С казни в лапы ламии

      Грязь вперемешку с засохшей опавшей листвой смачно чавкнула, разнеся непозволительно звонкий хруст, мокрый хлюп и бешеный стук чужой души между тонких стволов непомерно высоких пиний и кедров. И Даст грязно чертыхнулся, замирая в неустойчивой позе, не решаясь поднять босую ногу. Слишком громко, даже на фоне перешёптывающегося леса, слишком неправильно чётко этот звук забарахтался в его голове, разрывая виски болезненной пульсацией паники. Он оглянулся, делая судорожный глоток воздуха, и сладко-пряный аромат кипариса и, кажется, инжира обжёг горло, чем-то ещё приторным, смолисто-сахарным оседая на языке. Так пахла его гибель, так пах его смертный приговор, так будет пахнуть его труп, и никакой запах крови не перебьёт этого зловещего аромата, даже когда тело будет изуродовано глубокими бороздами и рванными укусами, изодранно в клочья, как тряпочка, барахтаясь в последних секундах предсмертных конвульсий в этой самой луже крови. Ежевикой и можжевельником. Вперемешку с этим букетом голову кружил и липкий страх, содрогающий кости и делая без того вечно дёрганные движения совсем неровными.       На его шум ответил дальний шелест и Даст, плюнув на всё, снова ринулся бежать, перепрыгивая поваленные деревья, спотыкаясь о мелкие камни и царапая этим тонкую кожицу уже кровоточащих стоп. И запах железа обвил его с головой, следуя за ним и оставляя невидимый шлейф, по которому так просто было его найти той твари с таким отличным нюхом. Ему следовало всё же попробовать стащить хоть какую-то обувь, прежде чем бежать. Колкий гравий впился в фаланги, заставив почти животно зарычать, но не остановиться.

***

      То насмешливое ликование и бесстрашие спали с него уже спустя пару метров вглубь этого треклятого леса, когда обозлённые крики стражи едва притихли за спиной, растаяв в дымчатых запахах дурманов и жжении ужаса осознания. Только сейчас, когда уже в приступе психоза он слышит, как хищник ползёт по его пятам и бредит движением кустов, Даст наконец понял — он влип по полной. Почти два месяца за решёткой в пытке голодом и плёткой — пустяки, бывало хуже, и не из такого дерьма выбирался. Три смертных приговора за душой из-за его преступлений только в одном этом городке — как-то же он выживал каждый раз. Ненависть каждой дворовой псины и обещания самой страшной кары правосудия, что он поплатиться за каждое своё злодеяние и искупит вину перед всем народом монстров — да что нового кроме «голову с плеч» и повешения они могут придумать!       Убей или будешь убит — древнее как мир правило, и Даст всю жизнь жил по нему. Всю жизнь, как псина, мотался по миру от врагов к врагам в поисках безопасности. Он не говорит о счастье, а о самой простой, банальной безопасности, когда ты не хранишь под подушкой нож и зашториваешь окна потому, что слишком светло в помещении, а не чтобы скрыться за ними от ублюдка с оружием куда хлеще твоего жалкого ножа. И жалкой петли на гнилой перекладине, и ржавой палки-стрелялки в руках, наверное, врождённо слепых калек с трясучкой, если он до сих пор не пристрелен. И что? Могут разве эти идиоты придумать что-то лучше?       Очевидно, что нет, поэтому было так легко взломать однотипный замок камеры, строение которого он выучил почти наизусть, встречая его в каждом третьем городке, и сбежать. И одна лишь вечная неудача Даста помешала ему остаться незамеченным, чёртовы псы обнаружили его и привлекли внимание стражи. Пришлось бежать со всех ног, увиливая от солдат с пушками и этих бешеных собак.       И ладно, он готов был признать, что немного недооценил упорство этих ребят. Они всё утро гоняли его по улицам города и уже наступали на хвост. А единственным укрытием на окраине города мог быть только этот адов лес. И только когда Даст уже скользнул своими босыми истоптанными ногами в чащу и заметил, что солдаты резко притормозили, не решаясь идти следом, он понял в какую ловушку сам себя загнал.       Хах, уже говорилось о его неудаче по жизни? Так вот, только с его удачей он мог в попытке побега забрести в лес ламии. К сучьей ламии, чёрт бы всё это побрал! К этим мерзким, хищным и по истине кровожадным ползучим гадам ламиям, которые, если хоть одна твоя нога ступит на их территорию, устроят тебе самую страшную и безжалостную расправу. Ни один самоубийца не решится на подобное!       И надо же ему было так просчитаться, выбрав вместо быстрой казни смерть в страданиях и страшных агониях. В пытке под когтями взбешённого вторжением на его территорию чужака нага, сгинуть раздавленным в труху мощным хвостом за то, что посмел ступить в сокровенные места змеиного жилища. От одной мысли об этом магия стынет в жилах.       Жажда жизни кипела в нём всегда и как в ником другом. А страх за свою худощавую тушку возрастал с каждым новым шагом. Бежать, бежать, бежать — кричала каждая зудящая ужасом косточка. Спасаться — вопила и изнывала дрожащая, прибившаяся к мокрому от холодного пота столбу позвоночника душа. Прятаться — плыло перед разноцветными глазами. Но на выход с этой стороны леса ему путь закатан, он лично видел, как солдаты с ружьями на перевес окружили всю окраину леса со стороны города, наверняка ещё долго будут поджидать его. Высунь нос из леса — и только лови сталь пуль и порох зубами. Ему почти льстит столь тщательное внимание и настороженность к его персоне.

