Гудбай, Америка

Музыка затихла, яркость гирлянд, огней и софитов в помещении сбавлены на минимум, вплоть до полной темноты. В кабинете руководителя Девятого канала выключено всё освещение, кроме настольной лампы. Ричард, не желая полностью абстрагироваться в своём одиночестве, перенес один из столов вместе с источником искусственного освещения к окну, садясь и ежегодно смотря сквозь стекло на темный и разочаровывающий пейзаж. Феерия от длительных праздников спала в один момент, уступив глубочайшей тоске по месту, куда каждый год не получается вернутся, что, пожалуй, Сапогов задумался о том, что бывал ли он там когда-то вообще? Не могла фантазия разыграться настолько, чтобы не помнить приятный материал заокеанской одежды, вкусовых ощущений немного других продуктов, блюд и, разумеется, алкоголя. Неприкрытого счастья, радости, когда ещё, пожалуй, совсем юн. И этого больше не повторится, пусть так далеко это всё осталось, так позади… или просто на другом конце планеты. На этом же – приятный полумрак, первый глоток виски за этот день, в этот вечер, где за окном даже нет снега, чтобы приятно отражать скудное городское освещение. Тишина, сокрушимое разочарование, дальше… – ... И если вы решили отдохнуть в последний праздничный день, то ничего, на самом деле, не заканчивается – всё только начинается, – открывается дверь и вместе с ним нарушается спокойствие. – Ричард? Почему ты здесь в такое время? Журналист, тем не менее, осторожно прикрывает дверь, чуть не защемляя провод от микрофона, подходя ближе к Сапогову. – Oh, what is a disappointment, Юрий, – театрально, но не унимая реальных эмоций, разливается Ричард. – Такой beautiful evening, а ты всё испортил. – Прости, Ричард, на этот раз не безосновательно, но почему ты решил, что я могу его испортить? Тебе неприятно моё присутствие? Но, тем не менее, Ричард уже отодвигает рядом стоящий за столом стул, приглашая Журналиста присесть. Уже ничего нельзя испортить, на самом-то деле. Сапогов по-прежнему спокоен, Грачевич оставил пылкие страсти борьбы за место, за Таню и прочее, которые, в общем-то, давно позади, и он будто бы совершенно не отказывается это признавать. Им приходится – уже не так, как раньше себя вести: чуть более свободно, и открыто, ведь у их прекрасной дочери, так или иначе, получилось два отца. – Мы так часто с тобой видимся, что нет у меня этого free time для себя, – будто вынужденно на первый взгляд, не так ослепительно, улыбнулся Юрию Ричард. – Я прекрасно знаю, что ты сюда приходишь не с добрыми намерениями для самого себя, – уверенно выпалил немного в холеричной манере Журналист и, наконец, отложил микрофон, оказавшись сидя поближе к Сапогову. Ведущий вновь перевёл взгляд в окно, будто бы приятный морозный вечер таковым и будет на самом деле, а не просто ощущения теплого противного воздуха и грязи в множестве коричневых оттенков. Будто бы то, что за окном, хоть немного сможет оживить эти яркие мечтания о лучшем месте – это и так происходит в данный момент. Будто бы то, что упущенное когда-то – было бы лучшим сейчас. Будто бы все, прекрасно зная о том, что подобные мысли абсурдны и ни к чему хорошему не приведут, тут же забыли и пошли уверенно дальше в новое время (и в прочем пафосном настрое). Будто бы Юра думает, что если не сможет помочь, то сможет понять. Всё-таки в стесненных условиях уже не первый год, но, под конец прошлого пересекались чисто физически и незаметно. – Oh, Юрочка, разве кто-то ещё может обо мне думать? Разве сегодня не your day с нашим чилдрёнышем? – Нет, у Тани были планы, она вообще-то хорошо справляется, – Юра, успокоившись, развернулся к Сапогову. – Конечно, как же не думать о тебе? Ты… не настолько плох. Ричард лишь самовлюблённо рассмеялся, налил Журналисту и протянул стакан, неуверенно которым второй отсалютовал. – Татьяночка… Она more strong, чем мы с тобой думаем. Ни я, ни тем более ты не достойны даже её а little part. – Именно поэтому я здесь, Ричард. Мы действительно обязаны дать всё возможное нашей дочери, что от нас зависит, – внушительно продолжает диалог Грачевич. – В других случаях и потом, можем делать, что угодно. Перестань хандрить. – Да, мы с тобой а really bad guys, Юрочка, – задумчиво протянул Ричард, откинувшись на спинку кресла. – Почему мы с тобой раньше так не вели себя from each other? Только тебе не обязательно разгонять со мной эту тоску. У тебя очень насыщенная жизнь. – Всё меняется, Ричард, – покрутив микрофон в руке, всё-таки сказал в него Журналист. – Oh, really? No, ты же видишь всё тоже самое, – как нельзя эмоционально отреагировал Сапогов. Как и страну, которую