Ангелъ-заступник

***

Present

      Зелёные ели купались в прохладе хвойного леса. Тёплое солнце освещало верхушки деревьев, а его лучи грели деревянное крыльцо дома. Лёгкий спокойный ветерок развивал непослушные русые кудряшки. Джон сидел вальяжно и с наслаждением кушал кусочек пиццы. Стёкла его очков отражали солнечный свет, из-за чего трудно было увидеть глаза. Трудно было понять, куда он смотрит и о чём думает. Хотя... последнее для журналиста не было особой проблемой, ведь за всё время общения с этим человеком он вполне себе мог догадаться, что тот чувствует. Даже если писатель этого и не хотел.       И вот сейчас, находясь рядом с ним, Егор наконец почувствовал хоть что-то, напоминающее умиротворение. Несколько дней, проведённые в полнейшем ужасе: в одиночестве, в четырёх стенах... и в мыслях. Мыслях, кружащихся в голове, мешающих спать, не дающих есть. Мыслях, бьющихся внутри черепа, словно птицы о клетку, которые не взирают на кровь, на боль и выдернутые с силой тёмно-алые перья. В чёртовых мыслях, заставляющих будто в беспамятстве днём и ночью, днём и ночью приходить к одному и тому же — к помешательству. Его голова была занята лишь неудержимым страхом того, что может случиться, и постоянно возникающими перед глазами лицами людей из недалёкого будущего, что неминуемо грядёт, если Линч ничего не предпримет.       Всё это не ушло, но сейчас сильная усталоcть и присутствие рядом любимого человека, на которого можно положиться, грели душу Линча. Приятная дрёма охватывала его. Он смотрел на Джона, и весь мир позади будто затих, заглох, размылся — стал второстепенным. Покой разливался в нём. Когда он видел родные черты лица писателя, чувство нежности и приятное тепло окутывали. Наконец-то гроза прошла, наконец-то он рядом, наконец-то...       Неожиданно для себя Егор пробормотал что-то несвязное, родившееся отнюдь не в его голове. Линч уже не помнил и не знал, что именно он ляпнул. На сказанное Джон лишь тепло улыбнулся, скрывая внутреннее волнение. Писатель чуть толкнул журналиста локтём, подбадривая. Он был рядом. Джон не давал Линчу отчаяться, стараясь вновь вернуть почву под ноги парню и вытягивая его из зыбучих песков собственного безумия.       — Да успеется эта работа, Линч. У нас ещё как минимум три года есть, слышишь? Остановим мы всё! Узнаем, как починить портал, что за число 659... при чём тут Лэмбтон, — говорил писатель, ярко жестикулируя, — заодно ещё и у Болтона выясним, почему это меня нет в будущем и... то есть .. а... Я хотел сказать, что...       Тревожно бегающие серые глаза сказали всё сами за себя. Хрупкая нить равновесия порвалась. Сердце пропустило испуганный стук. Этого не может быть, не может быть, вовсе не может... Не может быть, это не реально, ему просто сниться сон... Всё же не может быть вот так? Разве же..? Испуг сковал тело, а страшные слова эхом повторялись в округе. Холод пробирал изнутри, он не мог остаться один! Не мог ведь?       — Что?.. — сорвалось с уст журналиста. Картинка поплыла перед глазами, а уши заложило. Окружение заполнилось сильным гулом. Кровь залила всё в округе. Линч увидел, как уже истерзанный Джон сидел перед ним. Он смотрел прямиком на журналиста взглядом, наполненным презрения и осуждения. Тысячи буйных мыслей и образов заполонили всё пространство и разум. Кровоточащие ссадины, глубокие кровавые порезы, синяки и ужасные раны появились на теле писателя. У него была слишком бледная кожа, залитая ярко-алой кровью. Порванный свитер, запачканный грязью и гнилью вселяли чувство страха, неизбежности произошедшего и вины. В голове вторило "его нет", "его нет", "его нет", "его нет", "его нет", "его нет"... Его... нет... Лицо писателя исказилось в неестественной гримасе, во взгляде почувствовался упрёк — Егор почувствовал укол совести. Это произошло по его вине, по его вине. Виноват, виноват!       Огонь, начавший охватывать всё в округе, заставлял Линча задыхаться в едком дыме, чувствовать жар и умирать от нестерпимой боли. Ад мыслей — вот она, мука грешника, виновника сие случившегося. Кровь обильно текла из открытых ран на теле писателя. Она хлестала и рвалась прочь из его организма. И с каждой, каждой секундой его лицо становилось всё мёртвенно и мёртвенно бледнее. Слипшиеся волосы и алые ручьи капель, стекающие прямо по лбу, стекающие изо рта и из носа. Всё тело журналиста содрогалось в агонии страха, перед представшей картиной. Собственные глаза Егора, казалось, наливались кровью, пока дурманящий гул в голове не утихал. Грязь, грязь, кровь и грязь, грязь мешалась с кровью. Пёстро-алые мерцания задрожали перед глазами, вопли, дикие и наполненные мучением крики Егор слышал отовсюду. Чернота мешалась с кровью. Рассудок мутнел. Когда это прекратиться?       Чьи-то чужие голоса начинают быть едва слышимы неподалёку. Волнительная их интонация кажется Линчу несвязанной речью. Все эти бессмысленные обрывки фраз, что он слышал, путают разум ещё сильнее. Обеспокоенные лица, незнакомые журналисту, и туманные силуэты, прорывающиеся свозь пелену мерцающих кругов и абстрактный ярких фигур, вселяют некоторое беспокойство. Но вскоре оно уходит. И вот наконец настают вновь тишина, спокойствие, сон.

