Мой мир

Вадим       После нашего с Миром примирения прошло несколько недель. Мы жили у меня, спали в одной постели, но секса не было. Я сдерживал себя. Только объятия. Иногда целовались перед сном. Я максимально держал себя в ежовых рукавицах, боясь своим напором, своей грубой страстью снова ранить Мирэля, напугать его.       Сегодня уже тридцать первое декабря. А я не верю, что самый главный подарок уже рядом со мной. Это утро было первым, по-настоящему спокойным за долгое время. За окном кружил мелкий декабрьский снег, и рассеянно светило солнце.       Я как всегда проснулся первым. Мои внутренние часы не знают выходных и полноценного отдыха. И каждый раз, открывая глаза, и чувствуя тёплое, лёгкое тело, прижатое к моему боку, я замираю. Проходит ещё секунда неверия. Потом резко накатывает волна такого облегчения и благодарности, что сжимает горло.       Я не верю, что Мир меня простил, и что позволяет быть с ним. Он определённо удивительный. Я переворачиваюсь на бок и своей тяжёлой, тёплой рукой придавливаю Мира к матрасу. Не грубо, но так, чтобы он и я вновь чувствовали, что мы рядом. Моя рука покрывает почти всю грудную клетку Мира. Под пальцами чувствую его рёбра, и ещё спящее биение сердца.       Мирэль что-то кряхтит во сне, его лицо, уткнувшееся в подушку, морщится. Он ворочается, пытаясь вывернуться из-под моего тёплого груза в виде руки, но безуспешно. И от этого движения, от его тихого, недовольного пробуждения, я едва заметно улыбаюсь.       — Доброе утро, мой хороший, — мой голос почему-то неприлично низкий, хриплый от сна, налитый таким нескрываемым обладанием, что даже спящее тело Мирэля отзывается на него мелкой дрожью.       Я наклоняюсь. Мои шершавые губы находят висок Мира. Потом его тёплую, гладкую щёку. Я целую. Затем двигаюсь выше, проводя носом и своей бородой ближе к его волосам. Я вдыхаю его аромат. Шампунь. Гель с ароматом кокоса. Запах его кожи. Запах его. Моего Мира. Моего дома, которого у меня никогда не было, до встречи с ним.       — Солнце, я всё ещё не верю, что ты наконец-то со мной, — шепчу ему прямо в раковину уха, и моё горячее дыхание заставляет Мирэля вздрогнуть. Мирэль       Я просыпаюсь не сразу. Сознание возвращается обрывками. Тяжесть его руки на мне, запах Вадима. Такой древесный, дорогой, смешанный с чем-то ещё. Таким родным. Тепло. Щекотно от его губ и бороды. Потом его голос. От него по спине пробегают мурашки, а внизу живота возникает знакомое, сладкое и тревожное напряжение. Я не открываю глаза, притворяясь спящим, чтобы продлить этот момент полусна-полуреальности.       За время разлуки я уже забыл, каково это. Чувствовать себя таким хрупким и маленьким рядом с ним.       Выждав время, я, наконец, поворачиваю голову, и наши взгляды встречаются. Вадим смотрит на меня так, словно видит впервые. Я вижу как он смотрит на меня. На мои волосы. На синяки под глазами от недосыпа и учёбы. На пухлые, приоткрытые ото сна губы. В его взгляде нет былой бури, только тихое, бездонное обожание меня.       Я ещё не совсем проснувшийся, тянусь к нему, хоть это и сложно. Целую в ответ, облизнув перед этим губы. Целую уголок рта, потом тупой кончик его носа, потом снова губы, уже увереннее.       — Я тут, — выдыхаю, и это звучит как клятва. Рука находит его, лежащую у меня на груди. Переплетаю пальцы. — Доброе утро.       