А третьекурсницы — никогда

Наступил новый день. Сопровождаемое сухим морозным воздухом, солнце медленно и лениво ползло по стене небоскреба, отбрасывая блики на соседние здания. Немилосердно дул ветер. Январь в этом году был слишком… ну, слишком январь. Эта рабочая неделя, вероятно, хотела вытянуть из нее все соки. Несмотря на редкостные морозы, на улице было не протолкнуться: обычные люди спешили на работу, те, кто работал в ночные смены – с работы, дети в школу, бабушки по каким-то своим делам, и все хотели поскорее добраться до подземки, просто чтобы спрятаться от пронизывающего до костей холода. Ада не могла их винить. У нее, как у богини гнева, были некоторые привилегии, но среди них не предполагалось устойчивости к холоду и жаре. Какое упущение. Можно было бы подать заявку в небесную канцелярию, но эти бурундуки опять будут рассматривать бумаги сотнями лет, внося поправки, переписывая пункты протоколов и споря о бюджете планируемых изменений. Споры про бюджет в канцелярии существовали как дань традиции – совершенно бессмысленной, на ее вкус – хотя было понятно, что в последнюю очередь небесную канцелярию волновать будут именно людские деньги. Им действительно следовало не обнаруживать себя и не давать человечеству заподозрить вмешательство высших сил. Но не так уж они дестабилизировали экономику. Человеческие чиновники отмывали за год больше денег, чем вся Канцелярия могла бы затратить на самые амбициозные проекты за десятилетие, и если у людей не сходились цифры – это были их проблемы. Согревая себя этими мыслями, Ада продиралась сквозь толпу к заветному пункту назначения. Она шла в кофейню. Собственно, именно неожиданное отсутствие кофе у нее на кухне, обнаружившееся сегодня утром, смогло выгнать ее на улицу. С утра. В холод. Она проклинала все на свете, злясь на то, что не купила зерно на прошлой неделе, не проверила наличие кофе вчера вечером, не запомнила, в конце концов, вчерашним утром, что выкинула пакет из-под него! Раздражение промелькнуло на подкорке и сразу же превратилось в полноценный гнев, который сделал все звуки острее да раскрасил картинку вокруг в красные тона. Люди бесили, мороз вымораживал, а собственная чудовищная рассеянность грозила проесть плешь в голове заядлой совы. Мир. Не был. Создан. Для того чтобы быть таким поганым. Поэтому в кофейню Ада влетела чуть ли не с ноги, заставив колокольчик на двери описать звенящую дугу, саму дверь протяжно заскрипеть, а бариста удивленно приподнять правую бровь. – Как обычно, и специй побольше. И плюхнулась за барную стойку.

***

Капучино без сахара и с щедро отсыпанными кардамоном, корицей, имбирем, перцем и даже откуда-то отрытой гвоздикой, которой здесь обычно не бывало, постепенно приводил ее в чувство. В голове прояснялось, и хоть любовь к миру пока к ней не вернулась, она смогла поднять глаза и оценить перестановки, сделанные в маленьком помещении буквально за пару дней. Теперь у бариста был второй холодильник, вся коллекция магнитов переехала на него, книжная полка тоже чуть сдвинулась, и все это произошло для того, чтобы освободить место для чудесатого растения. По размеру оно напоминало монстеру, но, будучи в разы изящнее и зеленее, обвивало подпорки, ближе к концу побегов превращаясь во что-то, упорно напоминающее плющ. Удивительным образом растение вписалось в интерьер идеально, лишь подчеркивая чуть молодежную, но спокойную атмосферу места. Пару раз они пили здесь кофе вместе с Вестой, которая тоже не могла себя найти в современном мире. Безусловно, их совместное появление обладало определенным шармом: обе с красными волосами, в многослойной одежде, с насыщенной мимикой и красивыми движениями – увлеченно разговаривая, они наверняка демонстрировали всем окружающим особую эмоциональную химию. Впрочем, это ее не касалось. Веста продолжала символизировать огонь, единство и непорочность, а еще была фактически ее наставницей, повидавшей много больше, чем Аде удастся за всю ее бесконечную жизнь. Так что то, что видели люди, по-прежнему оставалось их собственной проблемой. Веста потратила последний век своей жизни на то, чтобы вдохновлять людей на жертвенность, сохраняющую, возможно, даже возрождающую в людях человеческое достоинство. В этом они сходились: проблемой современного мира абсолютно точно и бесповоротно стало отсутствие понимания о том, что такое человеческое достоинство и зачем оно нужно. И кому оно нужно – тоже. С неделю назад богиня навещала Аду у нее дома, и рассказывала о том, что она сейчас присматривает по просьбе свыше за одним респектабельным профессором, живущим со своей аспиранткой в одной квартире и грезящем о том, что его исследования совершат прорыв в области. Особо близких друзей он не имел, из семьи осталась только пожилая мать, и вообще социум его не привлекал. Это была сугубо рабочая встреча богинь, и для них обеих так и осталось загадкой, зачем же небесам понадобился этот затворник. Но у Весты была прерогатива не подчиняться прямым приказам (потому что кто бы посмел ей приказать), и в этом было ее счастье. Взамен она мудро не задавала излишних вопросов. Между делом выяснилось, что девушку он все-таки бил. Еще через два дня он увез ее в неизвестном направлении. История была не нова и стара как мир, а у Ады было ненормально много работы, так что она положилась на мудрость старшей коллеги, решив, что ее настойчивости и моральных качеств для этой ситуации вполне хватит.