***

      Егор молча лежал на койке в своей серой комнате и сверлил взглядом соседнюю койку. Да уж... соседа по палате он не видел с завтрака, видимо, его повели куда-то. Да и в прочем это было и не шибко важно для него. Он просто лежал и пялился в одну точку уже несколько часов подряд. Ему даже уже начинало казаться, словно он прибывает не в сознании, а в какой-то прострации, сопровождаемой странными мыслями. И единственное, что опровергало все эти его чувства и возвращало в реальность, — это сумасшедшие вопли заключённых в соседних палатах и крики нахальных охранничков.       Сегодня ночью ему вновь приснился кошмар. Это место явно плохо на него влияет. Ещё и долбанные таблетки, которые его заставляют пить, усугубляют ситуацию, делают её хуже некуда! Благо даже в таком мрачном месте он не остаётся один надолго. Как он и обещал ему...       Тяжело вздохнув, он решает всё же чуть размять и так уже затёкшие конечности. Но не успевает он толком встать, как его настигают привычное головокружение и слабость в теле, так и не отошедшая после того, как ему сегодня ночью вкололи нехилую дозу седативных. Слегка пошатнувшись, он ухватился за металлическое изголовье кровати, в этот раз сумев ни об что не удариться, да и в целом не упав. Наконец Линч выпрямляется, прикладывая для этого титанические усилия. Знакомое чувство тошноты незаметно и резко подкрадывается прям к самому горлу, неприятно обжигая его. Грёбанные побочки... Как же он устал от всего этого...       Он находится здесь всего месяц, если... он не сбился со счёта... Хотя психиатр говорит, что именно месяц, а кто он такой чтобы ей не верить? Хах, да ладно, он и сам в состоянии отсчитывать сколько уже находиться здесь, в этих адских условиях, в заточении. Около 35 дней. Наверное... Да кого он решил обманывать? Себя очевидно...       Пережидая новый приступ тошноты, он медленно подходит к стене. И осторожно заглядывает в небольшое окошко, располагающееся чуть выше его головы. Забавно, на улице идёт дождь, а значит сегодня прогулка для всех "заключённых" отменяется. Чувствуя некоторую обиду от этого, он понимает, что сегодня не сможет попасть в единственное место, где хоть немного, но ощущает себя лучше. На улицу. В место этого он будет сидеть здесь, в окружении 4 серых стен, слушая завывания психов по соседству. Прекрасно.       С досадой он вновь ослабленно приземляется на свою койку. И просто сидит. Сидит и смотрит в пол. Как же ему хотелось к семье, но, наверное, его уже и никто не ждёт там, после того, что произошло. Никто не ждёт и не будет ждать. Он совершил непоправимую ошибку и теперь расплачивается. Расплачивается муками. У него уже нет семьи: он разрушил её своими собственными руками. Внутри вновь заныло, почти с такой же силой как и в тот самый день. Чувство вины не померкло. И не должно. Он заслуживает всего, что происходит с ним сейчас, а может даже худшего. Он не смог никого уберечь, он виноват... во всём случившемся...       Пусть из раза в раз реальность доказывала ему обратное. Чужое присутствие и редкие приятные сны, что наконец побеждали кошмары, пытались его разуверить в этом. Он пытался его разуверить, но... Линч всё равно не мог, не мог не винить себя в непоправимом. Сколько бы он не старался принять его успокоения, он не мог.       