Период полураспада.

Страдание гарантирует реальность чего-то. Если его гарантия в том, чтоб гнить на медицинской койке несколько суток, даже не поднимаясь и игнорируя любую помощь, которую опытные люди пытаются оказать, то у Арсения очень большие проблемы. В позе эмбриона, завернувшись в толстовку и натянув большой капюшон на голову так, что тот полностью закрывает лицо, он не замечает даже своих потребностей в виде желания сходить в туалет или сделать глоток воды. Сил вставать нет, смысла, собственно, тоже, и даже когда приходит Антон, своими тёплыми ладонями трогая замёрзшие ступни Попова, таким образом проверяя не подох ли он, после кутая в большое тёплое одеяло, реакции не поступает абсолютно никакой. Ему хочется пролежать вот так всю оставшуюся жизнь — смотря стеклянным взглядом только вперёд, время от времени тяжело вздыхая и не думая о всех ужасах мира, которые его поджидают на каждом шагу. Но жить сложно, и сложнее всего жить в местах, в которых до этого никогда не бывал: фактически, без права нахождения здесь. Димка, про которого Антон усиленно ему твердил, оказался первоклассным врачом, или всё дело в связях — разобраться так и не удалось. Зато в первый раз, пока Арс окончательно не разочаровался в своём существовании, ему удалось встать, прогуляться до небольшой туалетной комнатки и чисто ради интереса посмотреть в зеркало. Лучше бы, конечно, не смотрел. Челюсть распухла так, будто за щеками у него запасы зёрен на год вперёд, и синяки цветом не то, что с космос, они примерно одинаковые с тем, что он запомнил в последний раз — то чёрное небо в белую крапинку, когда блевал в урну. И при попытках хоть как-то пошевелить ртом, всё тело моментально простреливает острой болью, показывая тем самым, что рыпаться не стоит от слова вообще. Тот самый Дима даже приходил проведать его, рассказав, что помимо протезов, в Арсении теперь дополнительно стоят четыре металлические пластины, шины на зубах и такая доза обезболивающего циркулирует по кровеносным сосудам, с которой кони едва ли не замертво падают. Тогда-то он и спрятался в своём мирочке, натянув капюшон, игнорируя горячие завтраки, обеды и ужины, игнорируя лекарства, игнорируя приходы Антона и даже небольшие пакеты фруктов от него. Яблоки притащил. Когда челюсть сломана. Да-да, молодец. Невероятно сильно хочется вызвать такси и уехать к себе, чтоб продолжать разлагаться в собственной кровати, но для этого нужно будет вставать и, соответственно, прикладывать хоть какие-то усилия. Арсению удаётся только солёных рыбок пускать в подушку, не желая принимать собственное уродство настолько сильно, насколько это возможно. —Ты хочешь чего-то конкретного? Скажи мне, пожалуйста. Я достану всё, что пожелаешь. Слышишь? —Антон опять пробегается длинными пальцами по стопе, но ошибается и трогает ту, которая с протезом, соответственно, щекотки Арсений не чувствует. —Тебе нехорошо? Позвать тебе Диму? Понимаешь, если ты так и продолжишь лежать обиженным на мир, то не сможешь вылечиться. А ты же хочешь быть здоровым? Ну Сюш... Если тогда, за несколько дней до спарринга, они были чётко убеждены в существовании игнорирования и примерно понимали как то устроено, то теперь же берут все слова обратно. Вот это — настоящее игнорирования, с абсолютным нежеланием участвовать в бессмысленном диалоге, с отсутствием взгляда и без подачи признаков жизни. И только сейчас Антон чувствует страх за все свои деяния, на секунду даже задумываясь о том, что такими темпами и до гроба не далеко осталось. Сюша на все его просьбы и уговоры лишь выпрямляет ноги, медленно переворачивается на живот и сжимает капюшон толстовки, не показывая тем абсолютно ничего, позволяя Антону смотреть на этот беспредел, не выражая абсолютно ничего вслух из того, что крутится на языке. А на языке крутится лишь отборный мат, желание разрушить эту стерильную светлую комнатку и встряхнуть за тиски так, чтоб мозги наконец на место встали. Но через время, когда шмыганья носом становятся