***

После загруженного рабочего дня она лежала в кровати, не в силах даже доползти до душа. Сегодня она опять работала на военном участке: нужно было аккуратно распутать клубок эмоций где-то с сотни руководящих лиц сразу, чтобы они могли либо уже напрямую выразить свой гнев, либо совладать с ним с помощью милосердия, а не устраивать хаотические атаки с неизвестной целью по гражданским. Основная задача Ады в таких ситуациях состояла в том, чтобы сделать состояние гнева более концентрированным и различимым для людей, чтобы они могли с ним что-то сделать, а не просто метаться по округе, совершая случайные действия, как будто они – животные, запертые в клетку. Работа была из кропотливых, к тому же, для нее требовалась концентрация, а у нее под боком постоянно разгорались какие-то скандалы. Чуть дальше работало ПВО. Где-то рядом, наверняка, сновали божки эмпатии и сочувствия, и можно было бы даже завести светскую беседу, но спустя буквально полчаса это желание пропало, поглощенное стремлением просто вернуться домой. Так она бездарно потратила вес день. Ее тошнило от военных. Уставшие руки разжались, и телефон полетел вниз, больно ударив Аду по носу. Волна злости захлестнула ее с головой, добралась до кончиков пальцев и потекла по сосудам, нервам, сухожилиям, прокатилась по коже, сосредотачиваясь в легких. Вдох получилось сделать с трудом, а выдох оказался на редкость рваным. Побочным эффектом ее происхождения и профессии было то, что Аду выводили из себя совершенные мелочи и пустяки. Произошла какая-то неурядица, абсолютно бытовая и житейская, и вот раз – Ада прикрывала глаза, а открывала их уже другая – менее приземленная – ее версия. И это происходило совершенно не контролируемо. Конечно, богине гнева положено олицетворять этот самый гнев, но было во всей этой ситуации нечто унизительное. Несправедливое или, наоборот, справедливое чересчур. Гнев был бессильным. Гнев был ненужным. Чрезмерным. Опустошающим. Реакции гнева не были соразмерны тому, что их вызывало – по крайней мере, так считали современные люди. Это раньше справедливый гнев вел в бой, придавал сил, позволял сопротивляться Судьбе. Герои мстили и были готовы отдать мести всю свою жизнь, именно потому так прекрасны были сюжеты прощения заклятых врагов… Она до сих пор помнила Гектора. То, как она стояла за плечом Ахиллеса вызывало мурашки. Такая ясная сила гнева, пронзительного и чистого, сквозила в нем, так упоительно отчаянно звучало его сухое горе. Оно придавало ему сил. Да что Ахиллес? Люди воспевали этот сюжет веками, читая и переводя свидетельства. История завораживала – даже тех, кто имел честь наблюдать за этим лично Но что толку было в гневе, если он выплескивался у Ады на каждого попавшего под руку, а вызвать его могла любая деревяшка? Телефон под гордое звание «деревяшки» не подходил, но гнев вызывал не меньший.

