4419

Белый день — прекрасный повод для влюблённых узнать о взаимной симпатии. Не нужно ходить вокруг да около, придумывать причины, чтобы спросить и, наконец, успокоиться. Просто подкладываешь шоколад и наблюдаешь. Можно, конечно, упаковать его с запиской — тогда будет наверняка. Вариантов уйма: выбирай под свою ситуацию и пробуй. Куда сложнее тем, кто в «каноны» Белого дня не вписывается. Суть Белого дня — в самодельном шоколаде. Парни дарят девушкам белый, девушки — парням чёрный. На карманные деньги покупаешь продукты, смешиваешь, варишь, заливаешь в форму и, дав остыть, красиво упаковываешь. Готово. Вкусное признание, сделанное своими руками. Впечатлит и парня, и девушку. Главное, чтобы в этом уравнении, кроме шоколада, были ещё и парень с девушкой. У Сынмина это уравнение не складывается, как бы он ни игрался со слагаемыми. Есть шоколад, есть парень… и есть ещё один парень. Здесь всё и рушится. Для такой ситуации вариант не припасли, потому что правила просты только в классической вариации. Стоит разрушить устоявшиеся каноны — и они перестают работать, перестают поддаваться логике. Цвет шоколада зависит от того, кто дарит, или от того, кому дарят? С одной стороны, разницы это совершенно не имеет, но с другой… имеет, и ещё как. Подаришь чёрный шоколад — и подозрения поползут на всех девчонок класса, кроме, очевидно, тебя самого. Подаришь белый — подумают, что ошиблись партой, шкафчиком, рюкзаком… Ошиблись. Тогда стоило бы подложить шоколад с запиской, но что, если эти чувства окажутся невзаимными? На кону не просто отказ, а репутация в школе. У Сынмина репутация тихони-наблюдателя: учится ни хорошо, ни плохо; с одноклассниками ни конфликтует, ни поддерживает близкого общения; учителя его ни любят, ни ненавидят; ходит в музыкалку и занимается бейсболом в школьной сборной. Репутация Сынмина ни хорошая, ни плохая — она, в прямом смысле слова, никакая. И лучше бы ей оставаться такой ещё годик, пока он не закончит старшую школу. Прозвище «петух» и проблемы со старшеклассниками ему ни к чему. А Чонин со старшеклассниками общается, и очень близко. Хёнджин, Джисон и Чан — компашка, откровенно говоря, странная. Хёнджин — влажная мечта всех девчонок, да и некоторых парней, наверное, тоже; учится кое-как, играет в футбол за сборную школы и гоняет после занятий на скейте. Джисон — человек, на которого посмотришь и тут же забудешь, настолько он непримечательный; в руке всегда один и тот же тринадцатый том «Наруто», а на плече чехол с акустической гитарой. Чан — баскетболист с лучшими оценками, общается со всеми параллелями и, по слухам, пишет рэп. И в центре этой странной компании — Чонин: весёлый, общительный, с хорошими оценками и репутацией. Его любят учителя, любят одноклассники… и любит Сынмин. Внешность у Чонина ничем не выделяющаяся. Обычный парень с обычным телом и лицом. Но что-то в нём определённо притягивало, цепляло, и Сынмин долгое время не мог сообразить, что именно. Как и не мог вспомнить момент, когда Чонин приковал его внимание к себе. Сначала он поймал себя на мысли, что у Чонина приятный тембр голоса: не писклявый и не грубый, усреднённый, таким бы в хоре петь. Потом Сынмин перестал замечать брекеты, которыми Чонин светил, улыбаясь — взгляд цеплялся за ямочки в уголках губ и глаза, становящиеся лисьими. Ну, а потом он очнулся тринадцатого марта с пакетом из супермаркета в руках. В отличие от Чонина, Сынмин не мог похвастаться кучей друзей в окружении. В его окружении лишь бейсболисты, занятые рассматриванием своих бицепсов, и странные типы из музыкалки: гений сольфеджио, пофигист-барабанщик и девочка с флейтой, которую ненавидит её же группа. И Минхо. Как он подружился с Минхо, Сынмин тоже не помнит. Минхо подобрал его то ли на детской площадке, то ли в парке. Они просто склеились, как два пельмешка, и шли рука об руку уже несколько лет; бросали презервативы с водой на прохожих, кидали друг другу странные рилсы и обсуждали любовные дела под банку газировки или горячего пива. Такая у них дружба. Поэтому, выйдя из супермаркета с пакетом, ноги понесли Сынмина к порогу квартиры