слишком частыми, а лопатки по непонятным причинам содрогаются, до Антона медленно, но верно доходит что к чему. И вся его серьёзность моментом рушится. Вся злоба вдруг отходит на задний план. Он стыдливо поджимает губы, словно поняв, что абсолютно ничего не сможет поделать с этим горем, и ложится рядом на полутораспальной кровати, начиная гладить по спине, надавливая под лопатками и ведя пальцы зигзагами по позвоночнику. —Сможешь мне сказать, что тебя так расстраивает? Я искренне не понимаю, но хочу помочь... А в ответ, естественно, тишина, поток бесконечных шмыгов, попытки не провалиться окончательно в этот позор и желание прижаться к такому тёплому Антону. В палате очень сильно продувает окна. У него синие руки и такого же цвета губы от холода. —Тебе больно? Маленький хвостик длинной чёрной косички с помощью Антона касается виска Арсения. И, о чудо, тот отвечает хотя бы кивком. Да, немного, да, едва можно разобрать, но это уже победа, раз сам Арсений Попов решил показать хоть что-то, буквально заставив себя выйти из потока бесконечной апатии и отрицания всего живого. В мире есть тысячи хороших людей, искренне радующихся любым мелочам и желающих помочь. Только среди них Арсению места нет. —Хочешь есть? Это не победа, это целый гран-при. Вместо профессиональной тишины в ответ Арсений отрицательно мотает головой, что моментально вызывает у Антона улыбку: он понял схему и осталось придерживаться той, чтоб достичь успеха. —Тебя расстраивает что-то после... Так, неправильно спросил... Тебе неприятно смотреть на себя? Было бы странно, если б всё прошло так гладко. Вместо хоть какого-то жеста единственным ответом Арсения служит лишь то, что он начал не просто шмыгать, а скулить, что даёт Шастуну соответствующую почву для размышлений: попадание верное, осталось лишь в нужное русло свернуть. Но тут брови Антона выгибаются домиком, он теряется и абсолютно не знает что делать в подобных ситуациях. Очевидно, надо чем-то помочь, только чем и как — в голову не приходит, особенно тогда, когда люди, подобные Арсению, мыслят слишком нестандартно. —И ты боишься, что тебя кто-то осудит за твой внешний вид, подумает про уродство или ещё что-то, поэтому ты прячешься в капюшоне? Кивает. У Антона невольно открывается рот от ахуя. Он не перестаёт водить ладонью по спине, прилагая как можно больше усилий, чтоб в данном случае сделать хотя бы приятно, но абсолютно растерян и не знает как действовать дальше. —Я пофифаю, фо нихому неф дела до меа, фо... Я мезок фам фебе. Я фифком фалкий и нифтофный для эфово фсево, —зелёные глаза округляются во всю ширь, он задерживает дыхание на несколько секунд. С трудом, но эти потуги в человеческую речь удаётся разобрать. Антон хмурится, пытаясь понять что к чему, пока всего несколько слов вынуждают работать его извилины. —Знаешь, я раньше был таким же, как и ты. У меня многое не получалось, я постоянно косячил и разочаровывался в себе, но потом, благодаря моим знаниям и навыкам, мне предложили золотой билет. И я успешно им воспользовался, —едва заметно улыбается Антон, водя кончиком чёрной косички по виску и части лба, что виднеется под капюшоном. —Я сразу понял, что ты особо себя не ценишь, раз так легко согласился из-за денег на мою авантюру. Но... Ты странный. Странно ненавидеть себя, но при этом пытаться помочь другим... —Я веюфий. Фытаюс зафадить гехи. —Верующий? —Уфу. —А, бля. Сразу не сообразил, у тебя же крестик. Всё равно ты продолжаешь быть странным. В наше время от веры не осталось и следа. Но я знаю, что ты ходишь на какие-то кружки анонимных старообрядцев, чтоб... Не знаю что бы что. Можно будет с тобой как-нибудь сходить? —глазки невольно загораются, на лице появляется едва заметная улыбка. Он тычет кончиком косички Арсению в ухо, явно забавляясь со своей попытки скоротать время. —Уфу. Веа фомогает. Она фаёт нафесту. —На что ты надеешься? Ну, например, на что надеялся в последний раз? —На фо, шо не азафуую фебя. —Себя или меня? —Фебя. Фы. —А