Медовый яд

— Так как вас зовут? Детский голос звучал звонко, в нём не было страха — только искреннее, неподдельное любопытство. Маленькая ладошка крепче сжала его руку, и он почувствовал это наивное доверие, которое обжигало сильнее, чем любой упрёк. Девочка смотрела на него снизу вверх, с таким взглядом, словно видела в нём защиту, опору, которой у неё никогда не было. Лицо Риндо дрогнуло в лёгкой усмешке, мимолётной и почти незаметной. Его взгляд, однако, устремился вперёд, туда, где из серых сумерек вырастали строгие очертания трёхэтажного здания. Высокий забор, словно каменная стена, окружал его со всех сторон, отсекая мир снаружи. Это место должно было быть безопасным, недоступным для тех, кто хотел бы проникнуть внутрь, нарушить его тишину или украсть чужую жизнь. Детский приют. — Это неважно, — мягко произнёс Риндо, проведя рукой по её растрёпанным волосам. Он нарочно старался, чтобы его голос звучал спокойно, даже ласково, но внутри всё скручивало болезненной петлёй. Он не хотел, чтобы она знала его имя, чтобы запоминала его, цеплялась за него как за что-то большее, чем он мог ей дать. Он не хотел быть для неё чем-то важным, тем, о ком она вспоминала бы потом, вглядываясь в лица прохожих, надеясь снова найти. Ей нужно было забыть его. Забыть так, будто его никогда не существовало в её жизни. Чтобы от их короткой встречи осталась только пустота, лёгкая и невесомая, не оставляющая следов. — Я бы хотела знать… Её голос прозвучал тихо, почти неуверенно, но взгляд был полон искренности. Грусть, мелькнувшая на девичьем лице, будто ножом полоснула по сознанию. Риндо нервно поджал губы, чувствуя, как дыхание сбивается в короткий, судорожный вздох. Он знал этот момент. Видел его слишком много раз. Но привыкнуть к нему — нет, это было невозможно. Это не была первая разлука. Не первый ребёнок, которого он спасал из рук тех, кто использовал детей, как расходный материал, как инструмент в своих грязных делах. И не последний. Но с каждым из них оставалась частичка, словно его собственная душа понемногу разрывалась на мелкие фрагменты, оставаясь в их историях. Он помнил всех. Их имена, их лица, их испуганные глаза, что смотрели на него с надеждой, с отчаянием. Помнил, как они говорили о своих страхах, о том, что с ними сделали. Эти обрывки воспоминаний — их шёпот, крики, рыдания — врезались в его сознание так глубоко, что казались частью его самого. Каждую историю он носил в себе, даже если пытался убедить себя, что сможет отпустить. Но их боль, их сломанные судьбы оставались с ним. И, кажется, он никогда бы не смог этого забыть. Особенно, если принять горькую истину: он сам был частью той банды, что творила над ними это чудовищное зверство, превращая их жизнь в нескончаемую боль. Несколько шагов — и они остановились у ворот. Массивные створки казались непреодолимой преградой, и в то же время именно за ними скрывалась её новая жизни. Риндо медленно опустился на корточки, чтобы встретить её взгляд на одном уровне. Его руки осторожно обвили её хрупкое тело, а она прижалась к нему так крепко, будто пыталась запомнить это тепло навсегда, будто надеялась, что если будет держаться достаточно сильно, он останется. Но она уже знала, что просить бесполезно. Он объяснил ей всё ещё в начале пути. — Всё будет хорошо, — прошептал Хайтани ей на ухо, голос был