Так мы и лежим. Минуты две, три. Я уже вьюсь вокруг Вадима, как котёнок, зарываясь лицом в его шею, бороду, целуя ямочку над ключицей. Вадим позволяет моему потоку нежности на себя изливаться, лишь глубже вжимаясь в подушку, закрывая глаза. Его огромная рука медленно, лениво водит по моей спине, очерчивая каждый позвонок. В воздухе висит желание, густое, как мёд. Но Вадим держится. После той «измены» он стал запредельно нежным, и мы ещё ни разу не переходили к полноценному сексу. Только ласки и только поцелуи.       Но я чувствую. Чувствую, как тело Вадима большое, тёплое, мощное, откликается на мои прикосновения скрытым напряжением.       Чувствую, как что-то твёрдое и горячее упирается мне в бедро. От этого сердце начинает биться чаще, не от страха, а от предвкушения, и какой-то надежды на что-то большее, чего хотим мы оба.       И я решаюсь на смелость. Поднимаюсь на локте, смотрю на Вадима, кладу голову ему на плечо так, что волосы спадают прядями, щекоча его грудь.       — Вадим…, — начинаю я, и голос звучит хрипло и неуверенно. — Мы могли бы…       И в этот самый момент, как по закону подлости, на тумбочке звонит телефон Вадима, сильно вибрируя.       Блять.       Оба вздрагиваем. Волшебная и интимная обстановка тут же лопается, как мыльный пузырь. Вадим зажмуривается, и по его лицу пробегает судорога почти животной ярости. Но он её мгновенно глушит. Его рука, только что ласкавшая мою спину, сжимается в кулак, потом разжимается. Он издает длинный, тяжелый выдох, полный обречённости.       — Сука, — хрипло произносит он, не открывая глаз. — Прости, Мир. Это… это по работе. Срочное. Последние вопросы по сделке перед праздниками.       Он не двигается ещё пару секунд, как будто надеясь, что звонок прекратится. Но он не прекращается. Телефон назойливо ползёт по тумбочке.       Вадим наконец открывает глаза. В них уже нет той мягкости. Есть привычная напряженность, ответственность, отстранённость. Он наклоняется, целует меня в лоб. Быстрый, успокаивающий поцелуй.       — Иди на кухню, — говорит, и в его голосе сквозит приказ. — Я быстро.       Он откидывает одеяло и встаёт с кровати. Я вздрагиваю от потока воздуха, что попал под одеяло. Мощная с тату фигура в боксёрах на мгновение заслоняет свет от окна. Он берёт телефон, проводит пальцем по экрану, и его голос, когда он отвечает, уже совершенно другой. Чёткий, холодный, деловой.       — Да, я слушаю.       Вадим выходит из спальни, не оборачиваясь, унося с собой всё тепло и покой.       Я остаюсь лежать в большой, пустой, внезапно холодной кровати. Прижимаюсь к тому месту, где только что лежал Вадим, ещё хранящему тепло и вмятину от его тела. Внизу живота всё ещё тлеет неудовлетворенное возбуждение, смешиваясь с горьковатым привкусом разочарования.       Смотрю в потолок, потом на дверь, за которой слышен низкий голос Вадима. И в голове созревает план.       «Хорошо, — думаю я, сжимая край одеяла. — Ты хочешь быть ответственным. Держать всё под контролем. Но посмотрим, как долго ты продержишься, Вадим Станиславович».       Мой план на день, который я вынашивал последние несколько дней, окончательно портится. Сегодня тридцать первое декабря. И я, блять, не намерен встречать Новый год без Вадима, слушая его бесконечные созвоны по работе.       Я наконец-то встаю с кровати, потягиваюсь, и лыблюсь сам себе. Игра началась.