тебе с этого какая выгода? —с лёгкими нотками сомнения спрашивает Антон, подключая вторую руку и от скуки начиная наматывать на палец косичку в попытках завить ту. Он так рад тому, что смог хоть немного растрясти лежащее на койке тело, что вот-вот выпрыгнет из штанов, но старается сдерживать себя изо всех сил. —Посто не хотефос азочаовывать. Я был увеен, фто ты жёшь от меа иеальново везутата и пивожил фсе фои уфилия. Но в момене пвощитася. —Но ты и сделал всё идеально. Победа-то в итоге у нас. —Та, но феной моей февюсти и уки. А фоило посто пофитать твои соофения, в кофоых ты фсё пофобно овъяснил, но я опять закылся. —А что с рукой? —переключается Антон, переставая баловаться с косичками и садясь на постель. Он аккуратно задирает правый рукав, хмурится, ведь не находит ничего, кроме длинной поверхностной царапины, и также аккуратно задирает левый рукав, открывая рот. —Ебаный рот... Удивительно, но Арсений смеётся: прямо как кудахчущая курочка, явно довольный собой. Он даже отрывает лицо от подушки и хитрыми глазами смотрит на Антона, мол, «не ожидал? а надо быть всегда на шаг впереди, прямо как я». —Фот и я по то ве. Ифено поэфофу и не хову вофвафаться фомой. Угаца буут. Антон смотрит на него также, как Арсений смотрел до этого: пусто, устало, устрашающе. Он пробегается своими длинными пальцами по металлу протеза, словно у него волшебные руки и вот-вот всё срастётся, но дырка в конструкции как была, так и осталась. А ведь они с Димой даже не заметили её. А ведь он трясся за Арсения, потерявшего сознание так, будто тот вот-вот на тот свет отойдёт и больше никогда не проснётся. Они вдвоём едва ли не с лупой осматривали Попова в отключке и не заметили бревно, что тычется им прям в ёбла. Какая же ирония. Как же ему становится противно от самого себя. —Почему ты сразу не сказал? —голос дрожит. Дрожат и руки, что резко похолодели. Вроде ничего серьёзного — всего лишь сквозная дырка в протезе, из-за чего шевелить рукой получается с трудом, но Арсений осознаёт размер проблемы и просто не хочет возвращаться туда, где опять будет стоять ор, от которого даже спрятаться не получится — он слишком слаб сейчас, чтоб пытаться защититься. И сейчас, смотря на потерянного Антона, в животе начинает рождаться тот самый страх, который он испытывает всякий раз, как ссорится с ребятами: животный, плотоядный и сковывающий. Они оба в моменте понимают, что в руку отрикошетило чудом. Следующий раз будет в лоб, и через эту дырку Антон увидит уже не тоненькие проводки, а мозговые извилины и сосуды. В глазах сразу же темнеет. —Эфо не сеосно. Но есё я не ховел, фоб ты и за это певежиал. Я и так востаил побем. —Арсений, блять. Антон резко отпускает его руку и также резко поднимается на ноги. Хватается за голову, сжимая отросшие белые волосы, начинает наматывать круги по палате, при этом что-то шелестя губами. Подобное поведение пугает. У Антона явно что-то нехорошее со скоростью локомотива рождается в голове, и всё это нехорошее определённо связано с прошедшим боем, в котором он в очередной раз чуть не угробил человека. Паника, стыд и страх резко овладевают им, и становится понятно, что его уже нет здесь — сознанием он явно в другом месте и возвращаться планирует не скоро. Дверь палаты хлопает, Арсений остаётся один. Истина в том, что бояться абсолютно нечего. Всё самое страшное уже случилось, мы пришли сюда умереть. Приговор настолько окончателен и не подлежит обжалованию, что в ожидании его нам стоит жить самую яркую и счастливую жизнь, ценить моменты и создавать любовь. А иначе, зачем? Об этом говорилось на одной из лекций, а сейчас, когда сильный ветер бьёт по панорамным окнам палаты, за дверью кипит бурная жизнь, а в воздухе витает напряжение, которое спокойно можно резать ножом, Арсений тяжело выдыхает. Всё это явно делается не зря. Только с какой целью — понять не может. Он смотрит на дыру в протезе, пихает в неё два пальца. Усмехается тому, что они с лёгкостью проходят, но после поднимает