Damnatio ad bestias

Первая когорта ликовала, когда Октавиана объявили новым центурионом – и когда Рейна, почтительно склонив голову, объявила, что новоиспеченный центурион с этого момента является также официально утвержденным авгуром Нового Рима. Новость пронеслась по рядам когорт сплошной дрожью, шепчущей и перемешивающейся, и Октавиан украдкой поймал сочувствующий взгляд Рейны, но успел только лишь кивнуть ей, едва заметно и уверенно. Джейсон был занят тем, что рассматривал каждого шепчущего легионера; и если бы он был зол еще чуть больше, то на капитолий обрушилась бы молния. Ради театрального эффекта, ради убийства сомневающихся – кто разберет. Одиннадцатилетний мальчишка, вырвавшийся из-под надзора Лупы, происходящий из древнего рода, бывший авгуром – так еще и центурион? И наплевать, что он отправился на поиски. Наплевать, что чертовы сирены разодрали его спину. Наплевать, что он спас Майкла, наплевать, что сражался – в их головах почему-то не помещалась мысль о держащем оружие авгуре. Почему-то им было невдомек, что Октавиан на военных играх занимался не только разработкой стратегии, но и сражался наряду со своей когортой. Почему-то все считали, что его положение досталось ему за просто так. Октавиан никогда не строил воздушных замков, потому что он сам был сетью, которой было бы бесполезно ловить воздух. Любую наивность в нем убило детство, тренировки у древней богини, которая научила его скалить зубы, шипеть кровавой пеной и выгрызать самые лакомые куски, защищать свою семью, своих близких, биться за укромные места, пока мышцы не станут выть от микроразрывов. Волки были такими… понятными. Они ничего не скрывали, никогда не лукавили – их хитрость была явной, но от того не менее опасной и устрашающей. Вдыхая запах их пыльных, взмокших шкур и засыпая, Октавиан чувствовал себя в мире. Логово волков было спокойным, лишенным сплошных переплетений чужих судеб. В умных волчьих глазах Октавиан не видел тысячи мгновений человеческого будущего – только низменные потребности, только инстинкты и живой, подвижный ум. Они были лучше людей. Они не просили – они вырывали из пальцев, призывая к драке, и Октавиан был более чем рад этому. Этой простоте, этой правдивой боли. Хочешь наесться, хочешь спать на удобном мхе, хочешь выжить – докажи, что ты достоин. Октавиан не прекращал. С того самого момента, как он покинул Волчий Дом, он продолжал скалить зубы, оборачивая волчью суть в человеческую природу. Он так ненавидел людей. За их тупое лицемерие, за их будущее, за их бессмысленную конкуренцию. Ненавидел себя за то, что ничем не отличался. И среди волков было так просто считывать природу. Взглянуть в небо, чтобы проследить за поведением птиц и точно сказать, удастся ли сегодняшняя охота, прочертить в сухой земле полосы – и увидеть, как они меняются под его взглядом и складываются в приближение дождевых облаков. Иногда Октавиан скучал, как ребенок, по ощущению волчьего меха под своими пальцами. Иногда – в самые редкие моменты – тосковал по простым догмам, в которых не было места сложным интригам. Порой он не понимал, как слабые и откровенно тупые легионеры проходили тренировки в Волчьем Доме, но не смел осуждать Великую Волчицу. Не тогда, когда она привела к ним новичка – самого сына Юпитера. Октавиан прекрасно помнил их первую встречу – потому что он увидел видение о его появлении и тут же повел закатывающих глаза центурионов третьей и второй когорты к лесу. Они так и не извинились за свой ядовитый скептицизм. Мальчик вытирал дождевые капли с лица, и по его рукам бегали змейки статического электричества; он смотрел на более старших легионеров, встречающих его, с жестокой враждебностью, готовый зубами выдирать куски плоти, и перевел взгляд своих небесно-голубых глаз на Октавиана. У