***

      Я стоял перед открытой гардеробной Вадима, перебирая вешалки с многочисленными общими вещами. Мне хотелось не просто выглядеть красиво, мне хотелось спровоцировать Вадима на ту животную реакцию, которую он так тщательно скрывал за своей «правильностью» после нашего воссоединения.       Тем более, что это напоминает мне нашу первую с ним встречу. Тогда я ощущал тот же самый трепет. И это сработало.       Взгляд замер на белом тонком джемпере из нежнейшей шерсти и шёлка. Ткань была настолько тонкой, что почти просвечивала, а широкий ворот обещал постоянно сползать с плеча. Хм, то, что мне нужно. К нему я подобрал те самые чёрные брюки, которые сидели на мне как вторая кожа. Когда Вадим покупал их мне, его взгляд, скользнувший по моим бёдрам, сказал больше тысячи слов.       Переодевшись, я взглянул в зеркало. Покрутился со всех сторон. Я выглядел невинно и одновременно вызывающе. Некий образ «хорошего мальчика», который готов согрешить.       На кухне я не спеша сварил кофе, аромат которого заполнил всю квартиру, и приготовил кашу для Вадима. Овсяную с кусочком топлёного масла, и обязательно с абрикосовым джемом. Всё, как он любит. Сложив всё на поднос, я «мышкой» прокрался к кабинету. Дверь была приоткрыта. Вадим сидел за массивным столом, сосредоточенно глядя в монитор. Его широкие плечи в домашней футболке казались ещё больше, а татуировки на правой руке двигались с каждым ударом по клавишам. Вадим       Мой кабинет всегда был моей крепостью и местом, где я максимально был сосредоточен. Я уселся за массивный стол из чёрного дерева, упрямо уставившись в монитор с графиками и сметами. За окном уже падал пушистый снег, создавая идиллическую картинку, которую я усиленно игнорировал.       Опять звонок. Сбросил, в сердцах кинув телефон на стол, когда дверь бесшумно приоткрылась.       И вошёл Мирэль.       Я замер. Вместо его привычных мягких спортивных костюмов или просторных свитеров для дома, на Мире было… почти ничего. Белая, полупрозрачная ткань кофты, явно сшитая на более крупного человека, сползала с одного острого плеча, открывая хрупкую ключицу и гладкую кожу. Ткань была настолько тонкой, что при свете от окна я видел смутные очертания его торса, тени ребер. А внизу… Блядство. Эти штаны. Те самые. Чёрные, тонкие как вторая кожа, облегающие каждую линию, каждую выпуклость. Я прекрасно знал эту ткань на ощупь, помнил, как она обтягивает…       Я резко опустил взгляд на клавиатуру, ощутив, как по спине пробежала горячая волна. Стал что-то печатать, лишь бы переключить своё внимание. Сука.       — Ты ничего не ел, — голос Мирэля был тихим, но в тишине кабинета прозвучал очень громко. Он поставил передо мной тарелки с идеальной овсяной кашей и круассаном, а рядом большую чашку дымящегося чёрного кофе. — Кофе, как ты любишь. Крепкий.       И когда я уже окончательно отвлёкся от работы, Мир взял сливочник со сливками. Медленно, намеренно медленно, он стал наливать их в чашку, следя за струйкой. Его розовый язык слегка показался между губ, он облизал нижнюю губу, задумчиво, будто оценивая вкус воздуха. Глаза под длинными ресницами были опущены.       Потом, будто случайно, Мирэль наклонился, чтобы пододвинуть ко мне кружку. Большая кофта съехала, и мне открылся вид на всю ключицу, впадинку у основания горла, начало плоской грудной клетки.       Я не дышал. Я вновь уставился в экран, но видел только белые блики на коже, тень между ключицей. Каждая клетка его тела кричала, чтобы я протянул руку и притянул это хрупкое, дразнящее создание к себе. Но я сидел, не двигаясь.       И тогда случилось «происшествие». Я неловким движением (рука вдруг предательски дрогнула) смахнул со стола листок с расчётами.       Блять.       — Ой, — беззаботно сказал Мирэль, и мгновенно, с грацией кошки, присел на корточки, чтобы поднять его.       Это был вид, от которого у меня потемнело в глазах. Штаны, и без того обтягивающие, натянулись до предела, вылепив совершенную, упругую форму ягодиц. Полоска поясницы с двумя очаровательными ямочками, промелькнула между краем кофты и тканью штанов. Мирэль замер на секунду, будто давая мне вдоволь насмотреться, потом поднял бумагу и положил её на стол. Его пальцы слегка коснулись моих.       — Вот, держи, — прошептал он, и в его глазах блеснул открытый, дерзкий вызов. — Кушай, а то остынет. Приятного аппетита.       — Спасибо, — выдавил я из себя. Голос прозвучал хрипло, почти сипло. — Можешь идти. Закрой дверь.       Мирэль лишь улыбнулся. Кротко, невинно, и вышел, оставив за собой шлейф аромата кофе, сливок и невыносимого соблазна.       Пиздец.              Как только Мирэль закрыл дверь, я с силой оттолкнулся от стола, откатившись на кресле, и шумно выдохнул, закрывая лицо руками. Этот мальчишка играл с огнём, и я не знал, на сколько ещё хватит моей выдержки.