голову вверх и прикрывает глаза. Надо, наверное, как-то объясниться, вспомнить что-то из курса инклюзивной грамотности и подобрать нужные слова. Как же жаль, что ком в горле с трудом позволяет дышать и Попов начинает нервничать буквально на ровном месте, пихая ноги в белые больничные тапочки, заботливо подставленные к кровати Антоном. Он набрался сил и уже даже встал для того, чтоб выдвинуться на поиски сошедшего с ума Шастуна, как тот вернулся в палату, будто ничего не было. —Так. Ладно. Потерпи до завтра, я что-нибудь придумаю, не велика потеря, —очевидно пытается успокоить, только вот кого и зачем? —Но чёрт, это же пиздец. О таком нужно сразу говорить. И если бы ты мне сразу сказал про челюсть, всё могло закончиться по-другому. Слышишь меня? —правая рука треплет короткие, почему-то мокрые волосы. Арсений слышит, но воспринимать эту ругань опять не хочет. Он молча опускает рукав толстовки до запястья, накрывается одеялом с головой и молчит. Знает, что надо было сказать, но так боялся, что за него будут переживать, что потерялся в потоке собственных мыслей. —Эй, ну ты чего? Я не ругаю же тебя. Не закрывайся опять, пожалуйста... —одеяльный ком не издаёт ни звука. Кажется, они вернулись к тому, с чего начинали, и Антон матерится беззвучно, тяжело выдыхая. —Всё, хорошо, молчу. Мы отработаем  с тобой ошибки, на игровые монетки купим улучшения для бота и ты станешь самым сильным игроком. Просто нужно немного приноровиться и потренироваться. Всё обязательно будет хорошо. И вот, он опять садится на кровать и опять гладит своей рукой по, кажется, бедру, в попытках успокоить, тем самым показывая, что всё хорошо. Плохого в целом не может не существовать. —Фоф кофентафоф... Он говоил, фто я не февый. Фто он ифел в виу? Антон поджимает губы, и Арсений даже выглядывает из своего одеяльного кокона, чтоб проверить, не остался ли он снова один. Не остался. —Это сложно... Не хочу тебя нагружать. —Не хошешь мефя нагужать или боишься, фто я союсь от павты? Так мы уже с тобой сифим в тонуфей лотке, нато селать фто-то. Я не смову сбежать, пока мы нафотимся поседи океана, —довольно оптимистично изрекает Попов, даже улыбаясь под одеялом — улыбка тут же сползает с лица от болезненных ощущений. —Ну... Их было трое, да. Двое умерли, один пропал без вести. У Арсения что-то больно сжимается внутри. Чувство, появившееся тогда, на арене после слов ведущего, настигает его вновь, и он хлопает своими красными глазами, чувствуя, что слюна вот-вот выкатится за пределы рта. —Да, они умерли от моих рук. Первый не справился с психологической нагрузкой и покончил с собой прямо на арене — оторвал провод в кабине, замотал его вокруг шеи и задушил себя. С тех пор организаторами и было введено правило полного контроля бойца создателем. До этого они были полностью предоставлены сами себе на арене. Второй же казался мне самым идеальным вариантом, но... у нас с ним не сложилось. Я не питал к нему ответной симпатии, как он ко мне, в плане... ну, думаю, ты понимаешь в каком плане... И тогда он вернулся туда, где я его и нашёл. Умер от передозировки, в кармане джинс оставив записку «во всём виноват ты». Не могу сказать, что он приходит ко мне в кошмарах и всё такое, но в тот момент мне было малость неловко... Глаза Арсения с каждым словом лишь открываются шире. Он пытается вспомнить как правильно дышать, ведь дыхание сбилось так, что голова начинала кружиться. И одна мысль о том, что со всем своим влиянием, со всеми своими связями и могуществом его могут так легко лишить жизни, не даёт ему покоя. Ему становится страшно. Страшнее, чем было на арене. Страшнее, чем когда он блевал в мусорку, пока Шастун расплачивался с ним за работу. Страшнее, чем когда он лишился руки. —Я неадекватный, да, знаю, но... мне не доставляет подобное удовольствия. Чьи-то смерти не радуют меня. Я наоборот топлю за мир во всём мире, яркую радугу и жаркое солнце, как бы иронично не звучало, и пот... —Игок не зафифён в каине. Я мофу умееть пямо на