А потому собственное имя было омерзительно на устах. А ещё омерзительнее ему было слышать его от кого-то другого. Такое чмо как он не должно ни слышать о себе... Да в целом ничего не должно...       На глаза вновь непроизвольно наворачиваются слёзы. Ему нельзя здесь реветь, ибо если кто пройдёт и заметит... Позовут санитаров, успокоительные, новая преждевременная порция лекарств, галлюцинации и снова... Круговая цепь, замкнутая, порочная. Но сил сдерживать всё внутри уже нет. В самом деле, какая разница, что с ним происходит и будет происходить? Он здесь надолго, а может и навсегда.       Он уже несколько дней не ощущал лёгких прикосновений, не замечал мимолётных взглядов — это давило... Нет, пугало. Может быть, он и правда больной? Ему не хочется в это верить... Он ведь знает, что всё происходящее с ним реально, дак к чему же сомнения?       Руки непроизвольно зачесались, и он без задней мысли поддаётся этому наваждению, вновь расцарапывая свои предплечья. Было мерзко, противно. Но с другой стороны кому уже какое дело до него? Он просто слабак. Самый натуральный слабак, который только что и может, дак это сидеть здесь и просто реветь. Лить слёзы от своей слабости, немощности и беспомощности. Он уже ничего не может исправить. Он упустил эту возможность, упустил раз и навсегда.       Пелена слез встаёт перед глазами. Ноющее чувство внутри спирает ему грудь. Хотелось просто выпотрошить всё, абсолютно всё, что находиться у него внутри, лишь бы не чувствовать, лишь бы... Невольно ему вспоминается тот день. Тот день, когда они с Джоном признались друг другу.       Вечернее солнце тогда светило тёплым оранжевым светом. Кажется, это было так давно, словно уже и не является реальностью. Лес, небольшой пруд на полянке и пристань. Удочки, стоявшие недалеко, и сами ребята, умиротворённо провожающие солнце.       — Хавать уже надо и на боковую, — говорил Джон, не отрывая взгляда от скрывающегося за кронами деревьев светила. Где-то вдалеке что-то пару раз прощебетала какая-то птица, словно соглашаясь с писателем.       — Да ты прав, — так же тихо и спокойно ответил ему Егор, опустив взор на водную гладь: по ней прыгали и бегали маленькие, никому невидные насекомые, которые создавали едва заметные круги на воде. Взгляд журналиста невольно скользнул по слегка расплывчатому отражению Джона.       Приятная и уютная тишина между парнями наполнялась слабым шуршанием листьев и колышущейся на тёплом ветерке травы. Далёкое пение и щебетание птиц, что особенно разговорились перед наступлением темноты, также заполняли их безмолвие. Каждый из парней о чём-то думал, слушая слабое биение воды о столбики небольшой деревянной пристани.       Линч в смятении поднял свой взор на писателя. Тот смотрел куда-то вперёд, на лес, понемногу погружающийся в вечерний мрак. Поза его была расслаблена, а лицо было спокойно — он чувствовал умиротворение. Яркие оранжевые лучи окрашивали волосы писателя в красивый медный оттенок, а на его мордочке будто ещё сильнее стали видны веснушки, едва заметные при ином освещении. Длинные ресницы, скрывающиеся за очками, чуть подрагивали, когда писатель спокойно моргал. Он определённо наслаждался моментом. Мягкие губы были растянуты в слабой улыбке. Джон был красив.       