины недостатка воздуха ещё нет, но почему-то он уже начинает задыхаться. Вновь подступают позорные слёзы. Какого чёрта он так скис? Хочется попросить прекратить, отпрыгнуть назад, заставить извиняться за то, что он оказался впутан в эти больные фантазии, нет, чувак, я не хочу трогать тебя там, не заставляй меня.       Но вместо слов Скаут только всхлипывает, щурясь от слёз и солоноватого вкуса пальцев, проникших между его зубами и с усилием раскрывающих рот пошире. В ответ его тело нечленораздельно что-то выстанывает.       — Эй, — Снайпер слегка ухватывается пальцами за короткие волосы сбоку, проводя большим пальцем по мокрой щеке. Другая рука всё ещё неловко удерживает его челюсть приоткрытой. Мимика Скаута всегда казалась Снайперу несколько нелепой — и сейчас, когда он задыхается, сдерживаясь, чтобы не разрыдаться ещё сильнее, и избегая зрительного контакта, он выглядит совсем глупо и жалко.       — Чего ты? — спрашивает он с каким-то сочувствующем выражением, и едва заметно хмурится, как только ощущает на своей нежной коже зубы.       Скаут всё-таки поддаётся, раскрывая рот пошире. У Снайпера наконец получается войти, быстро и довольно глубоко. От ощущения тёплого рта он уже успевает расслабиться и пытается толкнуться, но вдруг резцы снова упираются о его член — он низко и болезненно стонет, на этот раз сильнее сдерживаясь, чтобы не поднять на это скулящее недоразумение руку.       — Джереми, раскрой уже свой рот, — раздражение в голосе скрыть не получается. Пацан влажными глазами на него даже не смотрит, всхлипывая и борясь с тошнотой из-за сжимающегося горла.       Скауту плохо, ужасно плохо. С каждым мгновением всё сильнее хочется просто оттолкнуть Снайпера, послать его к чёрту и убежать. Но рука, державшая его рот раскрытым, вдруг расслабляется, оставаясь лишь на подбородке. И Снайпер снова успокаивающе гладит его, меняя тон.       — Ещё чуть-чуть, я знаю, что ты можешь...       Нежность действует как кнопка переключения, и Скаут сдаётся. Он самостоятельно опускает голову, двигаясь ближе к основанию и обратно. Во рту то ли пересохло, то ли переполнено кислым, и Скаут ощущает, как его бросает в холодный пот. Он сжимает ткань штанов ослабевшей рукой, когда головка вонзается прямо в горло.       — Вот так. Умница.       Снайпер надавливает на макушку и впервые входит полностью. Скаут носом упирается в лобковые волосы, рыдает, зажмурившись и болезненно сильно сжимая пальцами ткань. Язык дёргается, и горло сокращается в попытке вытолкнуть длину, но безуспешно, и Снайперу от этого лишь приятнее. Он так крепко держит его голову на месте, не позволяя сдвинуться ни на дюйм, делает первую фрикцию; затем вторую, ещё одну, ещё, он толкается всё быстрее и грубее, будто забыв, что делает это с живым человеком, а не с манекеном. Скаут сдавленно стонет и захлёбывается. Каждый толчок болезнен до непрекращающихся слёз — он не понимает, неужели его другу может быть приятно так кого-то унижать?       Глаза полузакрыты: от слёз и головокружения всё равно ничего не видно. Всё лицо перемазано потом, соплями со слезами, по подбородку течёт кислая слюна с предэякулятом, капает на пол и, мать твою, марает рабочую футболку. Он ухватывается рукой слишком сильно — куда-то за снайперову рубашку, дёргаясь, и наконец привлекает этим внимание.       — Не напрягайся так, малыш. Ты будто сознание сейчас потеряешь.       Чёртово издевательство. Скаут больше не может, его сейчас по-настоящему стошнит. Ощущение такое, что его челюсть вот-вот вывернет наизнанку. И он не может даже кинуть хоть сколько-то обиженный взгляд, потому что красные за мокрыми ресницами глаза не могут даже сфокусироваться.       Это нечестно: почему ему нужно испытывать такую боль, чтобы сделать другу приятно? Почему Снайперу вообще это нравится? Почему он не смог отказать, если его даже ни к чему не принуждали, почему ни разу не попросил остановиться?       Как он позволил этому дерьму случиться?       Если умереть сегодня в бою значило, что этого никогда не произойдёт — лучше бы так и случилось, потому что благодарность за помощь Снайпера была слишком дорога.       Голова кружится, мозг без кислорода будто заполнен густым туманом. Мир сузился только до самого яркого — обиды, и тупой, пульсирующей в горле и челюсти боли. И того, как вздувшиеся вены стали сильнее упираться в язык. Снайпер, должно быть, уже близок. Значит, он наконец-то должен–       Голову обхватывают двумя руками, грубо прижимая до упора, и Снайпер кончает после последнего толчка, нисколько не расслабляя железную хватку и не позволяя подняться.       