Минхо. — Ага, — говорит Минхо под конец его монолога и отпивает из банки. В комнате гремит музыка, из кухни шумит кастрюлями его мама, а на кровати дремлет Дори — идиллия, можно составлять Наполеоновские планы. — Делай белый шоколад и пиши записку, но не указывай своего имени. — Почему так? — Сынмин крадёт глоток газировки, пока Минхо косо поглядывает на банку в его руке. — Белый шоколад, чтобы у твоих родителей и одноклассников не было лишних вопросов. Записка без имени, потому что если твои чувства взаимны, то по стилю Чонин наверняка поймёт, что это ты. Если невзаимны, то никто так и не узнает, что шоколад и записка от тебя. Всё просто. — А если над Чонином будут смеяться? — Ты о чём? — Парням же не дарят белый шоколад, над ним могут… — А это не твои проблемы, — улыбается Минхо и отбирает банку, жадно глотая из неё; вытирает губы и долго-долго смотрит на пакет с продуктами, будто обдумывая что-то серьёзное. Говорит совершенно несерьёзное: — Не выкрутится — значит, не нужен ты ему. Какую-то логику в его словах Сынмин всё же находит. Минхо в любовных делах мастер. Его мастерство, конечно, субъективно, но и субъективность может быть объективной, поэтому Сынмин решает не морочить себе голову и, придя домой, готовит по его совету белый шоколад с фисташками. Их он предварительно крошит, чтобы Чонин не поломал брекеты. А какао-порошок, купленный как бы на всякий случай, остаётся лежать в пакете. День у Сынмина идёт наперекосяк с самого утра, когда он просыпается позднее будильника. Времени остаётся ровно ни на что, поэтому, выбирая между «опоздать» и «впихнуть шоколад в целлофановый пакет», Сынмин, конечно, выбирает второе. Со своего стола он успевает прихватить лишь ленточку; записка остаётся лежать в глубинах выдвижного ящика. План Минхо рвётся, как презервативы с водой на головах прохожих. У Сынмина ощущение, будто ему на голову тоже скинули презерватив, вот только тот не порвался, а повис водяным пузырём. Сынмин совершенно ничего не соображает, пока едет в автобусе. Записки нет, упаковки нет, времени на придумывание нового плана тоже нет. Минхо, наверное, ещё спит — ему, в отличие от Сынмина, до своей школы упасть-подняться. Ситуация лучше некуда. Уже в школе Сынмин решает, что будет импровизировать. Напишет на обгрызанном листочке записку, оставит на столе шоколад, пока никто не видит, а дальше как пойдёт. Но в классе сидит привычная компашка, а Чонин, держа в руках упаковку с белым шоколадом, воодушевлённо рассказывает о некой Сохён. Девочек в их классе и параллелях с таким именем нет, но Чонин ходит в художку и кружок по гончарству — Сохён может быть девочкой оттуда. Чонин будто бы и не обращает внимания, когда Сынмин проходит мимо и садится за свою парту — в третьем ряду у окна. Сынмин даже не пытается разглядеть шоколад в руках Чонина. Ему достаточно одного факта: белый, значит, для девчонки. Значит, Сохён. И неважно, кто она такая, неважно, когда она появилась в его жизни, важно лишь одно — он для неё. Листочек, на котором он собирался наспех нацарапать записку, так и остаётся чистым. Белым. Как шоколад, который так и останется лежать в его сумке. План рвётся окончательно, но не так, как Сынмин ожидал. Он даже не успел его исполнить. Или, может, именно поэтому? Может, стоило поспешить? Может, стоило рискнуть? Но вместо риска — сжатые в кулаке пальцы и чувство, которое хочется запить чем-то сладким, а лучше — чем-то покрепче. У Минхо наверняка найдется лишняя банка горячего пива. День проходит, как в тумане. На каждой перемене в класс забегает странное трио; Хёнджин жалуется на то, что не знает, что ему делать со всем шоколадом, Джисон теребит потрёпанный корешок тринадцатого тома «Наруто», а Чонин без умолку трещит о своей Сохён, пока Чан улыбается и поддакивает. Расстроенный, уставший, Сынмин выходит со школы и под какую-то попсу из наушников доходит до остановки. Нужный автобус уезжает прямо перед носом, не хватает только дождя и луж, чтобы Сынмина облило смесью грязи и неразделённых чувств. Спустя долгие двадцать минут подъезжает другой автобус, и Сынмин быстро забегает внутрь, занимая