***

      Прошло часа два. А, может, и три. Я попытался утопиться в работе. Но теперь это было невозможно. Стеклянная стена моего кабинета стала экраном самого пикантного шоу.       Мирэль, будто забыв о моём существовании, с какого-то хуя принялся украшать гостиную. Он встал на небольшую стремянку, чтобы повесить гирлянду над камином. Кофта задралась, открывая весь его худой бок, голую кожу от рёбер до бедра. Он тянулся, выгибаясь, и штаны безжалостно подчёркивали каждую линию.       Потом, закончив с украшением, он сел на пол, разложив вокруг себя блестящую упаковочную бумагу, ленты и коробки. Стал упаковывать подарки. Для родителей. Для подруги. И отдельно, с особой тщательностью, побольше, видимо, для меня. Он закусывал кончик ленты губами, чтобы завязать бант, облизывал пальцы, испачканные клеем.       Каждое его движение было естественным, бытовым, но для меня, наблюдающего из-за стекла, оно было подобно сладкой пытке, что я готов был сломать ручки кресла.       Телефон, тем временем, не умолкал. Проблемы сыпались одна за другой: недоставленные материалы на объект, замёрзший водопровод у арендаторов, бухгалтер с вопросами по закрытии года. Каждый звонок выдёргивал меня из транса наблюдения и бросал в пучину раздражения.       — Я же сказал, блять, кирпич должен быть на площадке ещё вчера! — рявкнул я в трубку, вставая и нервно расхаживая по кабинету. Мой взгляд автоматически искал Мирэля в гостиной. Тот, сидя на полу, заворачивал что-то в серебристую бумагу, и его поза была… вызывающе невинной и одновременно блядской. — Нет, меня не интересуют их пробки! Решайте! — я отвернулся к окну, сжимая переносицу. — Да пошли вы все… Да. Ладно. Ладно. Решайте, как хотите. Только, чтобы к первому числу всё было у заказчика. Всё.       Я бросил телефон на диван. Тишина в кабинете стала звенящей. А из гостиной доносилось тихое, довольное напевание. Мирэль что-то резал ножницами, и его язык вновь выглядывал в уголке губ от сосредоточенности.       Я подошёл к стеклянной стене, упёрся в неё лбом. Стекло запотело от дыхания. Я был натянут как струна, готовый лопнуть от этого противоречия: ярости от беспомощности на работе и всепоглощающего, животного желания трахнуть Мира здесь, в стенах собственной квартиры.       Я видел, как Мирэль взял тот большой подарок, явно для меня, и что-то шепнул ему, улыбаясь. Потом поцеловал сверток и аккуратно положил на коробку, поставив всё под ёлку.       И я понял, что моя железная воля, выкованная в многолетнем ведении бизнеса, трещит по швам. Мой Мир, целенаправленно и безжалостно сводит меня с ума. И самое страшное, что он делал это с таким любящим, открытым видом, что злиться на него было невозможно. Можно было только хотеть трахнуть.       Взгляд потемнел. Я больше не смотрел на Мирэля с нежностью. Я смотрел на него с голодом хищника, который понял, что игра в терпение подошла к концу. Но, блять, я дал себе слово не делать первый шаг. Не пугать. «Держись, — говорил я себе. — Он должен сам понять, что делает. Или… должен сам ко мне прийти».       Но выдержу ли я до вечера? Судя по тому, как Мирэль, закончив с подарками, потянулся, закинув руки за голову и выгнув спину, как кошка на солнце, шансов было мало. Пиздец, как мало.

