sensing overtones

      Когда Иван впервые заходит в салон, Тилл уже по его внешнему виду — чистому, с зачёсанными назад волосами, в сшитом на заказ костюме-тройке и с запонками — понимает, что он ни разу в жизни не делал татуировок. Конечно, есть определённые клиенты, по которым он не может так сразу определить, набивали они татуировки или нет. Но не в случае с этим парнем. У него даже обувь блестит. Его одеколон практически пахнет золотым ребёнком, чьей первой работой стала стажировка в компании его отца.       А у Тилла день выдался не из лучших. Поезд был битком набит, какой-то религиозный фанатик гнался за ним три квартала, пытаясь убедить в могуществе своего всезнающего пастора, и вдобавок парень попал под дождь. Он чувствует себя мокрым котом. Какое облегчение, что у него с собой была запасная майка, в которую можно переодеться на работе.       Комментарий вырывается сам собой: — Если хочешь попробовать сделать татуировку, советую купить временную наклейку. — У вас прекрасное обслуживание клиентов, — говорит брюнет, протягивая ему руку для рукопожатия. Тилл неохотно пожимает её и ещё больше чувствует себя мокрым котом. — Меня зовут Иван. Я хотел бы набить татуировку. Постоянную.       Тилл предполагает, что все «золотые детки» рано или поздно начинают бунтовать. — Какой дизайн хочешь?       Иван сияет. — На выбор мастера. — Я так подозреваю, ты пришёл из-за специального предложения салона? — Нет. Я никогда раньше не бывал в подобных заведениях.       Да, я уже знаю, — чуть не срывается у Тилла с языка, но он сдерживается в самый последний момент. Золотые детки хорошо платят. Иногда. Пятьдесят на пятьдесят. Иван, похоже, из тех парней, которые не придают деньгам большого значения. — Вот, — говорит Тилл, доставая папку из-под прилавка. Иван листает её со слегка заинтригованным видом. — Если хочешь сделать что-то на заказ, выбери стиль и художника. Поищи идеи в пинтересте, да где угодно. Разберись, чего ты хочешь, и запишись на сеанс.       Иван кивает. Тилл отворачивается и ждёт, что раздастся звонок, означающий, что Иван ушёл, и на этом всё. Золотой ребёночек будет маяться в сомнениях до следующей недели или пока папочкино давление не станет невыносимым.       Но этого не происходит. Вместо этого Иван говорит: — Я определился. Могу я сделать татуировку прямо сейчас?       Тилл недоверчиво оборачивается. Иван всё ещё сияет. — Ты уверен, что хорошо подумал? — Уверен, — говорит Иван. — Ты можешь набить всё, что захочешь.       Вот он — самый главный кандидат на лазерное удаление. — А если я набью член? — При условии, что будешь рисовать со своего. — Господи, — бормочет Тилл. Очевидно, золотому ребёночку нужно баиньки. — Отлично. Нахер, — у него всё равно сеанс отменился. — Эй, Джун! Присмотришь за ресепшеном? — Тилл уходит, не представившись, и возвращается через несколько минут. — Иди за мной. Куда хочешь набить?       В ответ Иван лишь снимает рубашку. Золотой ребёночек и шесть кубиков пресса. Мир чертовски несправедлив. — Спереди или сзади? — Иван смеётся. Тилл хмурится. — Что? — Можно на рёбрах, спасибо. — Это будет больно. — Зато будет напоминать о тебе. — Это наша первая встреча, — огрызается Тилл, не обращая внимания на то, как горят уши. Плейбой-золотой-ребёночек с шестью кубиками пресса. Тиллу надо будет отнести клюшку для гольфа к машине Ивана. — Поумерь свои заигрывания. Ты же даже не вернёшься после этого сеанса. — Ты так уверен, — говорит Иван, опускаясь на кушетку. — Я набивал татуировки куче таких, как ты. Я тебя насквозь вижу. Ты сделаешь маленькую татуировку, прикинешься крутым, испортишь бинты и всю проделанную мной тяжёлую работу, а потом попытаешься закрыть мой салон или что-то в этом роде и обвинишь меня в своей безответственности. И самое главное: когда всё закончится, я тебя больше не увижу, и мы оба это понимаем, так что можешь больше не притворяться.       Иван на мгновение замолкает после его вспышки гнева. Уши Тилла горят ещё ярче. Он возится со своими инструментами, не желая смотреть Ивану в лицо и видеть там жалость и снисходительное веселье. Плохие дни — самые отвратительные. В добавок к клюшке для гольфа в машине Ивана… Ему тоже надо бы вздремнуть. — Понятно, — наконец произносит Иван. А потом: — У меня вопрос не по теме. — Какой? — Тебя недавно бросили? — Ну и что, что меня бросили, — шипит Тилл, наклеивая шаблон, предварительно продизенфицировав кожу Ивана. — Людей постоянно бросают. Я просто один из них. Ничего не отвечай. Я не в настроении продолжать этот бессмысленный флирт. — А если бы он имел смысл? — Скажи это после того, как запишешься на следующий сеанс, — бормочет парень и берёт игольчатый пистолет.