***

Она читала фанфик – неплохой фанфик, вообще-то она не любила хронофантастику, но в этот раз звезды сошлись – в котором наткнулась на слова «в этом времени не существовало понятия харрасмент». Ада зацепилась глазами – мозгом – за фразу и зависла. Судьба была бессердечной сукой. Существовала единственная категория людей, которым Ада за свою почти вечную жизнь не прекращала сочувствовать. Единственное, что вызывало у нее стабильное отвращение со времен Католической Церкви и до Чеченской войны. Начиная от молчаливо-роскошных дворцов Рима и заканчивая пыльными офисами Бостона. Она ненавидела мужчин, которые втягивали в отношения менее статусных девушек. Искренне считала, что учитель, который спит с ученицей – мудак, который не обладает даже правом ходить по земле, не то, что называться «мужчиной». Смотрела на священников, растлевающих малолетних прихожан и прихожанок и думала о том, что Церковь прогнила насквозь и заслуживала отдельный – институциональный, видимо – котел в аду. Ей хотелось разорвать на клочки всех отцов, отчимов, братьев, дядюшек и «папиных больших друзей», которые лезли в трусы к девушкам, которые не могли ничего противопоставить внутри семьи. С чуть меньшей яростью Ада смотрела на начальников, которые спали с подчиненными, но избавиться от едкого привкуса ненависти все равно не получалось. Не сказать, что там, откуда она родом, все чтили высокие нравы, но ей это было важно. Да, это не было вещью, заложенной воспитанием, не было привычкой, которая наследовалась богами как таковыми. Скорее, это было наработанное во время жизни среди людей понимание, что есть границы, которые не должны нарушаться. Просто не должны. Потому что должны же быть в этом мире хоть какие-то границы, поддерживаемые хваленой человеческой совестью. Разумеется, они нарушались именно теми, кто громче всех вопил об ответственности, о морали и нравственности. О профессиональной этике и долге перед будущими поколениями, в конце концов. С каких пор долг стал выражаться в том, чтобы заставить девушек молчать, а этика – в том, что «жены стареют, а третьекурсницы никогда», так и осталось блядской загадкой. И больше всего она злилась не на тех, кто совершал насилие: с ними и так все было понятно, человек сделал свой выбор, и выбор был однозначен. До белого каления Аду доводило понимание, что в каждой из этих ситуаций, в каждом чертовом случае – а она по какой-то причине чувствовала их все в зародыше – находилась толпа тех, кто все видел. Находилось парочка, пять, десять, двадцать людей, которые видели, к чему все идет и ничего не сказали. На вопрос «как ты?» сделали вид, что поверили в глухое «все в норме», улыбнулись и опустили взгляд. Уговаривали «не выносить сор из избы» и говорили, что «это разрушит ему карьеру, а ведь его так ценят на работе». Просто не задали ни единого неудобного вопроса, сохранили на лице маску учтивости и пошли дальше. Это были те, кто пошел на сделку с совестью, и выбрал, пусть и не всегда с легкостью, именно молчание. Те, кто тоже сделал однозначный выбор. Она любила тех, кто не отводил взгляд. Кто трясся в бессмысленной злости, кому глаза застилало понимание того, что они ничего не изменят. Невозможно вытащить человека из отношений, в которых он хочет находиться. От этого понимания хотелось выть, и не только людям. Столько раз она подходила к ним и нашептывала: «уходи, уходи, он и пальца твоего не стоит». «Разводись, так будет лучше для детей». «Не очаровывайся, ты – не особенная, это игра». «Твоя учеба важнее». «Он тебе врет, ты не единственная». «Он тебя, возможно, действительно любит, но он не справится, он просто не справится с собой, и ты не должна нести эту ношу одна». «Ты не одна». Ты не одна. Столько бесконечных попыток изменить хоть что-то. Хоть крупицу. Если не весь мир, то хотя бы его часть, хотя бы для них, для тех, кто заслужил это и даже больше. Кто заслужил спокойствие и безопасность, улыбки по утрам и теплый чай, разговоры под звездами и тепло родного дома, глубокую любовь и нежный секс. Для тех, кто не заслужил того, чтобы все улыбались и отводили взгляд.

***

Стояла глубокая ночь, но на улице было все так же светло за счет ровного слоя снежного покрова, поблескивающего в темноте. Луна отбрасывала длинную дорожку, сверкающую отраженным серебром. Ада только что прочитала сообщение от Весты: девушка нашлась, с ней все было «в порядке». Это была третья чашка кофе за сегодня, и кофе горчил. Она не сделала крюк для того, чтобы зайти в лучший магазин в округе, и поэтому приходилось довольствоваться малым. «Справедливо» — подумала Ада. Правый уголок губ пополз вверх, на щеке четко обозначилась ямочка. Нет справедливости под звездами. Есть творимая людьми — неловкая, горькая, горячая и упертая. Но что-то отличало ее... Горечь кофе переплеталась с мыслями в голове. Бессмысленный гнев колыхался волнами, захватывая ее мысли и тело, и снова отступая. Справедливость Ахиллеса заключалась в справедливости в чью-то пользу. Справедливые герои во все времена мстили за друзей, гневались на предательство и обращали свой гнев на то, чтобы спасти тех, кто им дорог, о ком они волнуются, находясь в сложном пути под названием жизнь. Хотелось бы найти кого-то, о ком она переживает и заботится. Того, чью жизнь богиня гнева может спасти, а не разрушить. Но, может быть, она уже их нашла?