Егор давно понял и принял свою влюблённость. Помогая, ухаживая, заботясь о писателе, да просто находясь с ним рядом, он был самым счастливым человеком на планете, пусть они и не редко ссорились. Линч любил Джона, а потому совершенно каждый их конфликт был скорее напускным, нежели задевал хотя бы немного за живое.       Сколько времени прошло Линч сам и не понял. Для него оно словно остановилось, пока он с искреннем интересом изучал профиль писателя. Резко Джон повернулся к журналисту и посмотрел прямо на него. Осознав, что его поймали на бесстыжем разглядывании, Егор смущенно отвёл свой взгляд в сторону. Стало неловко.       — Джон... — пробормотал Линч, чувствуя, как лёгкий покалывающий жар приливает к его щекам. Он сам не осознал, зачем он позвал писателя. Ему будто хотелось что-то сказать, дабы разбавить эту странную ситуацию, словно исправить или как-то объяснить свои ранние действия.       — Да, Линч? — как-то по особенному тепло отозвался писатель. И Егор ощущал, как тот неотрывно смотрит на него, из-за чего внутри начало всё сильнее появляться какое-то щекочущее чувство. Стыд стал только сильнее. Журналист удивился сам себе, ведь так и не понял, чего именно он стыдиться, то ли беззастенчивого любования своим приятелем, то ли всей нелепости этой ситуации в целом.       — Я люблю тебя, — взболтнул Линч, мгновенно испугавшись своих же слов. Он с ужасом и страхом глянул на Джона, вдруг посчитав, что его слова будут не так поняты и не так восприняты, искажённо, неверно. Это же Джон!       Наступила тишина. Линч со страхом посмотрел на Джона, заглянул прямо в его удивлённые глаза. Чего-чего, а Егор тоже сам не ожидал, что признание так просто слетит с его уст. Почему всё произошло так глупо и нелепо? Уже было почувствовав тревогу, нарастающую с каждой секундой проведённой в молчании, он ощутил, как иррациональная паника уже подбиралась, заставляя придумывать мысленные отговорки и объяснения.       Запутавшись в своих собственных мыслях, Егор не сразу смог заметил резкое движение со стороны писателя в его сторону. Накрутив себя, он приготовился ко всему. Был готов даже к удару. Однако его не последовало. Тёплое дыхание опалило кожу лица, что и так стыдливо горела. Мягкое прикосновение почувствовалось на губах — мозг Линча, казалось, отказался работать. Простое прикосновение губ, ненавязчивое, но показательное, которое теперь перелилось в нечто большее — в демонстрацию всех своих чувств. Убирая очки писателя куда-то наверх, Егор ощущал, как тот сминает его губы. Отвечая ему на поцелуи, он продолжал сгорать от стыда и испытывать прилив невероятного счастия, настигших его в один момент.       Слабая, но тёплая улыбка теперь покоится на лице журналиста. Засохшие дорожки на щеках от слёз теперь имеют фантомность. Греющее душу воспоминание помогло на время не ощущать всю горечь и вину, что скопились внутри. Только вот продлится лишь это до поры до времени.       — Время обеда! Все выходим, вперёд! — послышался грубый крик из коридора. Неприятный скрип открывшейся металлической двери окончательно привёл Егора в чувства, рассеял воспоминания. И теперь Линч снова в полной мере ощутил тоску, обиду на самого себя и вину. Вину за то, что не смог сохранить ничего из того, что имел и приобрёл, из того, что было ему дорого.