***

      Холод дробил кости, зубы скрипели, сдерживая мученические стоны, а глаза судорожно бегали в поисках хоть какого-то укрытия. Безысходность царапала рёбра изнутри, а каждый шорох — словно удар безжалостного хлыста по оголённой спине. Он натягивал капюшон, будто правда веря, что так скроется от чуткого обоняния и непревзойдённого слуха. Даст замедляется поневоле от изнеможения и дикой жажды. Сколько он тут уже бродит? На пару секунд он позволяет себе остановиться, замечая подобие озера. Почти тишина. В голове проносится мнимо успокаивающая мысль, что он, может быть, остался незамечен и всё ещё имеет шанс добраться до другой окраины леса. Такая себе надежда в громадном незнакомом лесу с его хищным хозяином, когда ноги едва ли держат тело, а грудная клетка душу, но он заставляет себя верить в неё. Это отдаётся хриплым смешком из пересохшего горла. Даст огляделся всё так же в паранойе, что его смерть уже примеряется, куда направить точный замашистый удар косой, говоря конкретно о его случае, куда впиться острыми клыками, полными яда.       Шаг к воде, снова оглядка, ещё метр к спасительной влаге — вправо, влево, назад и, для верности, наверх, взглядом по веткам, на которых, как он слышал, любят ютиться эти змеюки. Чуть похрамывая, ещё метр — и в отчаянном броске преодолеть последние единицы расстояния, падая коленями в прохладную зелень. И в порыве эдакой радости окунуть руки в жидкую прохладу. Озноб поднимается от самых пальцев и потряхивает его плечи, но он набирает воды в ладонь и, склоняясь ближе, жадно глотает её. Холод обдирает глотку, но спасает от противной сухости. Капли стекают по челюсти под рванную футболку, морозят ключицы и мочат одежду, зато, кажется, начинают отрезвлять рассудок. Для большего эффекта Даст всё же стягивает капюшон и окунает череп в воду. Начинает обжигающе покалывать и лишь спустя ещё пару секунд он выныривает, глубоко, но размеренно дыша и фыркая, выталкивая те капельки, что скользнули в носовую кость. Холодная голова, холодный рассудок и немного не к месту холодные ноги — к продуктивному мозговому штурму на тему спасения своей тощей задницы от смерти в пытках Даст готов.       Стало заметно темнее с того момента, как он вошёл в лес — вечереет. А он всё ещё жив. Это ли не знак, что не так уж и невозможно сбежать от ламии? Просто хорошенько скрываться и продвигаться прямо, и рано или поздно лес кончится. А там его свобода и жизнь. Перебивать чем-то запах, чтобы ламия не учуяла его, и двигаться тише, чтобы не услышала. Просто же? Нервный смешок вырвался из Даста и он закатил глаза. Да проще некуда, чего он волнуется-то, да? Просто все прошлые несчастные, разделившие его участь, оказались слишком тупыми, слишком шумными и слишком медленными, вот и вся причина тех страшных слухов. Это они слабые идиоты, да. Или, может, они и вовсе не умерли! Вот именно, они просто так же пересекли лес и выбрались с той стороны, убежали. Иначе откуда взяться байкам о мучительных последних часах, если каждый из них умер? Кто их может рассказывать? Бред. Что, кроме пугающих «Я слышал ужасные вопли страданий того, кто вошёл в лес» от пьянчуги, валяющегося у бара, может доказать, что каждый вошедший в лес негласно, но сразу труп? Хах, да, всё это — просто страшилки взрослых маленьким детям, в которую они сами поверили. Так ведь?       Даст дёргает плечом, как если бы пытался что-то с него стряхнуть, чей-то жадный взгляд например или просто тяжёлые мысли и панику, и со вздохом поднимается на зудящие болью ноги. Он рыщет глазами по сплошной зелени, выглядывая известные и как можно сильнее пахучие травы. Из всей зелёной дряни он заприметил нечто смутно похожее на полынь. К ней и потянулся, ступая уже медленно, аккуратно, будто шёл по цирковому канату. Меньше суеты — меньше шума. Он должен был с самого начала следовать этому правилу, чудо, что его до сих пор не обнаружили. И, кажется, хотя бы в этот раз удача на его стороне…       …С диким смачным хрустом под ногами сломалась ветка, впиваясь обломками в и так израненные кости, пробивая разряд тока от самой стопы до кончика носа и вырывая хрип побитой собаки вместе с ругательством на выдохе:       — Блядство!       Сама природа, может, засочувствовала ему, объявив минуту молчания, ведь, кажется, всё разом стихло, каждый звук затерялся в явном соболезновании его судьбе, или это ужас так вдарил в голову, оглушая до смазанных белых пятен. Первое — Даст убедился в этом, когда в кустах за его спиной что-то по-зверски заурчало, так угрожающе в лесной неестественной тишине.       Холодный пот, будто ведро воды за шиворот, и конечности обдало страшным оледенением, и вовсе не от низкой температуры. Он не осмелился повернуться полностью, лишь краем глаза зыркнул за плечо. Этого было достаточно, чтобы увидеть, как большой змеиный хвост юркнул в терновник и бездонные провалы пустых глазниц сощурились предвкушением, именно им, и с ничем иным Даст не мог это перепутать.       Его нашли. И сейчас готовились — Даст уверен, он чувствует это, видит, как шевелятся ветки куста — наброситься на него. Может и не бред. Но он не хочет проверять. Просто выжить.       И Даст бросился бежать, без оглядки, быстрее, чем когда-либо мог, совершенно забыв про боль, про усталость, про холод и онемевшие почти конечности. Бежал, делая резкие вздохи, которые рвали и царапали эфемерные лёгкие, со свистом сквозь крепко стиснутые зубы. Грудь вздымалась судорожно, открывая недавние трещины на рёбрах, полученные ещё в том злосчастном городе, пока его держали под стражей. Громче гула собственного дыхания был лишь скользящий шелест и треск почвы под мощным змеиным телом, так близко, будто прямо за его спиной, плотоядное шипение длинных скольких языков лижет его затылок, Даст видит эти языки перед собой, слизывающие его кровь.       