Держись.

Саше холодно. Лицо измождено голодом и болью, все тело нещадно бьёт ледяная дрожь. У него нет сил подняться, конечности отказываются слушаться, отзываясь страшным гулом в суставах. Саше больно. Внутри противно воет желудок, скоблит о ребра израненное сердце. Ему хочется есть, но он не может заставить себя проглотить и ложки. Последняя попытка запихнуть в себя подобие супа кончилась здесь, в этом жалком железном ведерке. Саше страшно. Ему не хочется умирать, но кажется, что с каждым часом он становится слабее, теряя связь с реальностью. Как же так? Он ведь сумел победить, выстоять против смертельного голода и жуткого холода, чьи отголоски до сих пор больно кусают посиневшие ладони. Неужели сейчас не справится? Все ведь… уже хорошо, разве нет? В детстве ему было интересно, как погибают города. Ему тогда рассказали легенду — каждый город после гибели превращается в ветер. Взмывает ввысь, огибая свои владения, и бурным потоком уносится вдаль, навстречу безграничным просторам, и тихие его напевы отзываются шелестом листвы и нежным плеском волн. Неужели и ему суждено обратиться в ветер? Унестись вдаль, забрав с собой частичку души Ленинграда? Тёплой, доброй, светлой… и мужественной. Как же это так? Нельзя ему. Он ведь не один здесь, в этом мире, остался. Денис сидит на краю его постели, крепко прижав к себе игрушечного мишку. Плюшевый косолапый, казалось, внимательно следил за происходящим своими крохотными глазками-пуговками. Торчащие тут и там ниточки словно олицетворяли маленькие слёзки. Ему всего семь, но он уже знает: это не просто болезнь, а что-то очень страшное, угрожающее его любимому папе. Он прижимался к Саше, пытаясь согреть его ледяные руки. Разговаривал, пытаясь отвлечь от съедающей изнутри боли. Детское личико отражало ледяную тревогу. — Папочка, ты не можешь уйти, — всхлипывал мальчик, его маленькие плечики дрожали от отчаяния. — Ты… ты обещал научить меня кататься на велосипеде, красиво рисовать… как ты умеешь. Обещал, папа! Сердце наполнялось горечью. Не хотелось мальчика пугать, куда меньше хотелось заставлять его плакать. Папа, возможно, не сможет выполнить эти обещания, но его любовь, нежность и их счастливые мгновения останутся с Денисом навсегда. — Денис… мой дорогой, послушай, — стараясь говорить уверенно, как когда-то, когда брал сына на руки и прокладывал с ним мост между детскими фантазиями и реальными приключениями, — Я всегда буду с тобой. Даже если ты меня не увидишь, я буду рядом. Ты ведь… знаешь, что я люблю тебя больше всего на свете? — Но я хочу, чтобы ты был здесь. Я не хочу, чтобы ты уходил, — всхлипывал Денис. Маленькие ручки блуждали по плечу отца, будто пытались заставить его сражаться дальше. — Мой маленький герой, — тихо произнес Саша, поднося ладонь к щеке сына, — Ты — мой самый светлый лучик. Ты должен быть смелым, если я… уйду. Я всегда буду в твоем сердце, как и ты в моем... Мальчик качает головой, крепче сжимая в ручке игрушечного мишку. Сжимал так, словно мог защитить его от всего на свете — так, как не смог когда-то спасти папу. — Нет… нет, папа, я обещаю, что мы будем рисовать и кататься на велосипеде… вместе! Я… я научусь, чтобы рассказать тебе всё, когда ты поправишься! Мальчик рядышком ложится, бережно на отцовское плечо опуская голову. Слёзки бегут по щекам, и доносится следом тихое: — Я пропаду без тебя... Он не увидит. Но из-за двери с невиданной заботой вдруг взглянут на него рубиновые глаза. Глаза, которые он предпочел бы забыть, но боялся. Боялся упустить момент, когда вновь расцветет в них нежная небесная лазурь, взглянув в которую однажды, он понял, что значит — любить. Тихий голос туманным шлейфом пронесется между ними, но он его не услышит. Легкий шёпот будет просить его: — Держись.