ты видишь каждый раз при случае у себя в голове. Будто бы действительно: не меняется ничего здесь, как и не меняется нигде. – Ты не прав, Ричард! – уверенно и собранно ухватился за микрофон Грачевич. – Грядут ошеломительные изменения и кто, как не мы, уверенно схватимся за новое начало! – Stop, please, stop, Юра, прекрати! – разочарованно сокрушался Сапогов. Ничего хорошего, на самом деле, мало, кто это понимал. Когда та мечта об Америке, о возможности даже представить её в голове, уже сокрушительно и стремительно разбивается. Когда всей этой странной семьей совсем скоро будут жить в коммунальной квартире, растить дочь, быть ближе во всех смыслах, работать, не покладая рук, чтобы хватило на завтрашний день. Когда мечта снова отложится на… далекие времена, насовсем... По сути, будто это новое время будет бесконечным, но и оно когда-то, разумеется, закончится. И вот тогда всё действительно будет по-другому, всё изменится, только суть останется той же – как и было раньше, и как должно, и, всё-таки, будет – всего лишь. Когда эта тяга в виде несформированной мечты будет угнетать ещё больше, чем сейчас, когда возможностей и оправданий станет соответственно больше и меньше потому, что времени прошло достаточно. – Полагаю, здесь не нужно расследования, чтобы сделать вывод, – Юрий поворачивается не к привычной камере, а ловит взгляд Ричарда. – Твоя тоска связана с тем, что ты снова до сих пор не в полюбившихся тебе Штатах. – И что же, my dear, это умозаключение тебе даёт? – предвзято и меланхолично отмахивается Сапогов. – Возможность провести с тобой это время. – Потому что ты никому не нужен, как и я? – уже с наигранно-очаровательным пафосом ведущий делает третий за вечер глоток обжигающего напитка. – Или ты действительно испытываешь ко мне something… чувства? Ричард рассмеялся откровенно нахально, закрываясь снова от собеседника, обороняясь, и правдиво, с возвратом на самого себя. – Ты нужен своей дочери, не Америке, ты нужен мне, – уже немного устало заключает Журналист, – и у нас с тобой прогресс, в который не поверили бы ни за что ни одни источники. – Of course, ты прав, именно поэтому я остаюсь здесь уже который раз, который год. Как я могу бросить мою amazing доченьку, тебя, Юрочка… Чтобы я делал без тебя? Грачевич еле слышно вздыхает и снова, но уже откидывает микрофон подальше, куда-то в угол, возле того же окна, где провод зацепился за торчащий на стеллаже гвоздь. – Ну вот почему, Ричард? Почему нельзя сказать и сделать нормально? Будто именно нам с тобой это противоречит? – внезапно Журналист хватает Сапогова за плечи, сквозь толстые линзы всматриваясь в расслабленный и расфокусированный взгляд. Но Ричард плавно поднимает руку, так же плавно запускает в волосы Грачевича играющие с ними пальцы, притягивая на себя коллегу. – Uh, Юрочка…– И Журналист замирает под напором обаятельных, обжигающих виски губ, едва не растерявшись, отвечает, когда ведущий наконец разрывает свою пытку, и утыкается макушкой Юре в плечо. Что может быть в этом нормального? – хочется Сапогову приглушенно проворчать из такого положения, но Грачевич действительно не против. Друг друга, по крайней мере, в такой особенности и не только – они точно заслужили. – … но Ричард, с этим надо что-то делать, – Журналист уверенно схватил за плечи Сапогова и отстранил, держа его перед собой. – Давай, ты сходишь к психологу. – What? Куда? – отстраненно выдохнул директор. – Редкий специалист, поможет с твоей… излишней тоской. – Перестань, Юрочка, что такого плохого иметь my own dream? – улыбнулся Ричард. – Если только ты не будешь меня терзать, как она, but I agree, надо чувствовать себя немного получше. Может, you know что-то? Сапогов впервые по-доброму, немного, с уже загадкой посерьезнее, улыбнулся и потом рассмеялся, Журналист так же это воспринял неоднозначно, и чуть покраснел (хотя, был бы не против), но тут же понял. – Это же наша работа: информация, её облачение в разные формы, – коротко улыбнулся Журналист. – Напиши для себя письмо. – Прощальное? Попрощаться с some thoughs и навсегда остаться здесь… – Почему же навсегда? Всё может быть. Как и совершенно другого – быть не может. Думаешь только о себе, но никогда – не для себя. – Это «когда-то», а есть сейчас, right now. И, возможно, ты прав one more time, – Ричард невесомо коснулся Журналиста, подарив ту самую прощальную, горькую улыбку с надеждой на что-то ещё. И, возможно, Юрий думает, что слишком на всё это легко повёлся. Будто бы когда-то у него был выбор, кроме как тот, что он сделал в этот закончившийся вечер перед началом чего-то нового неизведанного, снова.