Он бежит, не видя дороги, петляет меж деревьев в надежде отбиться, но делает лишь хуже: приспособлений к ухабам и преградам ламия лишь быстрее нагоняет его, устающего от лишнего круга. Первобытный страх просыпается в нём, какой он не испытывал никогда, никогда он не был так близок к смерти. Перед глазами взрываются фейерверки каждый грёбанный раз, когда ноги путаются или спотыкаются об даже маленькое препятствие. В горле снова пересохло и мерзкий ком застрял в нём.       Он каждым позвонком чувствует чужое приближение. Вот руки страшной твари тянутся к нему, сейчас схватят! На сухих, отточенных годами выживания рефлексах он успевает увернуться уйти в сторону, но, неудачно ступив на неровную землю, подворачивает ногу. К чёрту! Адреналин кипит в костях, притупляя вспышки острой боли. Выжить, главное выжить, убежать, скрыться хоть на время, притаиться где угодно.       Овраг! Он опрометью бросается к нему, камнем в воду, вниз. Маленький, почти засохший ручей разбрызгивает капли от его ног и даже страх уже так не преломляет боль, которая тут же от самых пяток стрельнула в позвоночник. Секунда заминки, и ламия проносится над ним, чёрт, замечает.       Ноги немеют от холода ручья, но он снова бежит вдоль оврага, хватаясь за гудящую жжением от такой глупой для его вида нехватки воздуха грудь.       Поваленное дерево впереди, прямо поперёк оврага. Он как может вдыхает воздух и хватается за него руками. По инерции взмывает ввысь, упирается руками и опускается на тонкий ствол, вылетая из оврага. Наг проносится под ним в броске, зарываясь носом в землю, и Даст понимает, что жалкие несколько сантиметров отделяли его от змея.       Кроваво-красная чешуя хвоста сверкнула, до отвратительного красиво переливаясь в еле проникающем через густую листву свете закатного солнца. И ламия вдруг издал раскатистый рокот, похожий на смех. Он, играя беленькими лопатками, приподнимается, и — вот дерьмо, вот дерьмо, вот дерьмо, — снова заминка в попытке перевести дыхание, Даст снова не заметил, как замер, нет времени! Он вскакивает, почти соскальзывает со ствола, бросается прочь.       Рывок вперёд, но наг уже выскочил за ним следом, снова череда глупых бессмысленных путаниц между деревьев, скрываясь иногда в таких же оврагах или за особо широкими стволами, чтобы успеть сделать пару глотков обжигающего прохладой воздуха. Шорохи окружают его, но уже, кажется, не столь рискованно близкими. Даст позволяет скользнуть в глаза обманчивой надежде, что он может оторваться, ведь ламия исчезла из виду. Это слишком сбитое, редкое дыхание и гул от собственного страха в висках не позволяют думать правильно, обманывают его самого.       Странное, какое возможно, спокойствие на горизонте. Даст крадётся, пятится назад, суетливо рыская глазами по сторонам. Ноги путаются в листве, осока режет бледную кожицу, камни как осколки стекла, но он продолжает, пока крупно не вздрагивает, встречаясь спиной со стволом дерева. Рванный выдох, он восстанавливает кислород, хватаясь за бархатную поверхность позади руками, чтобы не рухнуть тут же. Бархатную. Как кожа змеи на брюшке. Бархатную.       …       Он не хочет знать, нет, он не хочет проверять… но как может медленно поднимает голову. К его плечу тянется чужая когтистая рука. Он снова срывается с места, но удушье берёт его, Даст чуть не падает, утянутый за схваченный шарф. Короткий миг на раздумья, меньше, и он сбрасывает шарф. Что-то обрывается внутри, когда он оставляет вещь брата, и его зубы сжимаются до мерзкого скрипа. Но мёртвому ему этот шарф будет мало дорог. Он не оборачивается, но знает, красная ткань осталась в руках нага, и, убегая, Даст снова слышит этот рокот, уже более отчётливо пронизанный насмешливым хихиканьем. Табун мурашек проносится мелкими уколами иголок по позвоночнику от того, как плотно этот звук въедается в кору его черепа и звенит похоронным набатом.       Метр, ещё, один за другим, пока снова всё подозрительно не затихает. Лишь тогда он осмеливается оглянуться назад. Никого. Взгляд вперёд и-… твою мать! Чёрная пустота чужих глаз прямо перед ним. Секунда, чтобы прогнуться в спине, прокатиться на коленях, разодрать и те в кровь, под нависшей с дерева ламией, не разрывая контакта глаза в глаза. И секунда, чтобы снова вскочить, нет, куда меньше, не успевает, не успевает, не успевает! Заросли путаются под ногами, он спотыкается, почти падает, шипение прямо возле ушной впадинки, красная чешуя перед глазами и гладкое щекотливое скольжение по изодранным берцовым костям.       Даст пойман. Он с содроганием чувствует, понимает, видит широкими от ужаса глазами, как ламия в три оборота вокруг опутывает его в крепкое кольцо по самые локти, сжимает до хруста суставов, до перепуганного хрипа и спёртого дыхания. И ламия заливается смешками.       — Хи-хи! Поймал-поймал! Вот я тебя и поймал~       Мурчанием хрипловатый голос перелился в дрожащего скелета, и Даст вжал голову в плечи. Он зажмурился до искр из глазниц, чувствуя, как тошнота, подталкиваемая уже невыносимым хаосом эмоций, подступает к горлу, душит жабой. Но тело совсем обмякает, будто свинец зациркулировал по токам магии, пронося ноющую тяжесть по клеточкам, отказываясь сопротивляться. Яркая, торжествующая ухмылка перед ним идёт рябью, пока не меркнет вместе со слабым светом последних солнечных лучей совсем. Даст отключился, возможно от уже мучительного страха, а возможно от дикой усталости.