аене? —перебивает он своим резким озарением, едва ли не ослепившим своим рождением. —Э... —заминается Шастун. —Чисто теоретически — нет, стекло бронебойное, а потом можно и дополнительную защиту на него установить, но для этого нужно прокачиваться... Там же всякие плюшки с каждым уровнем открываются... —Неф. Я не по эфо. Я шуть не увил Овесю. —Ты просто нашёл её слабое место и вывел её бота из строя... —Она тофе чуфь не увила мея... —торопится Арсений, вдруг резко осознав всю опасность данной затеи. Да, именно сейчас, когда глаза наконец-то открылись от всего сказанного. —Нет, Арс, она бы не убила тебя, это невозможно... —Какой пофент смефности на аене? —опять перебивает он. —Нулевой, —зелёные хрусталики прокручиваются в глазах. Арсений видит это. —Не ви мне. Ты фнаешь павду. И ливо ты сефас говоишь как ефть, либо я залефаю в феть и нахожу то, шего не фолжен был нафти. Пухлые губы Антона поджимаются и он перестаёт гладить бедро Попова через одеяло. Опускает стыдливо глаза, видимо, оценивая правильность своих решений, нервно горбит плечи, но не смотрит на него — стыдно. Видимо понял, что его новый друг за словом в карман не полезет, раз аж выпрямился, наконец-то оторвал голову от подушки и опирается одной рукой на постель, смотря выжигающим взглядом. Стоит поднять глаза, и Антона уже не будет в этом мире. Но и если он соврёт, их общение с очень высокой долей вероятности закончится второй сломанной челюстью. —Раньше, когда это мероприятие только появилось, умирал каждый третий тупо от своих действий и незнания — то не пристегнётся и слетит с кресла, из-за чего проломит черепную коробку, то этим же ремнём безопасности задушит себя, то ещё что... —Антон, —резко осаждает Попов, не питая того же сострадания. —Сейчас умирает каждый шестой. Либо от киберпсихоза, либо от остановки сердца, либо от травм, несовместимых с жизнью... Рот Арсения невольно приоткрывается от шока, и Антон всё же смотрит, цепляясь глазами за резиночки во рту, что плотно удерживают всю конструкцию. —Я... Прости. Если ты не захочешь, после всего, что узнал, участвовать в этом — не участвуй. Только, пожалуйста, не отталкивай меня... Глаза не то, что из орбит выкатываются, они вместе с кукухой отлетают аж до ядра Земли. Он теряется, пытаясь понять верность хода своих мыслей, нервно бегает глазами по Шастуну и вдруг начинает чувствовать себя настолько некомфортно, что автоматически, чисто на рефлексах, медленно затягивает завязочки на толстовке, скрывая лицо так, что остаётся лишь круг над глазами и под носом. И Антон выдыхает рвано, тихо блякая. —Я схожу к Диме и договорюсь с ним о твоём домашнем лечении. Ещё раз прости.

***

Непонимание того, почему кто-то за него решает как ему будет лучше и диктует свои условия ложится тяжёлым снежным пластом на плечи. Он — жертва. Заложник обстоятельств. Скромный ученик перед набожной учительницей. Хрупкая девушка под влиятельным мужиком. Ржавчина на металле. Ничтожество. Поёбыш практически не отходит от него, каждый раз своей ручкой касаясь лба или обнимая за левую руку, которой Арсений не двигал с момента, как вернулся обратно. Словно таким образом не будет болеть и всё обязательно наладится. И Арсению чуждо это всё. Ему привычнее общество с насмешками, унижениями и вечными ссорами. И попытки Поёбыша банально напоить водой кажутся настолько странными, что он прячется под одеялом, под ним почему-то вечно начиная всхлипывать. Его комната закрыта на ключ изнутри уже как полторы недели, и открывается дверь лишь Поёбышем, что вечно снуёт туда-сюда. Больше не заходит никто — Арсений запретил, и мальчик тщательно за этим следит, начиная едва ли не орать при попытках троих ребёт, проживающей с ним на одной нежилплощади этот запрет нарушить, словно вот именно для кого-то из них есть исключение. А хрусталики в глазах ребёнка всё перекатываются и перекатываются. Он то и дело ползает рядом с Поповым, пытаясь разговорить его — то крестик трогает, то косички, то суёт пальцы в дырку