тихим, но в нём звучала непреложная уверенность. Девочка всхлипнула, ещё сильнее уткнувшись в его плечо. Её тонкие пальцы цеплялись за ткань его одежды с такой силой, словно это могло остановить время, словно это могло изменить его решение. — Всё теперь будет хорошо, — повторил он чуть громче, хотя слова эти были адресованы не только ей, но и себе. «Потому что ты будешь не связана со мной, не связана с нами…» — мелькнула мысль, болезненно и тяжело. Но он оставил её при себе, не произнёс вслух. Вместо этого он лишь мягко провёл ладонью по её спине, стараясь успокоить. Скоро её должна была забрать его старая знакомая. Она уже не раз помогала ему в таких случаях, ведь работала здесь, и Риндо был благодарен ей больше, чем мог выразить словами. Скоро девочка станет лишь воспоминанием. — Я тебя не забуду, — вдруг прошептала она, и её голос дрожал. — Я всегда буду помнить. Эти слова пронзили его, будто лезвие скользнуло прямо по сердцу. Он стиснул зубы, чтобы не дать боли вырваться наружу, и не нашёл в себе сил ответить. Лишь выдавил тихое: — Пора. Пальцы нервно забегали по экрану телефона, отправляя короткое сообщение. Всё было решено, и больше нельзя было медлить. Несколько следующих минут он словно остался один во всём мире, наблюдая через зыбкую пелену, как из приюта вышла молодая женщина и опустилась на одно колено перед девочкой. Риндо не слышал их слов, будто звук исчез вместе с теплом, оставляя за спиной только холод. Он видел, как девочка слегка кивнула, как её тонкие пальцы сжали чужую ладонь, но не слышал ни единого звука. Хайтани так и не сказал ей ничего напоследок. Даже взгляда не бросил в её сторону, когда она обернулась, прежде чем её силуэт исчез за тяжёлыми дверями серого здания. Женщина ушла за ней, увела её за пределы того мира, где существовал он. Дождь начался как нельзя кстати, будто небо решило разделить его состояние. Холодные капли безжалостно ударяли по лицу, стекали за воротник, оставляя за собой липкий, ледяной след. Риндо почувствовал, как тело невольно вздрогнуло от внезапного холода, но не шелохнулся, словно потерял способность двигаться. Грусть разлилась по душе, тяжёлая и вязкая. Никакого облегчения, никакого спокойствия, которого он ждал. Только усиливающаяся буря внутри, от которой не было спасения. Она не утихала, напротив, становилась сильнее, будто вся ярость, злость и бессилие, что он пытался заглушить, вырвались на свободу. На губах, совершенно ни к месту, растянулась кривая, ядовитая усмешка, будто отражение того хаоса, что бурлил внутри. Пальцы нащупали телефон в кармане куртки и крепко сжали его, пока хруст пластика не стал едва слышным предупреждением. Его «маленький» проступок, конечно, вызовет бурю негодования у Ханмы. Нет, Шуджи не понравится картина из десяти остывших тел, принадлежавших их его банде. Кровавые сцены всегда оставляли слишком явные следы, а уж те, что творил Риндо, никогда не отличались аккуратностью. И всё же ему так хотелось это увидеть. Терпкий вкус адреналина смешался с ожиданием: увидеть, как лицо Ханмы исказится от гнева, как уголки его, Риндо,  губ дрогнут в неуловимой полуулыбке — то ли отвращения, то ли злорадства. Потому что он мог сколько угодно пытаться скрывать, но в глазах Ханмы всегда было что-то… тёмное, то, что резонировало с Риндо. И именно это подогревало его желание.