Воздух совсем заканчивается. Горло судорожно сжимается, Скаут давится, захлёбывается и рвано хрипит. Паника накатывает новой волной — он стучит кулаками по его ногам, пытаясь если не вырваться, то хотя бы подать знак. Но Снайпер будто ничего не замечает. Или не хочет замечать? Он всегда был тугим на намёки, особенно невербальные, но всё ведь не могло быть настолько плохо?       Горячая сперма течёт изо рта и из носа, Скаут ей захлёбывается, глаза не перестают закатываться. Казалось, ещё секунда, и его вырвет прямо в таком положении — чего, мягко говоря, вовсе не хотелось, и Снайперу бы уже стоило это понять. Горло горит, и от боли с тошнотой уже забывалось даже, как дышать, что с членом глубоко в глотке и так было едва возможным.       Воздух, мать твою, ему нужен воздух! Какого чёрта он там завис, чего ждёт?!       Наконец происходит хоть что-то — хватка ослабевает. Не полностью: одна из рук всё ещё цепко держит за волосы, но другая вдруг проводит большим пальцем по макушке в успокаивающем жесте. Снайпер, отдышавшись и убедившись, что он опустошил себя досуха, смотрит вниз — жалостливо, то ли искренне сочувствуя, то ли скрыто насмехаясь над настолько жалким видом.       — Извини. Забылся немного и не успел.       Руки опускаются к лицу, обхватывая сбоку, и вытирают не перестающие течь слёзы, поглаживая большими пальцами щёки.       — Раз уж так вышло, можешь проглотить? Ради меня.       Голова, кажется, перестала работать вообще. Скауту уже непонятно, кого и винить в этой ситуации.       Он зажмуривается — ему всё ещё ужасно больно, и напрячь горло не получается просто физически. Через силу, он всё-таки болезненно сглатывает, скорее из желания побыстрее это закончить, чем угодить.       Наконец-то, боги, наконец-то — хватка Снайпера расслабляется, и он достаёт свой влажный и смягчившийся член из растянутого горла с каким-то мерзким влажным звуком.       — Видишь? Не так уж и плохо, — произносит он, натягивая на себя штаны.       Скаут сидит, тяжело дыша, и смотрит пустым, остекленевшим взглядом в никуда. Грудь судорожно вздымается. Он был в настоящей истерике, которая не отпускала, сколько он не глотал такой желанный воздух. «Не так уж и плохо» — он серьёзно, могло быть хуже?       — Как я и говорил, — добавляет Снайпер, опускаясь возле Скаута на колено и кладя тёплую, заботливую руку ему на спину. — Просто способ выразить благодарность. Ты молодец.       Другой рукой он бережно, но уверенно поднимает его лицо за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Его взгляд полон такой нежности, будто он искренне не осознаёт, что только что чуть его не прикончил.       Скаута снова начало мутить.       — Я– Я сейчас–       Он судорожно отталкивает Снайпера чтобы прокашляться — горло словно разрывает от боли, даже когда он просто говорит. Дыхание заметно учащается, хотя, казалось, хуже быть просто не могло. Рука нервно скользит по губам, размазывая кислую слюну, другая — сжимает шею, словно в попытках избавиться от того, чего уже не было, но боль, вкус и фантомная заполненность всё не отпускали. Ещё одно движение — он загоняет дрожащую ладонь в рот, силясь избавиться от остатков, будто прилипших к стенкам горла, а потом… его пальцы цепляют между зубами что-то тонкое и неприятно скользкое; с трудом вытаскивают, волос, мать твою, он вытянул из своих зубов чёртов волос!       — С-сейчас… б-блядь, — голос ломается на всхлипе. Он скулит и плачет, закрывая рот рукой, и другой вцепляется в живот, отчаянно пытаясь удержать себя в вертикальном положении. Сердце молотит в ушах так громко, что заглушает всё вокруг. Тело подламывается, он опускается на колени и утыкается лбом в холодный пол. Желудок свивает тугой пружиной, и волна горячей, обжигающей пищевод желчи подступает к горлу. Рот заполнен слюной, смешавшейся с вкусом чего-то металлического и тухлого.       Голова словно пуста и одновременно переполнена гулом, прочищающим нос. Он пытается подняться, пошатываясь, но ноги подкашиваются. Пол в фургоне пачкать не хочется, да и ночной воздух был бы очень кстати, но сил нет, и едва он успевает подумать об этом, как Снайпер оказывается рядом.       