в протезе, то вдруг выдавая как сильно хочет сходить с ним на сессию и снова посмотреть «на того дядю в белой одежде». «В следующий раз, зайчик». Его скулы заметно заточились, а рёбра стали выпирать сильнее, ведь всё это время Арсений не ел — сил не было, да и тратить деньги, переведённые Антоном, страшно: вдруг тот потребует вернуть из-за своего отката, а возвращать-то и нечего будет. И эта мысль угнетает. Идея того, что он самостоятельно загнал себя в эту ловушку, да ещё и синяков набил явно не с исходом полезного опыта, гложет настолько сильно, что банально дышать стыдно. Именно поэтому прячется. Именно поэтому не разговаривает ни с кем. Именно поэтому скалится на всех. Поёбыш берёт с покосившейся полки книжку с оранжевым корешком и чёрной обложкой. На обложке изображён розовый кусок мыла. Начинает читать вслух, с интонацией и соблюдением всех знаков препинания, искренне веря в то, что все его действия мало-помалу, но выведут Попова из паскудного состояния. Но когда Арсений вновь натягивает капюшон толстовки, когда накрывается одеялом и опять начинает шмыгать — глаза намокают уже у ребёнка, что хочет помочь, а получается лишь ухудшить. И ему самому становится противно от несправедливости этого мира, ведь он представляет себя лучиком солнца в тёмном мире — так назвал его Арсений. Он должен светить и зажигать других — так Арсений говорил. Он появился на свет, чтоб изменить этот мир в лучшую сторону — уверял Арсений. Арсений просто соврал, и от вранья человека, которому он всецело доверяет, но даже не знает что произошло за последнюю неделю и почему его новый опекун в подобном состоянии, хочется волосы на голове рвать. —Сюшик... Извини, что отвлекаю. Там поставка приехала, а в баре никого, я не справляюсь... Ирин нежный голос — крик о помощи. Попытка спасти. Стоны умирающих. Слёзы обнищавшей старушки перед смертью. Вдова перед алтарём в храме вооружённых сил. Мольба. Арсений впервые за это время отрывает голову от подушки и морщится от духоты, стоящей в комнате. Так хоть мог на кнопки вентиляций потыкать, чтоб свежий воздух циркулировал, а сейчас едва ли не икает от смрада кислятины и тяжести. Неужели Поёбышу нормально этим дышать? Или он именно от этого так часто покидает пределы комнаты — чтоб не задохнуться? Ватные пальцы цепляют толстовку на пять размеров больше его самого. Тёплые вязаные носки оказываются на ногах как и штаны. Ира улыбается своей ласковой улыбкой, явно довольная тем, что хоть как-то задействовала Арсения — того гляди и из своей депрессии выйдет, цветочки начнёт нюхать. —Там кеги по 50 литров приехали, я не знаю кто заказывал... Грузчик согласился только из фургона вытащить, а потом жопиться стал. Давай вместе затащим, а потом и чайку можно будет попить, да? —щебечет она. Такая яркая, светлая и замечательная, что голова вновь начинает кружиться. Перебирая ногами по лестнице из 36 ступеней, он чувствует себя Сизифом, толкающим камень — кажется, его страдания не закончатся никогда и он совсем скоро скончается прямо на этих ступеньках. Поёбыш держит Иру за руку, они источают слишком много хорошего на один квадратный метр. Арсений Иру не слушает. Что за резкий культ к доброте? Где доёбы к внешнему виду? Где оставленные горы грязной посуды после завтрака? Где разборки из-за разбросанных носков и не выкинутого мусора? Почему сейчас, когда у него с каждой секундой отмирает одна нервная клетка и дофамин выветривается из организма со скоростью света, его вдруг начали жалеть и тянуться? Что он такого сделал? Не слушая Иру, уверенный в своей правоте и мощи, он перетаскивает кеги в одиночку, ведь мать всю жизнь говорила, что женщинам не положено тяжести таскать. И отец на своём опыте показывал как надо любить — со всей нежностью и заботой, с благодарностью и пониманием. От мимолётного воспоминания резко начинает колоть в груди. Попов замирает с кегой в руках, почти дотащив ту до их тайной комнаты, в которой персонал раскуривает траву и трахает пьяных блядей, и