***

Past

      Пол неприятно отдавал холодом. Дом журналиста был погружён во мрак ночи. Одинокие и теперь неуютные стены этого здания давили. Всё это место, каждая его частичка и даже самая маленькая и незаметная деталь порождали воспоминания, болезненные и мучительные воспоминания, от которых журналист вовсе не хотел отказываться. Всё здесь напоминало о нём, абсолютно всё.       Настенные часы слабо тикали, а прямиком с кухни слышалось тяжёлое дыхание, перемешанное с судорожными всхлипами. Пробило два ночи. Егор сидел на полу, прижавшись спиной к стене. Мурашки бегали по его коже, а холод неприятно пробирался под тонкую футболку. Линч крупно дрожал. Слабо блестели его влажные от слёз щёки в лунном свете.

Бесполезный... —

      Дрожащая рука непроизвольно потянулась к голове, крепко сжимая длинные и немного грязные, слипшиеся в чём-то волосы. В груди Линча что-то больно задребезжало, натянулось как струна, желая непреклонно порваться. — Н-нет...       Дыхание участилось: воздуха совсем не было. Будто кто-то намеренно сжал ему горло, перекрывая доступ к кислороду. Голова в который раз закружилась, а перед глазами продолжали мерцать круги и вспышки разных размеров. Вся тёмная кухонька расплывалась из-за льющихся нескончаемым потоком слёз, которые Линч был не в силах остановить. Сердце, казалось, билось так быстро, будто вот-вот вырвется из груди. Было шумно, собственные мысли оглушающим и кричащим эхом бились о черепную коробку. Невыносимо. Он снова видел его. Видел, как он умирает, раз за разом. Ужасное событие не просто запечаталось в памяти и не хотело оттуда уходить — оно преследовало. Оно стало настоящим ночным кошмаром, мучавшим Линча уже не первый месяц. Оно стало циклом, бесконечным циклом. Оно стало смыслом. Оно заставляло мучиться и заставляло журналиста считать, что он и правда всего этого заслуживает.       Дрожащей рукой он вновь потянулся к заточенному кухонному ножу, со всего маху безжалостно полоснув себе по руке, желая забыть, запечатать, унять, отвлечься. Но не помогало. Теперь не помогало.

Ты же знал... Знал и видел его тревоги... но ничего не делал. И в самый ответственный момент... Ты просто взял и позволил Джону умереть! —

      Твердил разум. Позволил... Допустил... Бездействовал... Вина пожирала его изнутри, и он был полностью согласен со своей совестью. Истязая себя и чувствуя, как тёплая кровь стекает по его телу, впитывается в одежду, он представлял, может... ему удастся встретиться с Джоном на том свете? Он не смог бы вынести своей спокойной жизни, жизни без его Джона.       Ему так хотелось вернуться, исправить и помочь, но он не мог этого сделать... Не мог ведь? В скрытых пеленой слёз и дурных глазах слабо блеснул огонёк. Портал. Он же, он же просто может вернуться и всё исправить, не так ли? Он может всё исправить, верно?       На грани безумия он ощутил, как остатки крови забурлили в жилах. Рывком поднимая своё слабое тело, Линч почувствовал, как горлу подступила тошнота. Ноги подкосились — он завалился на холодную стену. Опираясь на неё израненной рукой, он пачкал её в крови. Ноги тряслись, были ватные. Они были не в состоянии удержать своего хозяина. С внутренним ураганом чувств и буйствующими в воспалённом разуме мыслями он вновь отшатнулся от стены. Одним слабым движением сумев перешагнуть порог кухни, он ступил во тьму.       Не успев сделать второго вялого шагу, он с огромным грохотом упал прямо на твердый леденящий пол. В глазах ещё сильнее зарябило, а мерзкий звон в ушах начал нарастать. Ощутив волну сильнейшей боли прошедшей по всему телу, Линч потерял сознание, погрузившись в забытие.