***

      Ароматы с кухни: жареный лук, укроп, что-то маринованное и острое, наконец, пересилили запах стресса и бумаг, витавший в кабинете. Тишина, воцарившаяся после последнего, особенно громкого и матерного звонка, была почти звенящей. Проблемы, если и не были решены, то хотя бы отложены до следующего года усилием моей воли.       Я вышел из кабинета, захватив пустые и грязные тарелки, и кружку с завтрака. Все мышцы были напряжены, в висках стучало. Я потянулся, и позвонки хрустнули неприличным эхом в тихой квартире.       Ноги сами понесли на кухню. Магнитом. Навстречу тому единственному, кто сейчас имел значение.       Картина, открывшаяся мне, выбила остатки воздуха из лёгких.       Кухня была преображена. Горели гирлянды, на столе уже красовались тарелки с канапе, нарезанным сыром и колбасой, фруктами. В центре было недоеденное яблоко с чёткими следами от мелких, аккуратных зубов Мирэля.       А сам Мир… Он стоял у плиты спиной, помешивая что-то в сковородке. В его ушах были белые наушники-капли, и он, ничего не слыша, тихо напевал, покачивая бедрами в такт музыке. Те самые обтягивающие штаны теперь были испачканы в крошках от батона. Белая полупрозрачная кофта закатана до локтей, обнажая тонкие, хрупкие предплечья. Каждое его движение было безмятежной, домашней эротикой. Он был полностью в своём мире, в процессе творения, и от этой поглощённости исходила такая мощная сексуальность, что мне стало физически больно.       Я, поставив посуду в раковину, подошёл бесшумно, как настоящий хищник. Взгляд прилип к изгибу шеи Мирэля, к прядке волос, которая слегка выбилась. Протянул руку не к Миру, а к тарелке с канапе. Взял канапешку с лососем, и закинул в рот. Вкус был яркий, насыщенный, но я его почти не почувствовал. А чувствовал только тепло, исходящее от тела в сантиметрах от меня. Слышал тихое постукивание лопатки о край сковороды.       В голове у меня пронеслась буря образов, настолько ярких и грубых, что я на мгновение закрыл глаза. Прижать бы его к холодной столешнице. Сорвать бы сейчас с него эту блядскую кофту, которая только притворяется преградой. Заткнуть ему рот чем-нибудь. Отшлёпать эти наглые, обтянутые тканью ягодицы за весь этот день невыносимого искушения. Трахать. Сначала быстро, яростно, срывая злость и нетерпение. Потом медленно, мучительно, заставляя выпрашивать каждый следующий толчок. Снова и снова, пока он не перестанет что-либо соображать, пока в его глазах не останется только моё отражение.       Кулаки сжались. Дыхание стало глубже, грубее. Я сделал шаг вперёд, уже готовый воплотить фантазию в жизнь. Уже почти чувствовал под пальцами тонкую кость плеча, которую можно было бы укусить…       И в этот момент Мирэль повернулся.       Он вздрогнул, увидев меня так близко, но не испугался. Напротив. Его лицо, слегка раскрасневшееся от жара плиты, озарилось самой солнечной, самой милой улыбкой. Он вынул наушники, и убрал их в сторону.       — О, ты уже всё? — голос его звенел, как колокольчик, в разительном контрасте с бурлящей тьмой внутри меня. — А я вот почти закончил. Думал, еще оливьешку успею настрогать, ну, знаешь, классика…       Я медленно пережёвывал канапе, не сводя с него потяжелевшего, тёмного взгляда. Видел, как у Мирэля расширяются зрачки, когда тот натыкается на мой взгляд.       «Какая, нахуй, оливьешка, когда мой хуй сейчас лопнет от желания и недотраха» — пронеслось в голове со скоростью пули. Грубая, примитивная, но единственно верная мысль. Весь мой «цивилизованный» мир, все эти бизнес-планы и обещания самому себе быть осторожным, рухнули под натиском этого простого, животного факта.       — Мир, — голос прозвучал так низко и угрожающе, что Мирэль невольно сжал в руке деревянную лопатку. — Плиту...выключи.       — Что? Почему? Я ещё даже картошку не… — Мирэль осёкся, потому что я сделал шаг вперёд, вторгаясь в его личное пространство. Моя тень накрыла Мирэля целиком.       — И ложку…положи, — добавил, и взгляд скользнул с испачканных в майонезе пальцев Мира на его губы.       