пальцы вдруг рефлекторно разжимаются. Зрачки сужаются. Сердце начинает биться чаще. Резкий крик режет по ушам. Круглыми глазами смотря вперёд, слыша металлический лязг, выжигающий мозг, Арсений вдруг просыпается, замирая, словно фриц в окопе. —Арс... Твоя рука... Голос Иры дрожит слишком сильно. Они с Поёбышем стоят на месте и лишь смотрят удивлённо. Настолько, что на лицах читается страх, а в глазах паника. —Котик, давай я Паше позвоню? —мягкий голос начинает дрожать. —Давай к врачу хорошему тебя запишем? —ореховые глаза начинают блестеть, в уголках скапливается влага. —Я лично буду с тобой по больницам бегать, только... —Всё в порядке, —резко уверяет Арсений, меняясь в лице. А Ира сгибается пополам, обнимая себя за колени, начиная плакать так горько, будто при ней его разодрала стая волков на мелкие кусочки. Причины её слёз он не понимает. Как не понимает и шока Поёбыша от происходящего, от плеч которого в прямом смысле начинает идти пар. Арсений бегает по ним счастливым взглядом, будто его накачали увеселительными веществами, не чувствуя ни страха, ни паники, ни сомнения. У его ног лежит кега, которую он нёс. Его штаны забрызганы пивом. В нос бьёт запах забродивших дрожжей. Поёбыш открывает рот в немом крике, но закрывает ушки, начав отрицательно мотать головой и плакать. Арсений медленно оттаивает, моргает пару раз и резко смотрит вниз: на полу лежит та самая кега, а рядом с ней предплечье, что до этого буквально секунду назад крепко держалось на шарнире в основе протеза. Своим желанием помочь он уничтожил долгую и кропотливую работу Паши. Слова встают в горле единым комом и мешают дышать. Жестокая реальность ломает его рёбра. —Я... Я исправлю... Потом Он восстанет и воздаст им, и дяние их на голову возвратит. —Только не говори ему, пожалуйста... —скулит Арсений. Взгляд застилает пеленой слёз, воздуха становится слишком мало. Но кающимся Он давал обращение и ободрял ослабевавших в терпении. Собственная ничтожность убивает. Обратись к Господу и оставь грехи; молись пред Ним и уменьши твои преткновения. —Котик, что с тобой? —дрожащим голосом шепчет Ира, крепко держа Поёбыша за руку. Он прячется за её спиной, выглядывает с опаской и, очевидно, боится такого Арсения. Возвратись ко Всевышнему, и отвратись от неправды, и сильно возненавидь мерзость. —Немного устал. Выгорел, можно сказать, —нервно хихикает, а самому нихуя не смешно. —Скоро пройдёт, я уверен. Уже почти прошло. Щас я занесу и пойдём чай пить, да? Ты чего так испугалась? Хочется вскрыть крышку этой кеги и залпом опустошить все 50 литров, лишь бы не чувствовать позора на собственной шкуре. Он волочит кегу одной рукой по полу, ощущая напряжение, которое можно спокойно резать ножом. —Ты же знаешь, что о том, что тебя беспокоит, можно поговорить. Почему тогда ты не разговариваешь с нами? Я понимаю, что мы часто ссоримся по пустякам и во многом не сходимся во мнениях, но поддержать тебя всегда сможем. Даже если ты полностью разочаровался в жизни. Арсений сглатывает вязкую слюну. Оборачивается на Иру, стоящую перед ним на четвереньках в слезах, смотря со всей мольбой в её орехового цвета глаза, словно за ними действительно может скрываться что-то помимо слепой веры в лучшее. —Разговоры не всегда помогают. Иногда они лишь усугубляют ситуацию. Я не хочу разговаривать, потому что в последний раз своими словами всё уничтожил, —абсолютно спокойно говорит он, смотря на заплаканную девушку. —Я понимаю, что ты хочешь помочь мне. Только я не хочу помогать себе. Я не заслуживаю всего того, что делается для меня, и ты прекрасно об этом знаешь. Они дёргаются втроём. Ира с Арсением от страха, Поёбыш — от короткого замыкания. Мальчик падает на пол, начинает биться в конвульсиях, при этом пестря искрами, как бенгальский огонёк, пока не замрёт совсем. И Ира с Арсением круглыми глазами смотрят на перекошенное лицо мальчика, понимая, что человеческим в нём были лишь облик и встроенная функция контроля температуры собственного тела.