***

      Даст очнулся, но не раскрыл глаза. А может раскрыл, но здесь было слишком темно. Ему понадобилось долгих несколько минут ёрзания на пригретом месте, чтобы понять, что он находится под тёплым одеялом и на, кажется, грудах подушек. И, наверное, ещё с полчаса времени заняло бы у него осознание того, что он всё ещё жив и, более того, согрет, лёжа на удобном месте, если бы не уже знакомый, разве что приглушённый материей одеяла шелест сухой ветоши под змеиным хвостом.       Даст не был уверен, насколько хочет знать, где он или что может быть перед ним. Но проиграв этому заразному пороку — любопытству, он всё же решается высунуть нос. Подождав для невесть чего несколько секунд, он всё же отыскал край материи и с осторожностью выглянул из-под неё. Стало не во много светлее. Первое, что он заметил после беглой оглядки по, кажется, странно большому шалашу, освещённому лунным светом, это красный потрёпанный временем шарф на краешке кавардака из подушек, шарф его брата, который остался в когтях ламии. В голову запоздало-тревожно колокольным звоном забились воспоминания о смертельной(по крайней мере должной быть таковой) погоне. И будто само тело только вспомнив об этом, заныло в сонливой тяжести, особенно тупым зудом отдаваясь в ногах, как если бы те были налиты металлом и замурованы в сыпучий колкий бетон. А ещё была странная необъяснимая липкость.       Тянучая му́ка стрельнула в пояснице при попытке дотянуться до своей вещи, и старания были брошены совсем, когда в ушных впадинках отчётливее отдался шорох чужого приближения. Осознание критически медленно ворочалось в черепе. Но той паники, какая должна бы быть, не появилось, кроме неприятного предчувствия опасности. Весь страх притупляло удивление, неверие, что он всё ещё жив. И, наверное, даже небольшое раздражение и усталость. О, как ему сейчас меньше всего хочется думать о том, как отсюда теперь выбираться, когда под стреляющей болью спиной была такая мягкая, манящая подстилка и наконец тепло.       Снова шум, всё ближе и ближе. И из смутных соображений безопасности Даст снова нырнул под одеяло, оставив для себя только маленькую щёлочку, чтобы наблюдать.       Между толстых ветвей «шалаша» в широком проёме выросла фигура и в место, определённое Дастом, как убежище ламии, упала тень. Фигура, оставив что-то у прохода, сразу скользнула внутрь, решительно направляясь к нему и лишь тогда внутри снова завертелась неспокойно душа. Существо нависло прямо над ним, оставляя перед глазами бархатное кремового цвета брюшко змеи и замирая. Даст потушил зрачки. Кажется, они оба затаили дыхание. Даст скоро начнёт привыкать к этим, наверняка его дразняшим, затишьям и подкрадываниям. Но он всё равно вздрагивает, когда прямо на «ушко» слышиться чуть громче шёпота:       — Ку-ку!       А после медленно — Даст уже уверовал, что над ним просто издеваются — стянули ткань, открывая вид на белоснежные кости рёбер, перед которыми зияет алая, искажённая душа, расчерченный лёгкой улыбкой череп с абсолютно пустыми глазницами, из которых каплями по скулам стекала чёрная, неизвестная жидкость, и на длинный крепкий хвост карминового красного оттенка. Это заставило его оцепенеть.       — Проснулся?~ Ты так долго спал… Я уж начал переживать. Кажется, наша маленькая игра тебя сильно вымотала! — раздался хриплый, растянутый голос ламии, совершено лишённый того «переживания», о котором утверждал. Он запоздало приводит Даста в чувства окончательно, побуждая слегка отстраниться, когда змей наоборот наклонился к нему, ближе демонстрируя ряд идеальных зубов с такими же идеальными для разрывания плоти клыками, заставляя Даста подавиться воздухом, а его мозг снова наполниться паранойей.       Вдох, выдох, просто следи за чужим движением, не делай резких движений сам, ты жив, успокойся, ты жив. Даст как мог осторожно выпрямился и сел, чуть неловко не провалившись в мягкий завал плюша, пытаясь не показать своего страха. Он молчал, ведь язык не ворочался во рту, а наг вдруг продолжил удивлять своей неправильно весёлой сговорчивостью.       — Но ты правда удивил меня! — чужая тушка резко нагнулась ещё ближе, ровно на уровень глаз Даста, смотря в них с совсем нереальным, чёрт возьми, восхищением, — такая тощая, хрупкая туша… Но ты так долго смог бегать от меня! Да ещё и с такими ранами! — Ламия одним рывком заползла на одеяло, снова заключив Даста в кольцо, но — еле заметный вздох облегчения — не сжал его железной хваткой, как в прошлый раз, лишь мнимо касаясь похолодевших от опаски костей, опустился ещё ниже, оставляя жалкие сантиметры между носовыми косточками. И Даст перестал дышать, будто один-единственный вздох травного аромата мог убить, задушить его, или — о, он себе в этом не признается, но — ещё страшнее — заворожить, усыпить его бдительность, заставить смирить свой пыл и сдаться. Потому что, кажется, он уже достаточно близок к тому, чтобы закрыть глаза и, мало рухнуть — самому прыгнуть в реку безнадёги и принятия своей участи. Одно дуновение — и он сломается как карточный домик, одно слово — и растает мороженной сладостью в особо жаркий день.       — Ну, и почему же ты так убегал от меня?