***

      Сеанс длится в общей сложности сорок пять минут. Иван — вопреки своему первоначальному впечатлению — весь вечер ведёт себя послушно и спокойно, даже не поморщившись. Неохотно, хотя бы про себя, Тилл вынужден признать, что впечатлён. Не каждый может с таким стоическим выражением лица терпеть, пока ему втыкают иглу в грудную клетку. К концу сеанса у Тилла болит спина, но на левом боку Ивана появляется небольшой рисунок в виде геометрических фигур. Брюнет собирается ткнуть в него пальцем, но Тилл тут же рявкает: — Если ты хоть тронешь её… Да поможет мне бог. Тебе что, пять лет? — Мне двадцать четыре, — говорит Иван. За час парень многое узнал о брюнете: он выпускник, недавно сдал экзамен на адвоката, работает клерком в какой-то фирме. Одежду ему действительно покупает его неприлично богатый папаша, который — что самое банальное из всех клише — платит так за отсутствие своей привязанности к сыну, но Ивана это особо не волнует. Он не упускает возможности. — А тебе сколько? — Столько же, — бормочет Тилл, завершая последний штрих татуировки. — Отлично. Вот и всё. С тебя двести тысяч.       Иван платит наличными. — Ты из кожи вон лезешь, чтобы выглядеть как дружок мафии, или ты сам по себе такой? — спрашивает Тилл, принимая деньги. — Зови это личным приёмом. Кстати, о звонках, какой у тебя номер телефона? — Проваливай, — категорично говорит Тилл, и Иван слушается, улыбаясь как грёбаный идиот.

***

      Тилл не надеется увидеть его снова. С чего бы? Не то чтобы Тилл разделял общую философию Ромео и Джульетты, что они из разных миров, но очевидно, что Иван пришёл к нему только для того, чтобы выпустить пар. Он найдёт себе пару в лице какой-нибудь не менее красивой, подающей надежды девушки-юриста, которую одобрят его несносно богатые родители. И они заведут в своём прекрасном пентхаусе двоих замечательных детишек и маленькую милую собачку. Пройдут годы, и Иван снимет рубашку и вспомнит, что у него всё ещё есть татуировка, которую ему сделал Тилл, и запишется на приём, чтобы свести её. Вот так всё и будет. Именно так рушились, сгорали и заканчивались все отношения Тилла.       Только вот Иван записывается на следующий сеанс. Потом ещё на один. Потом на третий, четвёртый…       Когда Иван приходит в пятый раз, Тилл швыряет карандаш на стойку и вскипает. — Какого хрена ты творишь? Тебе даже похуй на татуировки. Ты что, мазохист какой-то, блять? Чего ты хочешь? И не говори мне, что я и так это знаю. Тебе только кажется, что ты знаешь, чего хочешь. Ведёшь себя как всезнайка, а на деле для тебя это всего лишь очередной этап. И года не пройдёт, как ты бросишь меня и свалишь навстречу светлому будущему, придурок, я точно знаю, из чего ты, блять, сделан.       В ответ Иван достаёт телефон и начинает что-то печатать.       У Тилла, наверное, истерика. — Что ты, чёрт возьми, делаешь?       Иван передаёт ему свой телефон. Брюнет открыл календарь и сделал пометку на следующий год конкретно на эту дату: День, когда я скажу Тиллу, что он идиот-всезнайка.       Вероятно, это плохая идея. Определённо плохая идея. Но, к счастью или к сожалению, Иван — упрямый мудак, а Тилл понятия не имеет, когда он, наконец, сдастся. Ему было бы легче найти мистера Кима в Сеуле, чем убедить Ивана отъебаться. Поэтому парень достаёт свой телефон, печатает заметку и показывает её Ивану. В его календаре написано: День, когда Иван, блять, меня бросит. — Счастлив? — спрашивает Тилл. — В восторге, — говорит брюнет. Хуже всего то, что его голос звучит искренне. — Я заеду за тобой в восемь. — Что, поведёшь меня в какой-нибудь шикарный стейк-хаус? Я не собираюсь переодеваться. — Надеюсь, что нет, — говорит Иван, прежде чем притянуть Тилла к себе через прилавок и поцеловать. Он целуется, как полубешенная псина. Слишком много укусов. Тилл чувствует вкус крови. Наверное, три из десяти. Тилл хмурится, когда Иван отстраняется и говорит: — Мне больше нравится видеть твои подмышки. — Ты мне не нравишься, — говорит Тилл, невольно краснея. Брюнет ухмыляется и касается ушей Тилла. Тот шлёпает его по руке. — Проваливай. — Ты всегда так говоришь, — говорит Иван, уходя.