свободное место у окна. А следом за ним влетает запыхавшийся Чонин и садится рядом — остальные места заняты. — Еле успел, — выдыхает он и поправляет чёлку. — Хёнджин голову задурил, а я на время смотрю и понимаю, что могу на гончарство опоздать. Пришлось бежать. — Везёт, — отзывается Сынмин, уставившись в стекло — на Чонина лучше не смотреть, болеть будет только сильнее. Но, ради приличия, решает спрятать наушники и послушать беззаботный лепет. Логики в этом, конечно, ноль, но Сынмин себя к логикам тоже никогда не относил. Он открывает сумку и ощущает в этот момент пристальный взгляд Чонина на себе. — Что? — не выдерживает Сынмин, застёгивая сумку. — А для кого шоколад, если не секрет? — Для девочки одной, ты её не знаешь, — врёт Сынмин, стараясь не смотреть на Чонина, но всего лишь стараясь — взгляд невольно скользит по его немного удивлённому лицу. — Ну, что такое? — Да, ничего, — Чонин неловко чешет затылок и откидывается на спинку сиденья, прижимая к груди рюкзак. — У тебя тоже день не задался, да? — Типа того. А что с твоей Сохён уже случилось? — Откуда ты о ней знаешь? — Так ты же на весь класс о ней рассказывал, — смеётся Сынмин. Горько смеётся — шоколад Чонина предназначался другому человеку, даже если этот человек не ответит ему взаимностью. — Наш общий с Сохён друг написал мне, что она подарила свой шоколад другому. В общем, я зря старался, — Чонин смеётся, разглядывая свои руки, а затем расстёгивает рюкзак и достаёт из него шоколад. Он упакован красиво, аккуратно, в целлофан, разукрашенный вручную. Там всякая мелочевка, вроде кактусов, сердечек и смайликов из KakaoTalk, и всё же в сто раз лучше, чем целлофановый пакет с косой ленточкой. — Хочешь? Я его есть всё равно не смогу, для Сохён готовил как-никак. Сынмин каменеет, смотря на красивую упаковку, и хочет смеяться от грусти. Какой же сюр: парень, который ему нравится, отдаёт свой шоколад, потому что его не примет первоначальный получатель. Сынмин даже думает отказаться, но, смотря на чуть грустное лицо Чонина, решает не расстраивать его ещё больше. Старался ведь. — Тогда и ты мой возьми, — и, достав из сумки целлофановый пакет с ленточкой, протягивает его Чонину. Самый настоящий сюр. У него в руках шоколад от любимого человека, а у его любимого человека — его шоколад. Чонин развязывает ленточку, ломает плитку и кладёт первый квадратик в рот. Рассасывает, жуёт фисташки, а затем говорит то, от чего сердце Сынмина начинает болезненно тянуть: — Офигеть, это самый вкусный шоколад в моей жизни! — Значит, ты не ел хорошего шоколада, — с усмешкой говорит Сынмин. До остановки они молчат, жуя шоколад друг друга, и смотрят себе в ноги, не проронив больше ни звука. А оказавшись у Минхо дома, Сынмин рассказывает ему всю историю от начала и до конца, пока гремит музыка, шумят кастрюли и мурлыкает на кровати Дори. — М-да, дерьмовая ситуация. — Ты понимаешь, насколько это тупо? Я отдал ему шоколад, потому что у него не получилось отдать свой шоколад Сохён! Откуда эта Сохён вообще взялась? Я о ней сегодня впервые услышал, — Сынмин отпивает из банки горячее пиво и морщится. У Минхо несколько банок, которые он прячет под кроватью специально для таких случаев, поэтому ни о каком охлаждении и речи не шло. — Сложно быть геем. — Сложно быть геем и любить натурала. — Вот тебе новый план: посмотри лакорн и переключи своё внимание с Чонина на красивых тайских актеров. План звучит надёжно, но идёт наперекосяк уже через два дня. Сынмин начинает потихоньку сомневаться насчёт Минхо. Он, конечно, не «любитель», но и не «мастер спорта» больше — «юниор» ему теперь в самый раз. Сынмин садится в автобус, занимает свободное место у окна и льнёт виском к стеклу, когда внутрь влетает Чонин и плюхается на сиденье рядом. — Ты всегда ездил этим автобусом? — беззлобно спрашивает Сынмин, вынимая наушники и пряча их в сумке. Обида в нём всё ещё есть, но уже не такая сильная. Чонин, по крайней мере, чувствует его боль на себе, потому что сам оказался отвергнутым. Они на одной ступеньке. — Не всегда, но очень часто. А что? Я тебя раздражаю? Ты только скажи, и я к тебе больше