~ — с наигранным замешательством спрашивают его.       — Что? — Даст еле подавил в себе истеричный смешок от подобного вопроса.       — Эх, ты тоже боишься меня, да? — белая когтистая ладонь ложится на его щёку, в такой опасной близости от глазницы, но лишь большим пальцем приглаживает тёмно-серую от долгого недосыпа кость под ней. Прикосновение обжигает лицо и вызывает неразберимый сумбур из волнения и чего-то ещё внутри.       Только когда от взгляда змея в ожидании его ответа становится почти неловко в этой такой же странно интимной обстановке, Даст понимает, что, наверное, нужно что-то сказать. Слова же пакостно застряли в горле, на больше уже от растерянности, чем от страха.       — Ам-м… Я… — он первым отвёл взгляд, потупив глаза куда-то в тёмный угол, чувствуя себя почему-то так глупо.       А наг всё ждёт, склоняется в попытке снова поймать его взгляд. Это пытка немного неправильная.       В конце концов Даст нечаяно снова был пойман в ловушку пустоты, его зрачки всё возвращались к ламии, как бы он не пытался их скрыть. И тогда он увидел то, что на мгновенье посчитать своим психозом или хотел бы им считать — предвкушение и что-то ещё, такое густое, хищное…       — Ха-ха-ха… хих… — змей снова залился тихим, вредным хихиканьем от растерянного и напряжённого выражения лица Даст, находя его не иначе, как чем-то очень забавным, от чего тело Даста совсем одеревенело, а надбровные дуги нахмурились. Его, Даста, веселье ламии, получаемое за счёт его эфемерных нервных клеток, наоборот начинало злить. — Ов, расслабься, я обещаю, тебе понравиться, а я… растяну это удовольствие надолго~ — слова тянучие и горячие, как патока, окутали сознание Даста, заставляя дёрнуться, словно в попытке вырваться из липкой ловушки, а змей как в подтверждение своих слов медленно опускает голову, утыкаясь своей носовой косточкой в его шею.       Глаза Даста раскрываются в два огромных светила, горящих красным и синим поражённым взглядом, когда его мозг очень неохотно переваривает услышанное. Шок тут же пронзил его тело, пока не сменился колкими лезвиями ужаса в животе. Успокаивающие — на самом деле пугающие ещё больше — слова несколько секунд звенели в опустившей голове, когда наконец до него стала доходить далёкая мысль. Излишне приставучая ламия перед его глазами, чьи руки по собственнически скользят по его плечам, опускаясь ниже и ниже, подтвердили возникшую догадку.       Даст даже не знал, удача это или неудача. Весенний сезон…       Скелет задохнулся в попытке втянуть воздух в грудь с невысказанным возмущением, когда слишком проворные пальцы этого нага заползли под, в общем-то, и не особо сейчас полезную изодранную футболку, которая только вид делала, что прикрывала такие же истерзанные рёбра.       Раздалось животно-нежное урчание, и ламия лизнула покрывшуюся фиолетовой краской скулу.       — Мне так жарко… — прошептали в его щёку таким томным и будто намекающим голосом, что собственный голос Даста дрогнул, когда он попытался сопротивляться.       — С-стой! Подожди! — он судорожно забрыкался, цепляясь за оголённую грудь змея только чтобы оттолкнуть.       Ламия только цыкнула, мало поддаваясь на больно хилое сопротивление вымученного скелета.       Сердце Даста забилось птицей в клетке рёбер, разгоняя похолодевшую магию по костям, ускоряя дыхание и попытки что-то срочно придумать. Обещанию удовольствия он не верил, нисколько и ни разу, он не хочет знать, что эти существа подразумевают под «приятно».       — Т-ты не можешь!.. Я имею ввиду, ты не можешь сделать это, потому что… эм… мы-мы даже не знакомы! У людей так не принято, не зная партнёра… — по мере того, как он говорил его голос становился всё тише и тише от понимания абсурдности и жалкости этого оправдания перед аргументом ламии в виде его силы. Даст отвёл взгляд не-то смущённый, не-то напуганный, но вдруг понял, что ламия замерла.       — Хорошо, — пальцы нага наконец прекратили движение по неприличному маршруту от его грудной клетки к подвздошным, и из Даста вырвался нервный смешок неверия.       — П-правда? — расторопный счастливый шёпот, полный надежды, сорвался с губ Даста.       — Я тебя понял, прости-прости, совсем забыл представиться! Меня зовут Киллер, — весело представляется он с ужасно злорадной ухмылкой. — А тебя?       Слышите? Ба-бах! Последние надежды Даста рухнули, как его эфемерный желудок куда-то вниз от перепуга — Киллер прижался ещё ближе, с притворной наивностью и ожиданием хлопая глазками.       Сердце сжалось от этих провалов глазниц, выглядящих не в меру требовательными.       Дасту стало неудобно под этим взглядом и, кое-как ворочая языком и сглатывая ком, он, туго соображая сейчас, всё же промямлил своё имя.       — Даст… Х-хей! Да стой же! — снова зашуршала его одежда, и Даст отчаянно цеплялся за ткань куртки, пытаясь завернуться в неё сильнее, как в последнее укрытие от хищно изучающих глаз и от настойчивых прикосновений. Змей довольно замурлыкал, повторяя его имя.       — Даст~ — протянул наг так, словно пытаясь растянуть удовольствие от вкуса чего-то сладкого на языке. И это пробило скелета на новую волну дрожи.       