***

      Приятная и спокойная музыка звучала в кафе. Гостей было не так уж и много: будничный день играл свою роль. И за неимением огромного количества людей тихая и уютная атмосфера была обеспечена. Небольшое заведеньице располагалось на окраине города, но славилось милым персоналом и расслабляющей обстановкой. Сделанный в тёплых тонах минималистический интерьер был приятен глазу.       Линч с Джоном зашли в кафешку, желая немного перекусить. Линч заказал себе чаю, а Джон — кофе. Сидя в ожидании заказа, Егор наконец-таки смог расслабиться и чуть отдохнуть от долгой поездки из загорода. Вновь погрузившись в размышления о деле, с которого они прямо сейчас ехали домой, он засмотрелся в окошко. На улице была замечательная солнечная погода, дул слабый ветерок. Летняя жара ещё не стояла, ибо время было ранее, около 8 утра.       В какой-то момент ощутив на себе пристальный взгляд, Линчу всё-таки пришлось вырваться из паутины своих размышлений: Джон сидел напротив, улыбчиво и умилённо наблюдая за ним. Писатель с нескрываемым удовольствием попивал кофе из своей чашки. Стоп. Чашки? Линч опустил свой взгляд на стол, замечая небольшую кружечку зелёного чая. И как он не заметил, что им уже принесли их заказ? Усмехнувшись самому себе, он спокойно преподнёс чашечку к губам и отхлебнул горячевастого* чаю.       Время в кафе пролетело незаметно. Вот они уже подъезжали к участку журналиста. Из колонок играла какая-то ненавязчивая и весёлая мелодия — настроение благодаря ей тоже стало игривее. Линч, стараясь не отвлекаться от дороги, всё же краем глаза заметил хитрый взгляд Джона, что косился на него. Слегка повернув голову на писателя, он вопросительно посмотрел, но тот, ничего не сказав, быстро отвернулся и начал пялить в окошко. Линч же, быстро отпустив всякое замешательство, вернулся к дороге: мало ли о чём там думает этот Джон.       Уже выходя из машины, Линч потянулся и немного размял свои мышцы, ощущая приятную прохладу леса. Погожая погода несомненно радовала его. Но не успел Линч сделать и нескольких шагов к дому, как на него резко и неожиданно налетели, сбив с ног и аккуратно уронив на землю. Влажная из-за утренней росы трава, слегка морозила и легонько щекотала кожу.       Егор испуганно прикрыл глаза, совершенно не ожидая такого "нападения". И не успел он хотя бы капельку чего-нибудь понять, как Джон, нависавший до этого над ним, завалился рядом. Писатель прижал его к себе, зарываясь носом в копну тёмных волос и слегка посмеиваясь       — Видел бы ты себя, — чуть прерывисто от смеха проговорил Джон. И вновь он немного резко придвинул Егора ближе к себе, чувствуя, как тот слегка напрягся. "Да я мастер смущения!"       — Иди ты, Джон, — пробубнил Линч с напускным чувством обиды. Надутое личико парня лишь сильнее раззадорило писателя. Однако, с лиц обоих парней улыбка и не думала пропадать...       Егор поднял взгляд в чистое голубое небо, чувствуя тепло любимого человека рядом. Неожиданно вспышка молнии ослепила его и словно гром прозвучало "через месяц Джона не стало".       Размытый образ виднелся вдалеке. Егор оглядывался, пытаясь привыкнуть к столь яркому свету. Слепящее белое пространство было совершенно пустым, только лишь далёкий силуэт выделялся на его фоне. Линч начинал идти к нему, хоть каждый шаг давался ему с невыносимой тяжестью, так неожиданно навалившейся. И всё же он упорно продолжал идти, сам не зная зачем и почему, влечённый этим человеком.       Едкое чувство беспокойства того, что он может упустить этот образ, колыхалось где-то внутри. Но нет, силуэт стоял и, возможно, ждал его, пока Линч пытался приблизиться к нему.       Яркий свет слепил журналиста, не давая пригляделся к уже близкому образу. Журналист делал шаг за шагом, шаг за шагом, но человек только сильнее сливался с белым пространством. Как вдруг сердце Егора издало ощутимый стук, а по коже даже в этом нереальном пространстве пробежали мурашки. Это был он.       Повернувшись к Егору, человек посмотрел на парня своими прекрасными и родными серыми глазами. Свет перестал быть так ярок и прекратил жечь глаза журналиста. Линч увидел, как ангел представший пред ним раскрыл руки, приглашая в свои объятья. Сквозь пелену навернувшихся слёз Егор ринулся к Джону невзирая на тяжесть своих движений. Он влетел в родные, крепкие объятия, впервые за долгое время ощущая покой. Он так скучал... так скучал...       — Ты должен отпустить меня, — сказал Джон, и Линч посмотрел в его лико — улыбка, такая же тёплая, как и прежде. Нечёткий из-за слёз образ писателя заставлял наконец почувствовать лёгкость на душе, словно всё самое плохое наконец отступило. Линч поверил в случившееся, полностью доверяя сну.       — Я всегда буду рядом, помни, — вновь проговорил Джон, пока Линч лишь безгласно обнимал его, ощущая живую теплоту его тела, его дыхания и сердцебиения. Он не мог вымолвить ни слова, словно был не подвластен себе. Ощутив тёплый поцелуй в лоб, он погрузился во мрак.