***

Просторный кабинет затянуло дымом сигарет, который густо клубился в воздухе, смешиваясь с полумраком. Он проникал в ноздри, раздражая лёгкие, оставляя горький привкус на языке. Лёгким шлейфом оседал на одежде, цеплялся за плечи невидимым грузом, который, казалось, давил вниз — неотвратимо и безжалостно. Или это всё-таки не дым? Может, тяжёлый взгляд янтарных глаз, что Шуджи мимолетно бросал на него, заставлял сбиваться с ритма, глотать воздух прерывисто, словно вдох стал недоступной роскошью? Словно этот взгляд был чем-то осязаемым, обвивающим горло крепче любой удавки. Взгляд Риндо блуждал по кабинету. Он остановился на скомканных бумажках, случайно упавших на пол, затем перевёлся на чашку кофе. Тёмный напиток, давно остывший, отражал свет лампы, его густой цвет почему-то резал взгляд. "Он ведь терпеть не мог горькое."  Эта мысль вонзилась в него, как иголка, неожиданно острая и совершенно неуместная. Вспоминать об этом сейчас было нелепо, но Хайтани хватался за любую мелочь, чтобы отвлечься, удержать себя на плаву. Всё, только бы не смотреть прямо в эти глаза, такие узнаваемые и такие нестерпимые. А Ханма... Ханма будто нарочно проверял его предел. Он сидел за столом, расслабленно, небрежно, набирая что-то на ноутбуке. Его движения были медленными, словно намеренно затянутыми. Всё его поведение говорило: "Ты не важен. Ты для меня ничто." Риндо изо всех сил сдерживал ярость, обжигающую внутренности. Ханма молчал, словно Риндо вообще не существовал, словно его присутствие было столь же незначительным, как тень от задернутых штор. "Тварь. Просто тварь."  Молчаливое проклятие звучало в голове, заглушая всё остальное. Казалось, ещё чуть-чуть — и он сорвётся. Риндо оставался неподвижным, отказываясь поддаваться на провокации. Он знал эти игры Ханмы, знал их правила — тонкие, острые, как лезвие бритвы. Если тот решил затянуть его в танец, опасный, как хождение по минному полю, Хайтани гордо готов был принять вызов. Протянуть руку и шагнуть в этот смертоносный ритм, даже если каждое движение грозило стать последним. Но будет ли он победителем? Риндо сомневался. Их связь — глубинная — шептала ему совсем иное. Она звала его к Ханме. Хотелось подойти и разорвать эту дистанцию, залить пустоту чем-то теплым. Прижаться, стиснуть его, обнять, словно хватка могла бы вытянуть из него ответы. Хотелось услышать, понять, вернуть что-то утерянное. Вновь. В тысячный раз. Но сердце изнывало от холода, отравленное пустотой. Оно болело так, будто каждый удар молотил по ране, открытой и сочащейся кровью. Оно тянулось к любви, жаждало тепла и заботы, которых уже давно не было, если они вообще существовали. Обида и злость, эти верные спутники любви, разрывали его на части. Кричали изнутри, требовали мести. Хотелось причинить этому человеку боль. Ударить, так чтобы его лицо окрасилось кровью. Разбить эти насмешливые губы, порвать кожу, сломать кости, оставить его, лежащего на полу. Пусть почувствует, каково это. Пусть страдает. Риндо закрыл глаза. Вдох. Выдох. Он знал, что ничего этого не сделает. — Ну и? Доволен своей работой? — голос Ханмы прорезал воздух, острый, как лезвие. Холодный, безжизненный, словно его слова — не разговор, а вердикт. И в этом ледяном тоне где-то на дне зазвучали первые ноты ярости, пока ещё сдержанные. Но Риндо знал, что это ненадолго. Скоро её волна захлестнёт его, сметёт, не оставив шанса на спасение. — Вполне. Его ответ звучал слишком спокойно, даже нарочито равнодушно. Казалось, он и сам надеялся, что этот лед в голосе сможет скрыть внутреннее напряжение. А взгляд... Взгляд Риндо оставался прикованным к Ханме. Каждое его движение, каждая мелкая деталь вырисовывалась в замедленной последовательности. Вот он с глухим стуком захлопывает крышку ноутбука. Пальцы чуть сильнее, чем нужно, сдвигают ремешок часов на запястье. Медленно встаёт, и кресло, как будто реагируя на внутреннюю бурю, издаёт приглушённый скрип. Рука Ханмы, едва сдерживающая напряжение, скользнула по столу, задевая кружку, которая чудом не упала. Он двигался с той хищной медлительностью, от которой становилось не по