Соображать становилось всё труднее и труднее. Совершенно не прикрытые попытки ламии «заползти» куда не желательно выбивали всю опору его сознания, и эта напористость даже воздух делала чем-то густым, неглотаемым. Зрачки мечутся из угла в угол, пальцы, стягивающие материю одежды в попытке прикрыться, уже начинают сдаваться вертлявым манёврам в обратных попытках пробраться под «защиту», пока убежище наполняется тихим хихиканьем, как если бы с ним так играли. О, как Даст уже насытился этими играми за целый день. Его дыхание становится шумным, и он стискивает зубы, когда понимает, что Киллеру не очень интересно его согласие. Раздражение начинает закипать в нём, особенно когда дыхание змея обжигает его плечо, разгоняя мурашки по телу. Раздражало ли это в принципе или тем, что это на самом деле было почти приятно после холодного вечернего воздуха, не имело значение. Даст отчаянно замахнулся рукой, целясь прямо в наглый череп ламии, но ровно за мгновение до его удар легко блокирует когтистая ладонь, и смех снова заливается в ушные впадинки скелета.       — Хах! Гляньте-ка, у кого-то всё ещё есть силы брыкаться, а? — в скрипучем голосе мелькает подобное Дасту раздражение, скрытое за игривостью.       Вдруг покрытые многочисленным царапинами от наручников запястья Даста резко обхватывает сильная рука, Киллеру достаточно лишь одной, чтобы легко заломить руки Даста над его головой, прижимая их к обитой животными шкурами стене.       — Тише, я же обещал что будет приятно~       Наконец оборону его одежды прорывают. Футболку задирают, проникая под неё и с исследовательским интересом изучают его покрытые шрамами, рубцами и ещё незажившими ранами рёбра, угрожая забраться и под них, добравшись к самой душе. Она сейчас нервно пульсирует, стуком на своём языке передаёт всё негодование, которое Даст не может выговорить вслух.       Киллер продолжает особо упорно обольщать своим вниманием и ласками. Его вторая рука меняет траекторию, теперь скользя вниз, уже без лишних церемоний начиная буквально сдирать с Даста брюки.       — Прекрати! — Даст начинает брыкаться, пинаться, надеясь если не зарядить змею по рёбрам, то хотя бы отбиться от его пальцев. — Я не твоя грёбанная игрушка, чтобы греть постель для течной змеюки! — но чужие когти уже расправляются с поношенной тканью, освобождая бледные дрожащие кости, и теперь Дасту наоборот приходится подтянуть ноги к себе в тщетной попытке прикрыться. Он кривит носовую кость, пытается отвернуться, но Киллер сжимает его лицо, впиваясь острыми конечностями и вынуждая посмотреть прямо на него и его холодный, самодовольный оскал.       — У-упс~ В этом грёбанном лесу всё принадлежит мне, и теперь твоя тощая задница в том числе, — урчит Киллер и, словно в подтверждение, впивается в губы Даста в собственническом поцелуе, покусывая и толкаясь языком в плотно стиснутые зубы. Его рука легко протискивается между тонких бедренных костей, ложась прямо на лобковую кость, только чтобы дразняще поцарапать и вызвать испуганный и сердитый вздох, вынудить разжать челюсть. Длинный, раздвоенный язык ламии тут же проскальзывает внутрь, так глубоко, что Даст почти начинает задыхаться, он кашляет, чувствуя тошнотворный комок в горле, гетерохромные глаза закатываются и жмурятся, пока Киллер довольно стонет в его рот, исследуя и словно присваивая каждую его частичку. Лишь когда на глаза Даста наворачиваются слёзы и он вновь начинает судорожно молотить ногами, пытаясь пнуть змея в грудь, Киллер освобождает его рот, но даже не думает отстраняться, наоборот прижимается рёбра к рёбрам. Из Даста вырывается хрип и кашель, он вновь дрожит как тогда, при погоне, а его взгляд становится диким.       Между их ртами протягивается тоненькая ниточка слюны, которая тут же рвётся и оседает на подбородке Даста. Он с показушной брезгливостью отплёвывается, желая стереть ягодно-травный привкус змея со своего языка. Киллер на это лишь закатывает глаза и назло, дразняще снова чмокает Даста в губы.       — Ну же, расслабься. Создай для меня что-нибудь красивое, с чем я мог бы поиграть~ — он вновь грубо царапает лонный симфиз, заползает прямо в тазовое отверстие, толкаясь массивным хвостом, как бы говоря, что он в любом случае найдёт с чем поиграть, с уступки Даста или без, так или иначе.       Тот чувствует, как горит тело ламии, и как собственное выгибается от смеси боли и противной щекотки внизу. Дрожь окутывает его, когда Киллер находит особенно чувствительную точку. Этот ублюдок знает, где касаться…       — Хочешь что-то помягче, а? Тогда, блять, постарайся! — выплёвывает Даст слова, пытаясь скрыть горечь смирения в голосе. Он крепко прижат к стене чужими руками и крепкой фигурой, вырваться из этой стальной хватки нет варианта, но поднасолить гаду уже дело принципа, не то чтобы его собираются убивать, по крайней мере сейчас.       