мальчика было огромное и богатое будущее, украшенное героическими свершениями. Кладя ласковую руку ему на плечо, Октавиан не жалел, что получил слабый удар током. Октавиан не расстроился, когда тот выбрал пятую когорту. Джейсон Грейс должен был вернуть ей былое величие. И, едва он обмолвился об этом как-то за обедом, Грейс смутился и заалел, пробормотал благодарность. Мальчишка. С того нелепого и короткого разговора они стали держаться друг друга. Джейсон привыкал к Легиону и Новому Риму, Октавиан же учился простому, человеческому – улыбкам, разговорам, дружбе. С Джейсоном было очень легко, и Октавиан не был виноват в том, что в самые редкие моменты, тихие и холодные, проводил ладонью по его светлым, мокрым от пота волосам и представлял, что это такой родной волчий мех. Они прикипели друг к другу, молча и почти инстинктивно, будто не было казарм, а была земля, небо и деревья. Им пришлось оторваться друг от друга – и это было больно. Как оторвать руку, но оставить ее висеть на паре сухожилий. Больно, грязно, омерзительно, бессмысленно. Со временем место разрыва зажило – помогали новые люди, новые впечатления, новые стремления; Октавиан собственноручно ткал свою судьбу, не забывая о гобеленах Джейсона и Рейны – и каждый раз, благословляя их на поиски, старался не пугать их откровенно жуткими видениями. И вот – Октавиан стоял, возвышаясь на подиуме форума, и слышал каждый шепоток, но не желал и смотреть в их сторону, потому поднимал подбородок. Все уляжется – но его видение их будущего останется с ним. Он еще не научился не принимать это близко к сердцу. Не научился ненавидеть. У него не получалось. Не тогда, когда рядом были близкие, когда существовала семья, когда сестра совсем недавно вышла замуж, когда Джейсон и Рейна плясали друг вокруг друга, как мотыльки у лампы. Но под каким бы углом Октавиан не глядел на них, сближения не видел – и, может, так было к лучшему. Так они являли собой чудесный, странноватый триумвират. Двое преторов, удерживающих на своих плечах авгура. Стоит одному углу отсеяться – как останется одна лишь линия, которую будет так легко втоптать в грязь. Никто не мог винить Октавиана за то волнение, что он испытывал, пытаясь увидеть подробности о поиске. Гора Отрис бесновалась, пленные тельхины, вот-вот готовые рассыпаться пылью, дали лишь малую часть нужной информации; и Октавиан всей кожей чувствовал напряжение, поглотившее легион и дотягивающее свои щупальца до самого Нового Рима. Но там семья, там близкие. Там – жизнь и будущее. Но тут, в легионе, – сплошная нервозность. Было ясно, что поиск возглавит сын Юпитера. Рейна сделалась раздражительной и нервной, будто впитала в себя стоящее в воздухе настроение; иначе дочь Беллоны и не могла. Октавиан не винил. Не имел права. Не винил он и Джейсона, когда тот, дыша тяжело и напряженно, навестил его в храме Юпитера и какое-то время просто наблюдал за тем, как тот вглядывался в набивку плюшевого кролика. Джейсон проводил его до комнаты авгура – небольшой, находящейся на втором этаже казарм, – и усадил на постель. Октавиан поймал его взгляд. Увидел разом и напуганного мальчика, и бесстрашного мужчину. Лидера, готового на все ради процветания своего народа. Сына самого Юпитера. Царевича, чьим оружием является сама молния, способная впитаться в вены и убить изнутри. Юношу, которому предстоить нести на голове золотой лавр и разбивать женские сердца. Октавиан не мог винить Рейну. Мог винить только себя. За то, что опять разорвал начавший было заживать разлом – и, сжав кисть Джейсона, поднес костяшки к своему лбу и зашептал видения. Обрывочные, бессвязные, которые он зарекся никогда и никому не говорить, чтобы лишний раз не пугать, не действовать на нервы, не смущать. Джейсон кивнул. Будто Октавиан отдал