В воздухе запахло уже не только едой. Запахло желанием.       Фраза повисла в воздухе.       Мирэль замер. Его пальцы разжались, и деревянная лопаточка с глухим стуком упала на стол. Звук был невероятно громким в наступившей тишине. Он облизнул пальцы и выключил плиту.       Я не стал наклоняться для поцелуя. Не стал срывать с него одежду. Я действовал с прямым, животным желанием.       Один мощный шаг, и я оказался вплотную. Моя огромная рука обхватила Мира чуть ниже рёбер, как тиски. В глазах Мира мелькнул испуг, тут же сменившийся азартом. Он вскрикнул, но это был скорее звук неожиданности, чем протеста.       — В-Вадим, а салаты? — успел выдохнуть он, уже чувствуя, как его отрывают от пола.       Но было поздно. Я уже повернулся, прижимая его к себе боком. Подхватил Мира под мышку, как ношу, как свою бесспорную добычу. Тот повис в воздухе, его ноги беспомощно дёрнулись. Белая кофта задралась, открывая весь плоский живот и нижние рёбра.       — Похуй, потом! — прорычал я сквозь зубы, и в голосе не осталось ничего, кроме низкого, утробного гула.       Я понёс его через гостиную. Шаг был широким, неумолимым. Я не смотрел под ноги, мой взгляд был прикован к двери в спальню, как к финишной черте. Мирэль болтался на боку, пытаясь ухватиться за мою футболку, за штаны, но тщетно. Мирэль       Я видел мелькающие мимо гирлянды, ёлку, свой же аккуратно упакованный подарок для Вадима. И сейчас я мысленно молился, чтобы Вадим хоть как-то придержал меня поудобнее, но тот, казалось, думал только о том, чтобы быстрее меня донести.       Дверь в спальню была приоткрыта. Вадим плечом распахнул её с такой силой, что она ударилась об ограничитель с глухим стуком. Он на два шага вошёл в полумрак комнаты, освещённой только отражённым светом уличных фонарей и гирлянд из гостиной, и… отпустил.       Я мягко, но неожиданно свалился на середину огромной кровати, подпрыгнул на матрасе и отполз к изголовью. Запыхавшийся, с растрёпанными волосами, с бешено колотящимся сердцем, я смотрел на силуэт в дверном проёме.       Вадим стоял на пороге, тяжело дыша. Он снял футболку одним резким движением через голову, и швырнул её куда-то на пол в угол. В полутьме его татуировки казались живыми, двигающимися тенями. Его глаза горели тёмным.       Ой…       — Всё, — произнёс он хрипло, и это слово звучало как приговор, и как обещание. — Ты думал, это игра, Мир?       Он сделал шаг ко мне, захлопывая за собой дверь. Отсекая нас от всего мира. От гирлянд, от недоеденного канапе, от неприготовленных салатов, от подарков. В комнате остались только мы вдвоём.       — Ты даже, блять, не представляешь, как я хочу тебя оттрахать прямо сейчас... — его голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости и желания. Он стоял надо мной, как тёмная туча. — Ты весь день сводил меня с ума. Каждый взгляд, каждое твоё движение… И вот когда до нового года всего два часа… я хочу потратить их на тебя. Только на тебя.       Он медленно опустился на колени на край кровати, и матрас ощутимо продавился под его весом. Его руки, крупные, с выступающими мышцами и паутиной синих вен, опустились по обе стороны от моей головы.       — И я… — Вадим сделал паузу, и в его глазах, пылающих голодом, мелькнула тень невероятного усилия. — Я даже ограничивать тебя не буду. Как делаю это всегда. Можешь трогать. Где захочешь.       Ахереть… Для меня эти слова прозвучали как величайшее признание. Как акт абсолютного доверия. Я знал, что для Вадима позволить прикосновения к самым уязвимым местам — это сдать последнюю крепость. Особенно к лопаткам.       Вадим не стал долго церемониться. Его губы нашли мои. Поцелуй был больше похож на укус, на попытку вдохнуть меня в себя. Я даже едва взвизгнул. Вадим наконец-то дорвался до желаемого, и моя кофта быстро улетела на пол. Штаны и трусы также были стянуты грубо, почти с яростью, и отправились вслед за кофтой.       