Киллер вызов принимает с бо́льшим энтузиазмом, чем ожидалось, он хмыкает и вдруг отпускает запястья Даста, но только чтобы теперь схватить за горло и поднять его тельце выше. Дасту ничего не остаётся, кроме как вцепиться в чужую руку, чтобы не задохнуться и попытаться ослабить удушье. И прежде чем он успевает спросить, что тот задумал, Киллер насильно раздвигает бёдра Даста и припадает губами к тому симфизу, который до этого так упорно мучал когтями. Его язык с влажным чавканьем обводит контуры запирательных отверстий, и крайние клыки безжалостно впиваются в тут же краснеющую кожицу, вырывая из Даста очередной сердитый вздох, словно Киллер использовал запрещённый приём, удар ниже пояса в смысле, который скелет не хотел признавать. Так же, как он отрицает и заливший его лицо румянец, уже спускающийся к шее. Даст ничего не может поделать, но невольно сжимает чужой череп между своих ног, возможно, в надежде хоть так сделать больно, а возможно… нет, не чтобы прижать его ближе, заставить быстрее работать этим прытким языком. Ситуацию ухудшала вторая рука, теперь обманчиво нежно поглаживающая его бедро. Внизу становится влажно от оральной пытки и то, что Киллер даже не стесняется кусаться, оставляя следы от своих зубов достаточно глубоко, чтобы появились бисеринки крови, никак не отрезвляет. Даст всхлипнул — от боли и от беспомощной злости на то, что он уже сдаётся. Он грязно чертыхается себе под нос, прежде чем тело предало его, и магия вырвалась наружу, окутывая кости полупрозрачной аспидно-синей плотью. Даст тут же жмурит глаза, не желая смотреть вниз, ни на похабную картину своего возбуждения, ни на наглое, явно отвратительно самодовольное лицо змея, он и так знает эта ухмылка там, в дюйме от его полувозбуждённого члена.       Киллер, злорадствуя и торжествуя, прижимается к внутренней стороне теперь мягкого бедра, чтобы оставить очередной укус, а потом ещё один, чуть ближе к паху, потом ещё, прямо на талии, несколько на животе. Он задерживается на груди, чуть дольше играясь с соском, облизывая и посасывая с грязным причмокиванием, заставляя Даста прикусить губу, чтобы не дать вырваться таким же грязным стонам, не дать ламии насладиться этими звуками. Покусывания продолжаются, каждый такой поцелуй жалит сильнее прошлого, каждый засос словно метка на его территории. И когда лицо Киллера наконец вновь на одном уровне с его, Даст понимает, что пути назад уже точно нет, без шансов, ведь даже в пустых глазницах можно разглядеть, как затуманилось сознание ламии. Киллер дышит тяжело, прерывисто, а его рука невольно сильнее сжимает горло Даста, когда он снова целует его в губы, жёстко, больно и глубоко.       — Поосторожнее! — Даст хрипит в чужие губы, но с разочарованием осознаёт, что его уже вряд ли слышат, занятые тем, что надрачивают собственный член, выглянувший из чешуйчатых пластин.       Они оба покрыты потом, души стучат, громко, быстро. И Даст уже знает, что быстрее будет просто сдаться. Он сам размыкает зубы, впуская кроваво-красный язык, отвечает на поцелуй так же грубо, начиная покусывать губы, прижатые к его, и почему-то злорадствуя, когда этим выбивает сладкий стон из уст змея.       Киллер отстраняется только чтобы смочить пальцы обилием слюны, которая уже стекает по подбородкам обоих, а затем размазать это по уже пульсирующей дырочке Даста, однако проникая двумя фалангами лишь мельком, почти тут же подставляя свой обвитый вздутыми венками член. Хотя Даст и не надеялся на нормальные прелюдия. Предэякулят на толстой головке служит дополнительной смазкой, Киллер трётся своим членом о вход. Даст задерживает дыхание, стараясь расслабиться как может, но нервы всё равно играют в голове и единственное, что приходит на ум — это с силой отнять одну ладонь от всё ещё держащей его горло руки и нагло притянуть череп Киллера для ещё одного поцелуя. Даст уже привык к жару чужого рта, охотно сам проскальзывает языком внутрь, а уже через секунду одним толчком в него проникают не иначе как на половину длинны точно.       Полустон-полухрип наконец вырывается из его горла прямо в Киллера от болезненного жжения. Его собственные руки сжимают шейные позвонки и он словно в отместку прикусывает длинный язык. Капли слёз брызгают из уголков глазниц и, наверное, только недостаток кислорода к голове притупляет боль достаточно, чтобы Даст не закричал.       Движение начинают почти сразу, медленно, лишь потому, что внутри него всё ещё ужасно узко. Киллер раздражённо шипит и упрямо продолжает толкаться.       — Ч-чёрт! Помедленней! — хрипит Даст, царапая чужое плечо в попытке привлечь внимание к своему дискомфорту, прежде чем болезненно застонать, когда в ответ его горло наконец выпускают из жестокой хватки и резко валят на гору подушек. Он прерывисто выдыхает, а змей нависает прямо над ним, вцепившись когтями в худые бёдра Даста, чтобы притянуть ближе. От смены позы меняется и угол проникновения, и после ещё нескольких жёстких толчков член Киллера наконец начинает заходить легче. Но это лишь пробуждает его ускорить темп, не давая Дасту перевести дыхание. Тот, уже смирившись, цепляется пальцами за мягкую поверхность и шумно дышит, вздрагивает каждый раз, когда пульсирующая головка внутри него проникает глубже и глубже.       