***

      Иван, как и обещал, заезжает за ним в восемь. Официант удивляется, когда видит их вдвоём — Иван в своём модном костюме, Тилл в потрёпанной майке под такой же поношенной толстовкой, — но вечер проходит хорошо. Тилл говорит: — Я не собираюсь из кожи вон лезть, чтобы поставить тебя в неловкое положение. Просто я такой, какой есть. — Это очевидно, — говорит Иван тоном, в котором Тилл так и слышит: «Ты глупый, Тилл». Парень бросает в него кусочком сдобного хлеба. Иван ловит его ртом — ну точно собака. — Кормишь с рук на первом свидании? Ты времени не теряешь. — Я покажу тебе, что значит «не теряю время», — говорит Тилл и заставляет Ивана буквально съесть его в машине на той дорогущей парковке, после того как они прогоняют парковщика. Тиллу должно быть не по себе. Может быть, так и есть, но это моментально затмевается головокружительными ощущениями от оргазма и видом сияющего лица Ивана. Явно довольный вид брюнета убивает всю негу после оргазма. Тилл пихает его в рёбра, как раз в то место, где находится первая идеально зажившая татуировка. — Не смотри так самодовольно. — Ты такой милый, когда пытаешься задушить меня ногами, — говорит Иван. — Можешь повторить?       В ответ Тилл опускает голову.       Одно свидание превращается в два. Неделя — в месяц. Один месяц — в шесть. Зимой Тилл простужается, и Иван тратит поистине непостижимое количество времени на то, чтобы испортить готовый суп, а Тилл в бреду бормочет что-то вроде: — Какого хера? Как ты выживал в одиночку всё это время? — У меня есть горничная, — говорит Иван, натягивая скромное выражение лица.       Какого хуя. Тилл тоже хочет горничную. — Переезжай ко мне, — говорит брюнет. — Если мы расстанемся, я оставлю себе горничную, — бормочет Тилл в полусонном состоянии, пока Иван продолжает гладить его по волосам. — И квартиру. И. И машину? — Можешь хоть обчистить меня при разводе, — говорит Иван. — Так и сделаю, — Тилл засыпает.       Через восемь месяцев они заводят три растения. Базилик, помидоры и зелёный лук в пустой чашке. Иван убивает два из них, а последний спасает Тилл.       Иван говорит: — Если вдуматься, зелёный лук — это своего рода романтика. Он стойкий и по факту ему нужен только солнечный свет и, возможно, немного внимания. Его можно использовать практически для любого блюда. — Это что, какая-то метафора? — Может быть, — брюнет забирается руками Тиллу под рубашку. Уламывает на секс на кухне. Эта трогательная фраза задевает что-то в груди Тилла, поэтому он старается не обращать на неё внимания. Секс, безусловно, фантастический.       Одиннадцать месяцев и двадцать девять дней спустя они смотрят фильм, свернувшись калачиком на диване, который взяли вместе две недели назад, и переплетя ноги. Слишком жарко и душно для таких обжиманий. Тилл задаётся вопросом, насколько же он изменился, раз ему это нравится, но тут резкий би-ип из телефона Ивана стирает все тёплые и неясные чувства. — Зачем ты поставил будильник на полночь? — озадаченно спрашивает Тилл.       Иван что-то мычит. — Не знаю. Это… — он замолкает. И смеётся. Не своим фальшиво-вежливым смехом, а настоящим, с этим его странным скрипом стеклоочистителя. — Что смешного? — Тилл, — говорит брюнет. — Ты глупый.       Что за фигня. С чего это. — Слушай, ты…       Иван перебивает его, показывая экран своего телефона. День, когда я скажу Тиллу, что он идиот-всезнайка. — Прости, что перефразировал, — говорит он, в то время как Тилл ошеломлённо молчит. — Я подумал, что будет лучше сразу показать все доказательства. Мне сделать заметку на следующий год?       На следующий год… У Тилла в голове не укладывается. — Неужели прошло так много времени? — спрашивает он. Иван печатает что-то в своём телефоне. Все сентиментальные чувства, которые он испытывает по случаю их первой годовщины, сменяются чем-то, что вроде сладкой досады или нежного раздражения, когда парень смотрит, как Иван о чём-то задумывается. — Что ты сейчас печатаешь? — Как ты думаешь, сколько мы проживём? По моим подсчётам, около шестидесяти лет. Я знаю, что это выше, чем средняя продолжительность жизни мужчин, но у нас обоих неплохая генетика и мы ведём здоровый образ жизни. Восемьдесят пять лет кажутся вполне достижимыми. — Ты серьёзно ставишь напоминание на дату нашей смерти? — недоверчиво спрашивает Тилл. — Пока смерть не разлучит нас, — говорит Иван с отвратительно мечтательным вздохом. — Ты бы хотел свадьбу весной или осенью?       Ни предложения руки и сердца, ни кольца. Вот придурок. — Осенью, — говорит Тилл, прежде чем сильно укусить Ивана за безымянный палец, оставляя след. Иван наблюдает за ним с чересчур снисходительным видом. — Можешь сам всё спланировать, но не трогай еду и цветы. — При условии, что ты наденешь подтяжки для чулок и комплект нижнего белья, — говорит Иван. — Желательно кружевной. — Ладно, — говорит Тилл, снова прижимаясь к брюнету.