четкий приказ, а не промямлил бред про Криоса, про левый фланг, про темный коридор. Рейна могла винить Октавиана. Он разорвал все – и теперь упивался горячей кровью. – Я боюсь умирать. – Ты не умрешь, – прошептал Октавиан. – Но если… – Нет. Может, что-то было в его тоне, а может, Джейсон просто устал и теперь искал любой возможности просто отпустить – но он поверил. Рейна могла винить Октавиана. А Октавиан так устал от обвинений, что просто позволил себе обнять Джейсона в ответ, вдохнуть всей грудью металлический запах озона и провести пальцами по коротко стриженным волосам – по волчьему меху. И не Октавиан сейчас нужен был Джейсону, а Дакота; Дакота мог помочь расслабиться, отдохнуть, забыть, растворить это безумие от бесконечного ожидания. Джейсону нужна была Рейна – та бы помогла ему отвлечься, сплелась бы с ним наконец в единую симфонию, и Джейсон бы ушел на войну с осознанием того, что ему есть, ради чего жить. Ради чего стоит бороться чуть сильнее. Может быть, Джейсон стал бы мужчиной. А Рейна завладела бы его сутью. И так хотелось сказать что-то нелепое, выронить какую-нибудь по всем пунктам несмешную шутку, но впервые в жизни Октавиан совершенно не находил слов. Нужных, бессмысленных – любых. Надо было стараться лучше. Надо было просто оттолкнуть Джейсона, как дерзкого щенка, и ударить его по морде, едва тот чуть отстранился и слегка повернул к нему лицо, замерев и напрягшись всем телом. Но Октавиан выбрал быть обвиненным, поэтому ответил на тихий, чуткий, насквозь пугливый жест Джейсона кротким поцелуем. Почти целомудренным, почти братским, и нужно прекращать себя обманывать, нужно признать, что ты никогда не прекращал строить свои идиотские воздушные замки. Джейсон так устал быть лидером. Устал быть справедливым и здравомыслящим. Не перед страхом боли и смерти. Октавиан не мог позволить ему забыть обо всем этом. Октавиан был живым доказательством неизбежности страданий. Октавиан держал его будущее на задворках своего разума. Никакой братский поцелуй не оказывается настолько тяжелым, что давит вас обоих на кровать. Никакое целомудрие не бывает настолько горячим и тугим, что грудь начинает давить от слез. Никакие извинения не искупят поведения Октавиана. И никогда еще ему не было так больно. Он касался чужой спины – и ясно чувствовал пронзающее ее копье, проходящее насквозь, встречающееся с грудью Октавиана и раздирающее его кожу. Поэтому Октавиан плакал. Поэтому Джейсон, отгорев, едва не скулил, ложась рядом и вытирая большим пальцем его слезы, и это было во много раз хуже, чем если бы Джейсон просто ушел, забрав с собой свое чертово будущее, которое Октавиан ненавидел, которого боялся. Поэтому Октавиан сказал ему уходить. Высыпаться перед поиском. Потому что Джейсон был совсем юным, слишком справедливым, слишком преданным, и будущее его было слишком болезненным. Друзья могли его вынести. Любовники – с трудом. Поэтому Октавиан прогнал его. И Джейсону было стыдно. А Октавиан не в силах был объяснить все свои чувства, описать то, что сводило его с ума. Рейна могла его винить. Джейсон мог его винить. Весь легион мог предать его диким львам не растерзание – Октавиан воспримет это как данность. Октавиана не винил только Майкл Кахейл. Сын Венеры видел, как свирепо сражался авгур, как его самопожертвование порой шло вразрез с его принципами, как он был готов поломать свою репутацию, чтобы не вредить членам поиска. Сейчас Майкл, наблюдая за проводами легионеров на войну, видел натянувшуюся между авгуром и сыном Юпитера струну. Поймал взгляд Октавиана – и тот одним движением руки, лежащей на ритуальном кинжале, попросил его молчать. Не думать. Не давить. Не винить. И Майкл не мог, иначе станет плохим другом и недостойным легионером. И неправильным сыном богини любви.