Тёплые, натруженные руки смыкаются вокруг его дрожащих плеч, и он чувствует, как Снайпер неловко притягивает его к себе, закрывая ладонью рот.       — Давай, — хрипло бросает тот, и в голосе — ни намёка на раздражение. Спокойствие, будто он чего-то такого и ожидал.       Что за срань он опять удумал? Скаут хочет выругаться, хочет оттолкнуть его, но тело абсолютно не слушается. Он бессильно обмякает в этом нелепом объятии и разражается слезами.       — Я не хочу… — глухо мямлит он, всхлипывая дрожащим голосом. — Не хочу, — слова прерываются кашлем, и он снова опускается ниже, почти вжимаясь в Снайпера.       Тот ничего не говорит. Только держит, рукой стирая пот и слёзы с его горячего лица.       Ещё один спазм вырывается с мучительным рывком, и он сблёвывает прямо Снайперу в ладонь; тёплая масса обжигает кожу, течёт по пальцам обильными каплями, оседает на коленях и в основном на полу. Тело содрогается в рваных, беспомощных вдохах, и холодный пот течёт по лбу и шее, смешиваясь с кислым запахом рвоты.       Вторая волна приходит так быстро, что он даже вдохнуть не успевает — горло сдавливает, словно узлом, и с болезненным всхлипом из него вырывается очередной поток желчи. Резь в желудке отзывается, кажется, до самого позвоночника, оставляя ощущение пустоты и жара.       Снайпер же всё остаётся неподвижным, не убирая руки и не отстраняясь, будто всё это его совершенно не впечатляет. Его ладонь, грязная и липкая, мягко лежит на лице Скаута, пока другая рука продолжает методично и нежно гладить его по спине. Движения такие размеренные и успокаивающие, что это начинало походить не на акт физиологического ужаса, а на что-то интимное и обыденное.       Он склоняется ниже, осторожно касаясь губами влажного от пота виска. Почти целуя, легко и случайно.       — Ещё немного, всё хорошо, — шепчет он тёплым, ровным голосом, не выдающим ни малейшей доли брезгливости. — Потерпи, сейчас станет получше.       Скаут всхлипывает и мелко трясётся в его руках. Тепло чужого тела, как ни странно, приглушает панику, и успокаивающий шёпот проникает сквозь шум в голове, принося хоть какой-то комфорт. И всё-таки ещё способная мыслить часть разума наполнена вопросами — на кой чёрт Снайпер сейчас это делает? Считает достаточно романтичным, чтобы жертвовать чистотой пола и собственных рук ради такого?       Но ответа не было. А может, не было сил думать дальше. Паршивое чувство боролось с телесным истощением, и даже от воспоминаний о том, что происходило минуты назад, к глазам подкатывала новая волна слёз. Однако отрицать, как успокаивают эти мягкие, размеренные движения по спине, было невозможно.       — Может, в следующий раз тебя даже не стошнит, — шепчет Снайпер тихо, без намёка на издёвку, будто он говорил какие-то обыденные вещи.       И эти слова срабатывают, словно спусковой крючок: смысл их доходит до сознания не так быстро, но как только это происходит, тело реагирует мгновенно. Скаут сгибается вдвое, наклоняясь от очередного, резкого порыва рвоты. Боль в горле — рвущая, и новый поток срывается без предупреждения.       Уже неясно, что вызвало этот спазм — старания тела оправиться от орального надругательства или внезапная волна отвращения. Организму было трудно принять то, как из него без остатка выкорчевали всякую честь.       Скаут дрожит, подавляя всхлипы, и чувствуя себя униженным до основания.       А Снайпер за его спиной легко и кривовато улыбается, смотря на зрелище перед собой каким-то искренне очарованным взглядом. Будто ничего странного или неправильного не произошло. У него нет и не было злого умысла — он взял, что хотел, и ненароком показал, что жизнь иногда бывает немного несправедлива.       — Ты всё? — голос шелестит мягко, без тени давления.       Скаут хочет что-то съязвить — ответить чем-то едким или саркастичным, но вместо этого только кивает, не поднимая головы.       — Вот и хорошо.       Снайпер вытирает перемазанную рвотой ладонь о свою штанину, прежде чем удобнее обхватить Скаута крепче, лишь бы удержать его поближе.       — Ч-ш-ш, всё уже закончилось, — успокаивает он тихо и размеренно, почти шёпотом. Осторожно прижимает голову Скаута к своей груди, поглаживая чистой рукой его взъерошенные волосы. — Ты справился. Умница.       — Снайпс, я… — Скаут, наконец, выдавливает из себя хриплый голос, поддаваясь объятиям. Его взгляд бродит по полу, по стенам — куда угодно, только не на Снайпера. — Прости за это. Прости, пожалуйста, я не хотел…       Он спотыкается на каждом слове, захлёбываясь в собственной вине. И даже сейчас зачем-то продолжает извиняться, унижаясь, будто всего произошедшего было мало, чтобы лишить его остатков всякого достоинства. Было стыдно. За то, что это вообще произошло. За то, что он оказался в таком состоянии, просто пытаясь сделать хорошему другу приятно. Другу, который никогда на него не злился. Другу, который сидел рядом, спокойно принимая его таким, какой он есть. Даже сейчас, когда любой другой отвернулся бы с отвращением.       — Я сам от себя такого не ожидал, серьёзно, — он продолжает, слабо махнув рукой, пока пытается объясниться. — Я даже не думал, что реально–       Но договорить ему не позволяют — Снайпер резко тянет его за голову к себе и целует прямо взасос, будто ничего больше не имеет для него значения. Всё происходит так быстро, что отреагировать не остаётся ни шанса; тело прошибает током, дыхание замирает, а губы сталкиваются с неожиданной силой.       Поцелуй — грубый и неловкий, Снайпер явно понятия не имеет, что делает: его зубы больно сталкиваются с чужими, а язык медленно проводит вдоль линии зубов, словно ища вход. Влажный, приоткрытый от шока рот Скаута поддаётся, и язык Снайпера наконец находит путь внутрь.       Вкус — просто отвратительный, почти до рвотного рефлекса. Вместо сладости розовой жвачки и газировки, с которыми Скаут всегда ассоциировался, его рот сейчас был наполнен вкусом желчи, кислоты и чего-то металлического. В нормальных обстоятельствах Снайпер мог бы наслаждаться контрастом терпкой смеси своего горького кофе и табака против привычной сладости, но не сейчас. Сейчас ему остаётся надеяться, что однажды это произойдёт, и не останавливаться.       Язык с жадностью изучает всё, до чего может прикоснуться: скользит по языку Скаута, царапается о зубы, пробирается к дёснам и нёбу. Нисколько не аккуратно или красиво, в этом было что-то одержимое, будто он пытается попробовать больше, чем просто вкус.       Он аккуратно наклоняет голову, чтобы найти более удобный угол, сжимая чужую, кажущуюся хрупкой голову в своих руках. Губы сминаются, тёплые и влажные. Снайпер тихо мычит, утопая в этом моменте и стараясь запомнить каждый миг, каждый дюйм, каждое ощущение.       Он отстраняется только тогда, когда губы начинают ныть от напряжения, а язык слегка устаёт от активного движения. В его глазах — странная мягкость, потому что он только что получил нечто, о чём мечтал слишком давно.       А Скаут, оказывается, всё это время замерев, бессмысленно смотрел в одну точку — будто ещё не до конца осознал, что только что произошло. Лишь спустя секунды Он неуверенно поднимает руку и вытирает тыльной стороной ладони свой рот, мокрый от смеси их слюны и капель собственной рвоты.       Снайпер тихо хмыкает, повторяя его жест. Показательно облизывает свой большой палец, будто запоминая, напоследок, вкус, и, не давая Скауту опомниться, снова тянется к поцелую. На этот раз иначе: губы мягко касаются чужих на мгновение, лёгким, почти невинным клевком, пока он аккуратно держит его голову.       Он ласково проводит рукой по растрёпанным волосам, внимательно наблюдая за растерянным выражением лица Скаута и соприкасаясь с ним лбами. Тот смотрит вообще куда-то в сторону, морщась и нервно поджимая губы, будто слов у него было настолько много, что они застряли горле и он никак не мог их вытолкнуть.       Снайпер хмурится, чувствуя, что так это оставлять нельзя. Он не уверен, как правильно вести себя в подобных ситуациях, но попробовать, наверное, стоит:       — Я люблю тебя, — произносит он просто, словно это что-то само собой разумеющееся.       Скаут поднимает взгляд, уже не такой потерянный, но всё ещё выражающий искреннее замешательство. Ступор от послевкусия истерики заставляет его вскинуть брови, и он будто пытается осмыслить, что на такое вообще стоит ответить. Через пару секунд он тяжело вздыхает, шмыгает носом и опускает голову, быстро вытирая снова подступившие к глазам слёзы. Эта реакция ещё больше сбивает и так смущённого Снайпера с толку.       — Сколько ты ещё собираешься плакать? — спрашивает он с неловкой ухмылкой, без капли насмешки пытаясь разрядить обстановку.       В ответ Скаут поднимает на него вымотанный взгляд и, наконец, отвечает:       — Понятия, блин, не имею.