ни-ког-да не сяду, — Чонин вытягивает перед ним обе руки, будто бы омывая их, и Сынмин впадает в секундный ступор. По-хорошему — по логике — чтобы переключиться с Чонина на красивых тайских актёров, нужно не видеть перед собой никого, кроме красивых тайских актёров. Но Сынмин не логик и никогда себя к ним не относил, поэтому, поддавшись банальному «он как котёнок, мне его жалко», говорит: — Не раздражаешь. Я просто спросил. — Это хорошо, — Чонин улыбается, и в уголках его губ появляются ямочки. Он сейчас красивый настолько, что режет своим видом по сетчатке. Хоть бы не осталось шрамов, потом никак не отделаешься. — После Белого дня мне показалось, что у нас на самом деле много общего. — «Много»? Это ты о чём? — Наши чувства не приняли, и мы не смогли отдать шоколад тем людям, которые нам нравятся. «Ты, может, и не смог, а я отдал. Только от этого ничего не меняется», — думает Сынмин, но вслух произносит: — Чтобы сказать «много общего», нужно иметь… Ну, не знаю, схожие интересы в музыке или кино. Не находишь? Чонин делает вид, будто задумался. — Хм, действительно. Хорошо, кто твой любимый исполнитель? — Лана Дель Рэй, — без заминки отвечает Сынмин. — И у меня тоже! А какая твоя любимая песня? — In my feelings. — И моя тоже! Видишь, у нас действительно намного больше общего, чем тебе кажется. Это повод начать общаться чуть ближе. Чонин понемногу вытягивает из него слова, ищет тему для разговора, и она в конце концов находится. Выясняется, что они оба не в восторге от последнего фита Ланы, так как в нём много автотюна; выясняется, что оба были в шоке от новости, что Лана вышла замуж, а Чонин вообще думал, что она не по парням. Тут их мнение всё же расходится: Сынмин всегда знал обратное, что было для него понятным по общему настроению всех песен. А через несколько остановок Чонин умчался на гончарство, оставив Сынмина наедине с мыслями о произошедшем. Эта ситуация повторяется ещё несколько раз. В определённые дни недели, когда Чонин сразу после школы едет на гончарство. Они разговаривают о музыке, о фильмах, которые понравились и которые хотелось бы посмотреть. Чонин рассказывает истории про однокашников, рассказывает о любовных интригах Хёнджина, рассказывает, а Сынмин просто слушает его приятный голос и сильнее вязнет в осознании, что попал в настоящую фрэндзону. Но, не себе во благо, делится историями в ответ. Все они в основном о школьной сборной бейсболистов, о странных типах из музыкалки и о Минхо, про любовные похождения которого стоило бы написать отдельный роман. Чонина его унылые рассказы веселят, смешат иногда. К слову о Минхо, Сынмин вываливает ему тонны текста в личных сообщениях после каждой такой поездки, но тот лишь разводит руками, окончательно опуская свой уровень экспертности до «любителя». Так проходит март. К началу апреля Чонин начинает разговаривать с Сынмином и в школе, пытаясь внедрить в свою странную компашку. Это на их общение особо никак не влияет, просто теперь Сынмин вынужден выслушивать истории о любовных похождениях ещё и от Хёнджина. Чан в его присутствии почти не разговаривает, лишь изредка позволяет себе отпустить несколько удачных словечек и постоянно поглядывает в его сторону. Джисон вообще никак не отсвечивает. Сынмин так бы и не замечал его присутствия, если бы Джисон бесконечно не теребил корешок тринадцатого тома «Наруто» и не врезался в дверной проём гитарой. В один день Чонин зовёт посмотреть футбольный матч школьной сборной. Хёнджин о матче ничего не говорит, хотя трепло ещё то, но Сынмина это не смущает. Он соглашается и, выпросив у отца разрешение на прогул музыкалки, идёт после занятий смотреть матч. Ему, конечно, ничего особо не понятно: бегают по полю потные тела, пинают потрёпанный мяч, падают, кричат, плачут, машут руками и топают от злости ножками. Зато рядом сидит Чонин, который без умолку трещит об игре, пытаясь объяснить хоть что-то, и просто обжигает душу своим присутствием. Сынмин не до конца соображает, хорошо ему от этого или плохо, но рядом Чонин — и это главное. Коротко поздравив команду Хёнджина с победой, они идут после матча в сторону