Я отвечал с той же отчаянной силой, раздевая, и надрачивая Вадиму, не разрывая поцелуя. Пальцы впились в коротко стриженные волосы Вадима. Я кусал его в ответ за нижнюю губу, шептал прямо в рот что-то сбивчивое и матерное. Во мне тоже бушевала страсть, и я тоже сильно хотел Вадима.       Бегло меня растянув, Вадим вошёл, наваливаясь своим телом на меня. Мы оба себя не сдерживали. Боль и наслаждение сплелись в один тугой узел. Ритм, который задал Вадим, был безжалостным, глубоким, лишённым всякой осторожности. Он держал меня за бёдра так, что на утро точно будут синяки, и каждый толчок был неимоверным наслаждением. Я стонал, запрокидывал назад голову, целовал его, прижимал к себе.       Сквозь туман удовольствия и переполняющих чувств, я поднял дрожащую руку. Не для того, чтобы оттолкнуть. Я медленно провёл ладонью по вспотевшей, бугристой спине Вадима, чувствуя под пальцами рельеф мышц. А потом нашёл лопатки. Те самые.       Вадим вздрогнул всем телом, как от удара током. Его движения на секунду сбились, стали резче, почти судорожными. Из его груди вырвался звук, среднее между стоном и рычанием.       — Да… — прошипел Вадим, уткнувшись в мою шею. — Вот так… Не останавливайся.       И я не останавливался. Я исследовал эти запретные территории пальцами, ладонями. Каждое моё прикосновение к этой эрогенной зоне заставляло Вадима терять контроль ещё больше, его толчки становились глубже, а голос срывался на хрип. Я дерзко обхватил Вадима ногами за пояс, притягивая к себе.       Я чувствовал каждое движение, каждую мышцу Вадима. Это было именно то, что я хотел. Чувствовать его силу. Его член. Его власть. Его любовь, выраженную через эту ярость. В спальне стоял только звук тяжёлого дыхания, стонов, шорох простыни и глухие удары наших тел. Вадим брал меня снова и снова, меняя позы, словно пытался натрахаться на годы вперёд. Я не мог говорить. Только стонал и дышал. Я чувствовал, как внутри всё плавится от этого напора. Когда я докоснулся до лопатки, проведя по ней слегка ногтями, Вадим окончательно потерял контроль, содрогнулся всем телом, изливаясь внутрь меня. Он застонал, прижав меня к себе так сильно, что мне показалось, что кости треснут. А потом, через мгновение, накрыло и меня. Вадим, всё ещё оставаясь внутри, довёл меня до края своей мощной рукой, и тем, что помог себе, медленно двигаясь членом.       Тишина, наступившая потом, была оглушительной. Мы лежали, сплетённые руками и ногами, потные, измождённые. Но абсолютно счастливые. Дыхание у обоих было шумное. За окном где-то уже начали взрывать первые, ранние салюты и хлопушки.       Вадим лежал на спине, одна рука закинута за голову, другая всё ещё гладила моё бедро. Его волосатая грудь, покрытая лёгкой испариной, медленно поднималась и опускалась. Глаза были полуприкрыты, но взгляд, устремлённый на меня, был тяжёлым и внимательным, как у хищника, наблюдающего за своей добычей, которую он решил не съедать сразу.       Я, дрожа от остаточных судорог, и нового, тлеющего возбуждения, приподнялся на локте. Мои пальцы провели по татуировкам на руке Вадима, вокруг сосков, вниз, к жестким волосам на животе. Я чувствовал, как под моей ладонью снова напрягается, наполняется кровью и силой тело Вадима.       — Я хочу ещё… — прошептал я, и голос дрогнул. — Я хочу сам.       Вадим ничего не сказал. Только глубже вжался в подушку, убрав руку, и улыбнувшись. Он молча дал понять: «Покажи, что ты можешь».       Я, опираясь на его грудь, медленно, с некоторой неуверенной грацией, перекинул ногу через его бёдра и устроился сверху, оседлав его. Я сидел на Вадиме, чувствуя под собой горячую, твёрдую мощь его тела. Мой собственный член, полувозбужденный, лежал на животе Вадима.       Я потянулся вниз, за свою спину, обхватывая пальцами горячий член Вадима. Я действовал медленно, уверенно, глядя Вадиму прямо в глаза. Его огромные руки легли на мои бёдра, слегка поглаживая.       И тогда, поднявшись на коленях, я начал опускаться, направляя член Вадима в себя. Медленно, мучительно медленно, контролируя каждый сантиметр. Мои глаза были широко открыты, губы приоткрыты в беззвучном стоне. Это было невероятное ощущение. Быть хозяином положения, заполняться им целиком по собственной воле, чувствовать, как Вадим весь напрягся подо мной, затаив дыхание.       