себе. А когда начал приближаться к Риндо, шаг за шагом, этот ритм показался почти нарочитым, как будто он смаковал каждое мгновение. Хайтани продолжал стоять, будто врос в пол. Снаружи — всё то же спокойствие. Внутри — шторм, раскалывающий грудную клетку. Метка с именем "Шуджи" на запястье пылала огнем — или это только казалось? Она будто жила собственной жизнью, с каждым мгновением напоминая о том, что узы, связывающие их, нельзя разорвать. Это ощущение доводило до безумия. В тот момент, когда Ханма резким, уверенным движением прижал Риндо к стене, метка будто обожгла его кожу ещё сильнее, проникая глубже, словно желая стать частью его существа. Ему хотелось стереть её. Раз и навсегда. Выжечь так, чтобы от неё не осталось даже воспоминания. Чтобы больше ничто не связывало его с этим человеком, чья близость сейчас была почти невыносимой. Но каждый раз, когда эта мысль вспыхивала, тело будто протестовало, цеплялось за нечто невидимое, что соединяло их слишком крепко. Разница в их росте сейчас казалась колоссальной, как между хищником и добычей. Риндо заставлял себя сохранять ровное выражение лица, удерживать внутренний шторм под контролем. Но пальцы предательски холодели, а дыхание, хоть и казалось ровным, рвалось наружу рваными, едва слышными вздохами. Он должен был что-то сделать. Должен был оттолкнуть его, ударить, освободиться. Но... ничего не происходило. Глупые узы, тянущиеся между ними, не позволяли поднять руку. Не позволяли нанести даже каплю боли. Так почему же это не работает в обратную сторону? Почему Ханма мог сжимать его запястье с такой силой, лишать воздуха, стирать его хрупкое равновесие, словно это была их неизбежная игра? Почему он мог смотреть на него сверху вниз, с этим ледяным взглядом, будто Риндо — всего лишь ещё одна вещь, которой можно обладать? Этот человек ломал его снова и снова, и всё же Риндо не мог разорвать их связь.  Или, быть может, просто не хотел. — Долго ещё будешь испытывать моё терпение? — шёпот скользнул по его уху, заставляя по коже пробежать холодные мурашки. Голос Ханмы был пропитан ядом, словно у змеи, готовой в любой момент вонзить клыки. Эта интонация, этот шипящий тон… отвратительно. Мерзость до глубины души. — Пока ты не остановишься, — тихо, но твёрдо процедил Риндо, поднимая взгляд и встречаясь с его янтарными глазами. Они блестели, маня к себе, как чистое, обманчиво-золотое пламя, в которое так легко было утонуть. Но он знал — это золото не настоящее, оно грязное, испачканное ложью и гнилью. — Риндо… Его голос сорвался на низкий, почти звериный рык, эхом прокатившийся по кабинету. Как предвестник шторма. Но Риндо даже не дрогнул. Лишь сжал руки в кулаки, так сильно, что ногти болезненно врезались в кожу. Злить его… было приятно. Страх, смешиваясь с извращённым удовольствием от чужой злости, создавал внутри странный, тягучий коктейль. Жгуче-приторный, как алкоголь, который пьёшь до последней капли, несмотря на обжигающую горечь. Ханма, напротив, сделал глубокий вдох, будто силясь взять себя в руки. Но в следующую секунду его пальцы — теплые, почти обжигающие — ухватили подбородок Риндо, заставляя его смотреть прямо. Близость была пугающей, давящей, но Риндо не отвёл взгляд. Он поджал губы и встретил его янтарные глаза, столь близкие, что, казалось, можно утонуть в их глубине. — Если бы не наша связь, — шепот коснулся его губ, но взгляд оставался ледяным, без единого намека на тепло или хоть каплю человечности, — я бы давно от тебя избавился. Эти слова обожгли, словно языки пламени, оставляя ожоги не на коже, а глубоко внутри — прямо на сердце, которое болезненно пульсировало в висках. Риндо даже не сразу понял, как перестал дышать, словно каждый вдох стал невозможным. — Отродье. Последнее слово Ханма выплюнул. Он ничего больше не сказал. Просто схватил ноутбук и молча вышел, громко хлопнув дверью. Стук сердца бился в висках, как молот, глушил, мешал думать, пока Риндо безуспешно пытался вернуть себе ровное дыхание. Но всё тщетно. Вместо воздуха он втягивал едкий, приторный дым сигарет, что ещё витал в кабинете. Дым, от которого он задыхался.