Бывший царь Сизиф

Бэзил Холлуорд натер деревянными основаниями кисточек пальцы, когда-то белые и нежные. Мозоли делали их грубыми, а графитовая пыль — вечно грязными. Его руки предпочитали эскизы трубкам в моменты скуки, скромную демонстрацию набросков юным виолончелисткам, к коим питал слабость. И хотя люди хвалили, а не говорили вкрадчивую лесть, он чувствовал себя отверженным. Не обществом, а самим собой. Думая об этом, Бэзил невольно задавался вопросом, а тот ли путь он выбрал? Он вспоминал себя, маленького и беззаботного мальчика, вдохновенного мерцающим сумраком Врубеля, мягкой дружбе света и тени Караваджо и незримой воздушности Мурильо. Сколько гениев было до него и существует сейчас! Мог ли он равняться на них, произносить имена, увековеченные в мелких росписях рядом с рамой? Размышления приводили к тоске и душевным терзаниям. Творческие люди, в особенности писатели и художники, как часы с дополнительными стрелками. Непривыкший человек не сможет увидеть недомолвки, метафоры, заложенные в размеренное тиканьи, но он может понять то, что передают смышленые, давая свои знания другим. Великая беда заключается в том, что ослепшие души не видят света искусства. Бэзил со вздохом положил карандаш на иллюстрацию к французской сказке. На стенах висели пожелтевшие листки с изображением одного человека. В профиль; сзади, чтобы понимать структуру златых непослушных колец, ниспадающих на острые алебастровые плечи; в полуанфас для лучшего изучения дымчатого марева, падающего между точеных скул и линии челюсти на чуть впалые щеки. Объемные, сделанные тушью; по-причудливому резковатые угольные линии; грубые и яркие, как у родоначальника эксперссионизма. Он рисовал его разным, но, было то дьявольским проклятием иль благословением, Дориан Грей оставался неизменным. Не появлялись засечки-морщины на благородном лице, не истончались алые губы. И если бы не нрав, который все усердней плела Гибрис, Бэзил бы считал Дориана неизменным рассветом. Камердинер постучал по двери и оповестил о пробуждении гостя. В комнате пахло франжипани и пионами. На стены, сплошь увешанные роскошными гобеленами, падал солнечный свет. Серебряная пыль летала в воздухе, оседая на ковры и мятую рубашку Дориана. — Ну надо же! — воскликнул Дориан. — Бэзил! Я вновь очутился у тебя! Бэзил оперся бедром о стол, устало опустив плечи. — Ты ужасно выглядишь, друг мой. Что это за отвратительная рыхлость кожи? — Приходится пренебрегать прогулками, чтобы как-то вывести музу из летаргического сна, — хмуро ответил Бэзил. — После твоего портрета мне хочется обменять талант на какие-то мелочи, отнимающие много времени. Пристальные светло-серые глаза прищурились. — Вновь о портрете! Разве не надоело вымогать у меня его? Бэзил опешил, встрепетнулся. — Что ты, Дориан! Я и не думал... я уважаю тебя, а потому даже если будет шанс украсть портрет, я его не украду. Да и где ты услышал хотя бы намек на то? Гнев спал с напряженной спины Дориана, и он улыбнулся. Так улыбалась Афродита, объявленная Парисом прекраснейшей. — Я, должно быть, приношу много хлопот своими визитами. Бэзил медленно посмотрел на напольные часы. Прошло больше одиннадцати часов с тех пор, как Дориан пришел к нему, полный веселья и алкоголя. — Куда ты постоянно ходишь? — неожиданно раздраженно спросил Бэзил. — В заведения, явно меня не стоящие, но достойные посещения. По крайне мере, их так характеризует Генри. — То есть вертепы? Дориан не ответил. Он сладко потянулся, прогибаясь в позвоночнике. Бэзил щелкнул языком и сел рядом с длинными ногами. Прохладные простыни нагревались под ладонями. Из-за чего-то пульс в горле стал более отчетливым, когда Дориан коснулся висков