Когда я принял его полностью, мы оба замерли на секунду. Я откинул голову назад, выгнув шею, руки легли на мощные грудные мышцы Вадима для опоры.       — А-ах... — выдохнул я, чувствуя, как растягиваются мышцы, и на мгновение замер, привыкая к ощущению наполненности.       Затем, я стал двигаться. Плавно, волнообразно, как наездник, сливающийся в одно целое с жеребцом. Я приподнимался почти до конца, чувствуя, как Вадим выскальзывает из меня, а затем снова опускался, принимая его с глубоким, сдавленным вздохом, выбивая из Вадима хриплые стоны.       Вадим не лежал просто так. Его руки скользили по моим бёдрам, бокам, поднимаясь к рёбрам, к соскам, щекоча, и сжимая их грубыми подушечками пальцев. А потом он приподнялся не выходя из меня, сел, спиной упёршись в изголовье, и притянул меня к себе, крепко обхватив за спину.       Теперь мы были прижаты друг к другу грудь к груди. Мой хуй оказался зажат между нашими животами, и каждое движение вверх-вниз заставляло меня тереться о твёрдые мышцы пресса Вадима, посылая дополнительные, крышесносные волны удовольствия.       — Да-а, Мир, да, блять, ах… — стонал Вадим прямо мне в ухо. Его дыхание было горячим и влажным. Он потерял всю свою привычную сдержанность. Его лицо, обычно суровое, теперь было покрасневшим, и искажено гримасой наслаждения. Он впивался губами в мою шею, оставляя влажные, горячие поцелуи и следы от зубов. Его руки опустились ниже, на мою жопу, помогая задавать ритм, шлепая и сжимая половинки. — Да, блять, аах...Глубже, малыш, садись глубже.       Я, захлёбываясь от ощущений, мог только мычать в ответ, прижимаясь лбом к его плечу.       — Аах, ммм, Ва-дим… ммм…да, хорошо…аах…       Вадим подхватил меня под жопу, вбиваясь глубже членом, задавая ритм. Каждый раз, когда я опускался, наши тела сталкивались с глухими, влажными шлепками. И всё быстрее и быстрее. Я потерял счёт времени и пространству. Существовало только это. Пружинящие бёдра подо мной, грубая кожа под моими ладонями, горячее дыхание на шее, и этот бесконечный, сладкий цикл наполнения и пустоты внутри. Я чувствовал, как внутри меня нарастает знакомое, неотвратимое давление. И чувствовал, как тело Вадима подо мной всё больше напрягается, как его толчки снизу становятся резче, требовательнее, выбивая ритм из-под контроля.       — Смотри на меня, — приказал Вадим, обхватывая меня за подбородок. — Смотри, что ты со мной вытворяешь.       Я открыл глаза. Трение внизу, между нашими животами, стало невыносимо приятным.       — Я люблю тебя... — выдохнул я, ускоряя темп, создавая трение члена об Вадима ещё больше.       Вадим вновь перехватил инициативу. Его движения стали рваными, мощными. Он сильнее прижимал меня к себе. Толкался навстречу, заставляя меня захлёбываться стонами.       — Я...тоже...тебя...люблю...Мир..., — хрипел Вадим в такт своим толчкам.       Второй оргазм накрыл нас одновременно, ещё более мощный, чем первый. Я вцепился в плечи Вадима, изливаясь на его живот, и содрогаясь в оргазме, который, казалось, длился вечность. Вадим кончил в меня с рыком, прижимая так крепко, словно пытался вдавить меня в свою кожу, чтобы никогда больше не отпускать.       Когда всё закончилось, я обессиленно упал на грудь Вадима. Тело дрожало от усталости и остатков оргазма. Вадим, не выходя из меня, укрыл нас обоих одеялом, тяжело дыша.       — Слышишь? — прошептал он, и его губы коснулись моей мочки уха.       Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова.       — Это салюты. Теперь точно Новый год.       Я слабо улыбнулся в темноте, закрывая глаза.       — Мы его уже начали. Лучше всех.       — Угу..., — сонно отозвался я. — Но оливье я всё равно завтра сделаю.       Вадим хрипло рассмеялся и крепче прижал меня к себе. За окном грохотали салюты, а в нашей постели царил мир. Глубокий, выстраданный, полный любви и желания. Наш мир.