Киллер вновь начинает кусаться. Он оставляет след, а затем облизывает место укуса своим бархатным языком, тщательно, словно облизывая сладкий леденец, собирая на языке все выступающие капельки крови. Жара, кажется, окончательно поглотила его рассудок, едва ли он соображает. Единственное, что волнует его теперь — это маленькое тёплое тело, внутри которого так чертовски хорошо, которое наконец стало податливым, как глина, и теперь так приятно мнётся в его руках. Киллер бродит одной рукой по талии, сжимает её до красных отметин, а губами пробует его живот, чередуя острые поцелуи и влажные облизывания. Другая рука упрямо поглаживает, хотя на больше царапает бедро и ягодицы, оставляя длинные борозды.       Даста трясёт от обилия ощущений, боль становится сладкой, а наслаждение горьким. Он извивается под сильным телом, как уж на раскалённой сковородке, но уже не в попытке отстраниться. Все его кости кажутся такими же горячими, как ламия над ним, и он прикусывает опухшие от поцелуев губы, когда очередной толчок выгоняет чужой член так глубоко, что Даст чувствует, как его вершинка касается впалого живота изнутри, и если он положит ладонь, то непременно почувствует его. Сама запоздалая мысль об этом, о том, что сейчас происходит, сводит Даста с ума, но, блять, так возбуждает. Он должен был умереть, но вместо этого позорно получает удовольствие и истекает соками, насаженный на ламию. Его собственный член точно так же дрожит, кажется, готовый вот-вот сдаться под напором новых ощущений.       Темп нарастает, Даст всё отчётливее слышит вульгарные шлепки плоти о плоть и всё ярче чувствует, как сводит живот и поджимаются пальцы ног в предвкушении. Когти ламии впиваются жёстче, сильнее, змей рычит, вонзая клыки прямо в плечо Даста до звёзд перед глазами. Он в последний раз выпускает полувздох-полустон с приоткрывшихся губ, и горячее семя заполняет его полностью, так, что Даст ощущает, как чужая жидкость уже начинает стекать по бёдрам, собираясь лужицей под его задницей. Он дрожит ещё мгновение и наконец сам изливается, предательски пачкая собственный живот своей спермой.       Воздух вокруг гудит, горячий от их общего тяжёлого дыхания. Даст весь размяк от усталости и облегчения, поэтому уже даже не сопротивляется, уступает, когда ламия снова прижимается к его груди и целует, мокро и пошло. Потом спускается ниже, вычищая белую жидкость с его живота, но у Даста уже совсем нет сил покривить нос и сказать что-то язвительное. Хватает лишь на циничное:       — Доволен?       И тут жалеет об этом, потому что в ответ получает немедленное категорично мотание головой. И прежде, чем он успевает сообразить, Даста уже переворачивают на живот, тыкая носом в подушки и вновь устраиваясь между его бёдер. Теперь глазу ламии поставлена аккуратная, ещё почти не тронутая бледная спинка.       — Эй! — только и успевает в крикнуть он, но тут же оказывается прерван жгучим шлепком по ягодице и вновь сжавшей шею другой рукой. В него снова входят, быстро и на этот раз полностью, на всю длину, кажется, доставая до самого позвоночника, вырывая раздражённый стон.       Киллер притягивает его за бёдра ближе, вынуждая встать на колени, но всё ещё вдавливая его лицо в скопления плюша. Эта до отвратительного грязная поза, и Даст проклинает себя за то, что его тело предаёт его, снова возбуждаясь.       Киллер сразу берёт бешеный темп, уже буквально вдалбливаясь в Даста. Ещё не вышедшая до конца сперма внутри него хлюпает, стекая по ногам. Даст шумно взглатывает и от стыда уже сам добровольно прячет голову в подушках, ругаясь и проклиная всё, и ту деревню, и жителей, и этот лес, и этого похабного ненасытно змея. Его пальцы скребут по простыне, а собственный член дёргает и бьётся о его же плоть от резких движений Киллера. Тот, оставив кровавые полумесяцы от своих когтей на заднице Даста, скользит, теперь выше, к его пока целой спине, только чтобы исцарапать её вдоль и поперёк, намерено вонзаясь как можно глубже. И Даст замечает странную закономерность в траектории движений чужих пальцев и понимает, что этот змей не иначе как играет в художника, выводя узоры на его лопатках и позвоночнике.       И его трахают, долго, грубо, заполняя логово змея самыми непристойными звуками. И к утру, помимо шлепков, стонов и влажного чавканья, к сексуальной какофонии добавляется и хриплый баритон змеиного голоса, когда жара наконец ослабляет давление на разум Киллера, и тот начинает шептать пошлости, дразнить.       — О-о, посмотрите на эту жадную шлюшку~ Не говори мне, что ты против, твоя дырочка буквально не выпускает меня! — смех льётся кислотой прямо в ушные впадины Даста, но тот может лишь слабо пнуть змея по хвост и прошипеть очередное чертыханье. После, кажется, пятого раза у Даста уже не было сил даже спорить.

***

      Его тело пульсировало и содрогалось от насилия над ним, усталость медленно брала верх. Ламия вновь дёрнула его ближе к себе, вынуждая протестующе зашипеть, но к его великому счастью, Киллер лишь обвился вокруг и уложил своей череп на его груди. Из последних сил и остатков вредности Даст пнул змеиный хвост, встряхивая чужую голову с себя. Это, конечно, не помогло, Киллер лишь фыркнул, а-ля «хорошая попытка» и улёгся обратно. Даст ответил ему похожим фырканьем и в конце концов потерял сознание, засыпая в лапах ламии.