Бэзила, мягкими подушечками пальцев очерчивая ветвистые зеленые венки. — Знаешь, — выдохнул Дориан, придвигаясь. — Меня вводит в смятение неведомое чувство, из-за которого часто плачу. Я часто испытываю это рядом с тобой. Бэзил старался не опускать глаза на полуоткрытый рот и вздымающуюся грудь, открытую из-за расстегнутых первых пуговиц. — Мне не нравится то, до чего ты себя доводишь. Притоны никогда не были источниками наслаждениями для хороших людей. Дориан глупо ухмыльнулся. В этом приподнятом кончике губ таился дьвол, явившийся когда-то к Паганини. — Ах, Бэзил! Как бы ты не злился, ты простишь мне все. Дориан слабо толкнул его, и голова Бэзила оказалась на атласной подушке с кружевом на краях. Потолок заслонили волосы Дориана, казавшиеся сейчас мелкими жемчужными цепями. Нежное дыхание чувствовалась у щеки. Дориан провел прохладным кончиком носа до уха и прошептал: — Ты слабый мужчина, Бэзил. Такие мужчины должны подчиняться более сильным. Так подчинишься ли ты мне?.. Дориан сел на него, коленями сжимая чужую талию. Бэзил вдыхал запах цветов, табака и алкоголя. Он задрал рубашку Дориана, провел шершавыми ладонями по теплой спине, остановился у острых лопаток. Прекрасная и бархатная кожа, к который бы прижаться, залезть под нее и не отпускать... Бэзил хрипло ахнул, когда Дориан припал к шее любовными поцелуями, ногтями царапая ребра. — Мне не нравится то влияние, которые ты на меня оказываешь, мой милый, — сказал Бэзил, опуская ресницы. Дориан целовал скулы, веки, косматые брови, нахмуренный лоб. — Мой ангел, журавль венценосный... Как я могу отказать тебе? — Не отказывай, — сказал Дориан, останавливаясь в дюйме от губ. — Никогда. И он поцеловал его. Изголодавшийся по ласке, Бэзил отвечал, сжимая стройные бедра. Разомленный Дориан отдавался, снимал рубашку, давал трогать себя там, где не позволено трогать другим мужчинам. Непроизвольные вздохи сменились тихими стонами, стоило только Дориану вильнуть бедрами. Бэзил вздрогнул. Он попытался отстранить от себя Дориана, но тот лишь сильнее распалялся. — Ну что ты? Драгоценный мой... — сипло спросил Дориан, откидывая волосы на спину. — Позволь мне доставить тебе удовольствие. Только сегодня побыть в моих объятиях. — Н-нет, нет! — Бэзил сглотнул. — Это неправильно. Так не должно быть... — Почему же? — Дориан расстегнул жилет Бэзила. — Такой, как ты, не должен быть опорочен мужчиной. Они тяжело дышали. Раскрасневшийся Дориан томно наклонил голову, проводя пальцем по собственным ключицам, кадыку. — Ты думаешь, что я невинный? О, это совершенно не так! Не найдется человека более грешного, чем я. Мое тело останется девственним, — Дориан улыбнулся, хотя Бэзилу показалось, что это оскал. — Все мои пороки заберет краска. — Что? Дориан расстегнул чужие брюки. Они перешли Рубикон, даже не осознавая этого. Тот, кому Бэзил был верен, а потому воздерживался от общения с женщинами, сжигал его дотла прикосновениями. Влюбленный Бэзил был нежен. Хрупкие чувства, живущие там, где болело сердце, встрепенулись. Дориан был излюбленным стихотворением, только что распустившимся нарциссом, тронутый только ветром и росой. Но сколько бы Бэзил не пытался передать тепло, губы Дориана оставались холодными, как лезвия. Растрепанный Дориан вышел из дома Бэзила через полчаса. Бэзил прищурился, смотря, как тонкая фигура садится в открытую коляску. Он пил яблочный сок, отказавшись от коньяка. Что-то неладное крылось в бездушных зрачках и неисчерпаемой энергии. Звезда, какой бы она не была, не может быть немеркнущей. Так дразнят тени во мраке театра, видимые лишь периферийным зрением. В воздухе стоял аромат духов Дориана. Густой и дурманящий. Но по-мертвецки прохладный.