***

      — Да я, понимаете... — тяжко всхлипывая, говорила прерывисто девушка, сидя напротив врача. — Я пришла к нему, решив навестить. Он... А он без сознания на полу... Понимаете, он-н... не звонил, очень... Долгое время... И я...       Остановилась она, стараясь собраться с мыслями и хотя бы постараться взять себя в руки. Выходило отнюдь не хорошо. Сдерживаться было просто невозможным: воспоминания прошлого утра — как казалось, самого страшного в её жизни — мучали разум.       — Я увидела его на полу... О-он был без сознания весь... весь бледный, повсюду было очень много крови. Он истязал себя!... И... — вновь запнулась она, захлёбываясь в собственных слезах.       — Вы знаете или можете построить догадки почему это произошло? — задал вопрос врач, с искренним сочувствием смотря на девушку и что-то мимолётом записывая у себя в компьютере.       — П... Полгода назад у-умер близкий друг нашей семьи, и нам всем от этого безумно тяжело, но чтоб до такого... — в очередной раз всхлипнула девушка, сильно зажмурив собственные глаза и отвернувшись куда-то в сторону, — такого... Ни разу не было, я очень... очень испугалась за него... Я-я не хочу потерять ещё и своего родного брата... Я просто, просто не справлюсь одна...       Лили взяла стакан с водой, принесённый специально для неё психиатром, так, словно он мог спасти её. Она схватила его так, будто тот был её единственной спасательной соломинкой, и, сделав пару глотков, почувствовала наконец себя чуть полегче. Рука, держащая стакан, подрагивала: все эти события тяжёлым грузом легли на её плечи. Она, решив, что может запросто пролить всю воду, вновь поставила его на стол.       — Что ж, Лили, я вас понял. Давайте немножко отложим этот разговор, — с долей сочувствия проговорил врач, вставая, и, в утешительном жесте приобнимая Лили за плечи, проводил её к мягкому диванчику. — Я понимаю, как вам сейчас тяжело. Вашему брату требуется лечение, но пока не ясна полная картина и хронология, к сожалению, мы ничего сделать не можем. Нам нужно будет провести ряд исследований и бесед не только с вашим братом, но и с вами для постановки верного диагноза и последующего назначения лечения. Не хочу ни пугать, ни утешать поспешными выводами. Возможно, ПТСР, как бывает в ряде случаев при потере близких, возможны и другие болезни, развившиеся на фоне травматичного события. В любом случае вам требуется хорошенько отдохнуть. Пока ваш брат находиться в нашем учреждении, с ним будет всё хорошо: он восстановиться в физическом плане. А далее после установления диагноза он будет переведён, но это всё позже. Сейчас крайне рекомендую вам прийти в себя, пережить и принять это: как следует отдохнуть. — Спасибо вам... — Пожалуйста, отдыхайте, Лили, хорошего вечера вам.

***

Present

      Кроны деревьев чуть пошатываются в потоках ветра: хмурая погода до сих пор мучает всех своим присутствием, однако сегодня их соизволили вывести на прогулку во двор психбольницы. Дождя нет, к всеобщей радости, хоть тучи и гуляют туда-сюда по небу, погружая всё в серость.       Линч сидит на влажной траве, ощущая как прохладный ветерок играется с его волосами. Он невольно вспомнил что-то тёплое, но до боли в душе горькое. Образы Джона с времён того самого сна не покидают его. Джон часто приходит к нему во снах; иногда он видит его краем глаза рядом с собой или где-то неподалёку; ещё реже ему удаётся поговорить с ним с глазу на глаз. Он совсем иногда слышит его тёплый и родной голос, и всегда в эти моменты речь Джона приносит ему успокоение. Его мягкие и пушистые белые крылья, которые однажды Линчу довелось потрогать — жаль, что лишь во сне — он сравнивал с самым приятным ощущением за всю свою жизнь.       Джон был ангелом, настоящим и живым. Его ангелом. Посещающим и разговаривающим с ним редко, но присутствующим рядом почти всегда. Его тёплые прикосновения никогда надолго не покидали Линча, он ощущал его прикосновения и взгляды ежедневно. Джон не соврал: он всегда был рядом. И Линч ощущал его присутствие.       Это было сравнимо с эйфорией, когда всё-таки им удавалось побыть вместе и не важно во сне или же наяву. Но душевные подъёмы Линча всегда заканчивались падениями, и вот Джон каждый раз появлялся и снова помогал ему выбраться из них. Так и недавно. Глубокое чувство вины душило неимоверно, казалось, он вновь готов был убить себя. Благо Джон спустился к нему вновь и помог утихомирить бьющийся через край негатив внутри. Линч знает, что ненадолго, что вина будет волоком тащится за ним всю его жизнь. Он не сможет забыть его и случившееся и уже тем более простить себя. Но ему всего этого и не нужно! Если только страдая, он может вновь видеться с Джоном, слышать его, ощущать его — он готов прострадать хоть всю свою никчёмную жизнь.       Егор мягко улыбается сам себе, ощущая не померкнувшие с течением времени тёплые прикосновения писателя к своей руке, к своим щекам и плечам. Он был рядом с ним, говорил и утешал. А сейчас на душе Линчу так легко и тепло. Он — его ангел-хранитель, прям как из глупых сказок... Его защитник и заступник, помогающий до сих пор оставаться на плаву.       Линч любит Джона. Он знает, что тот всегда будет рядом с ним, даже после своей смерти. Он поможет Егору отвлечься от своей вины, от своих тревог, поможет заглушить всё это... хотя бы ненадолго. Образ писателя, его прекрасная, добрая и любимая улыбка мелькают в воспоминаниях Егора: скорее бы они встретились вновь. Линчу прямо на макушку попадает капля воды — кажется, скоро его прогулка подойдёт к концу.

***

      Столовая наполнена привычным шумом. Кое-как запихав в себя некоторое количество омерзительной пищи, Линч подходит к человеку за стойкой и с отвращением берёт таблетки из его рук. Он тут же их выпивает, стараясь не думать о том, что он сейчас собственно выпил и какие последствия его ожидают. И так уже было всё предельно ясно.       Не теряя драгоценные минуты, а то и секунды он отправляется на диванчик с мыслью о том, что побочки от таблеток в виде, например, головокружения могут начаться в любую секунду. Так и происходит: только впив лекарство, он чувствует привычный рвотный рефлекс, а спустя пару минут перед глазами начинает рябить и мерцать; голова становиться по дурному тяжёлой. Организм ни в какую не желал принимать лекарство.       Просидев в одном положении огромное количество времени, Линч чувствует как кто-то басистым голосом позвал его, грубо толкая в плечо.       — ...к Марии Александровне... Вперёд. — Еле расслышит он, но, повинуясь, встаёт и плетётся за мужчиной. Небольшая "прогулка" по коридорам психушки помогает ему немного прийти в себя, а потому, входя в кабинет психиатра, он ощущает себя получше, чем несколько минут назад. Эффект побочек только начался, а потому не стоит ожидать улучшения состояния в ближайшие часа так 2.       Женщина сидела у себя за столом и что-то быстро печатала в телефоне, сначала не заметив Линча у порога. Он немного расфокусированным взглядом глядит на неё, не переставая тяжело моргать. Вдох. Выдох. В голове разъяснивает.       — Проходите, Егор, присаживайтесь, — говорит психиаторша, наконец замечая парня. Она пододвигает какие-то бумаги к себе, пробегаясь по ним взглядом. После того, как Линч присел и прошла пара томительных минут, она наконец оторвает взгляд от своей макулатуры и, включая свой диктофон, начинает беседу.       — Что ж, приветствую, Егор Линч, это наша с вами очередная встреча на этой неделе... — соблюдая формальности, сказала Мария. — Скажите, это правда, что вы начали видеть ангелов?       В кабинете повисает молчание, а градус напряжения возрастает. Егор тревожно начинает бегать взглядом по кабинету, стараясь не смотреть на человека перед собой. Ему не понравился этот вопрос. Чувство тревоги укореняется в душе: каким образом им удалось это выяснить? Он бегло осматривает помещение, словно желая скрыться, найти спасение в чём-то, в любом предмете интерьера. Но ничего не попадалось ему на глаза.       Женщина терпеливо ждала его ответа. Она-то как никто другой знает насколько он был не разговорчив во время их предыдущих встреч, но сейчас... Сейчас это было нечто иное: в Линче она впервые видит ни равнодушие, ни отчаяние, ни раздражение — это был страх. Кажется, она нащупала что-то непременно важное для пациента.       Минуты, как пастила, тянулись медленно, но уверено. Линч не знает, что он должен ответить на этот вопрос, да и стоит ли на него отвечать вообще? Метнув взгляд к окну, он замирает — дыхание перехватывает. Он видит силуэт писателя, что стоит чуть вдалеке от окна. Его белые и прекрасные крылья ничуть не мокнут под проливным дождём, от них исходит мягкое свечение. Нимб, водружённый над головой, блестит. Сам Джон улыбается ему, но при следующем моргании его силуэт погасает, растворяясь в ливне. Руки журналиста теперь трясутся, и он ещё сильнее начинает погрязать в топи сомнений. Возможно...       Нервно сглатывая, Линч с непониманием в глазах вновь переводит свой взор на психиаторшу, что так же терпеливо ждала чего-то. И Линч ощутил себя обязанным что-либо сказать.       — Одного я знал, — вырвалось у него из уст, пока на глазах блестели слёзы, — но его больше нет.