остановки. Молчат и, вставив по наушнику, слушают подборку песен Ланы Дель Рэй. Вдруг Чонин делает музыку тише и, чуть помедлив, задаёт не существовавшему разговору новый вектор: — А что это за девочка, которой ты хотел отдать свой шоколад? Сынмин холодеет, каменеет, тупеет, потому что о своей лжи давно забыл, не думая, что когда-либо вернётся к ней. — Прости, если странный вопрос, просто ты ничего о ней не рассказывал. Я почему-то вспомнил об этом и стало как-то странно. — Странно? — переспрашивает Сынмин, пытаясь зацепиться хотя бы за это слово, пока его мозг придумывает описание и имя несуществующей девочки. — Странно, что ты так легко сдался. Я подумал, может, ты хочешь это обсудить. Я бы помог чем-нибудь… — Да нет, что было, то было, меня это не особо волнует. Ты, кстати, тоже о Сохён ничего не рассказывал. То, что она отдала свой шоколад другому, оказалось правдой? Чонин долго молчит, будто бы и не услышав его вопрос. Сначала Сынмин боится, что, возможно, задел по больному, но затем успокаивается — разговором о Белом дне Чонин первый задел его. Он думает над тем, как начать новый разговор или как невзначай попросить, чтобы Чонин сделал музыку погромче, но план, так и не сформировавшись в голове, не успевает осуществиться. — Тот шоколад был не для Сохён, — чуть неуверенно начинает Чонин, глядя в землю. — В смысле? — Сынмин чуть хмурится, будто не расслышал. — Не было никакой Сохён, я её выдумал. — Типа чтобы перед старшеклассниками похвастаться? — Да нет же! Этот шоколад был для тебя, — Чонин вынимает наушник, останавливается посреди тротуара и разворачивается к Сынмину, но не смотрит на него, продолжая буравить взглядом носки кроссовок. — Подожди, — Сынмин замирает в полуметре от него и вынимает наушник, сжимая его в кулаке. Сынмин не сразу осознаёт смысл сказанного. Мысль о том, что Чонин приготовил шоколад для него, кажется настолько абсурдной, что он даже не пытается её примерить на себя. Он просто смотрит на Чонина, ожидая, что тот рассмеётся и скажет, что это шутка, или хотя бы начнёт оправдываться, выкручиваясь и сводя всё к шутке. Но Чонин молчит. Стоит перед ним, разглядывает носки кроссовок и не двигается. Сынмин чувствует, как что-то странное, тяжёлое накатывает на него, напоминая волнение перед важным экзаменом или матчем по бейсболу. Ладонь, сжимающая наушник, внезапно вспотела, и он разжимает пальцы, не зная, куда его деть. Для него? Он перечитывает слова в голове, как будто они написаны в учебнике по математике, но формула не сходится. Слагаемые в уравнении не сходятся, хотя вообще нет никакой разницы, где они стоят. — Я сейчас ничего не понимаю, — удивлённо смеётся Чонин, отрывая, наконец, от кроссовок взгляд. — Давай по порядку. Никакой Сохён не существует, а тот шоколад был изначально для меня, верно? — Верно. Сохён — это твоё кодовое имя. — Я тут даже не знаю, что спросить, — Сынмин нервно смеётся, уперев руки в бока. — Хорошо, допустим. Тогда почему ты не отдал мне шоколад? Ну, точнее, отдал, но под предлогом, что у тебя не вышло отдать его Сохён. Не суть. — Я увидел у тебя в сумке белый шоколад и спросил, для кого он. Ты буркнул, что для некой «Ты-Её-Не-Знаешь». Забыл, что ли? — Не-ет, не забыл… — Сынмин смотрит Чонину в глаза, долго-долго хлопает ресницами, пока осознание наконец не догоняет его. — Это получается, что… Господи, да я полный идиот! Ты не отдал, ну, точнее отдал, но под предлогом… Короче, — Сынмин вытягивает перед собой руку, пытаясь хоть как-то притормозить и собраться. — Ты не признался, потому что я сказал, что мой шоколад для девочки. А я так сказал, потому что услышал твой разговор о «Сохён» и решил, что у меня с тобой нет шансов. Верно? — Да, верно, — соглашается Чонин. В воздухе виснет молчание — слишком большая концентрация на один квадратный метр. Они оба не выдерживают спустя полминуты, срываясь на смех. — Так что же это получается, мы отдали друг другу шоколад, думая, что он предназначался не нам? — вопрос, конечно, риторический, потому что и без него понятно, что это так. Чонин продолжает смеяться, но смех у него какой-то нервный, выдохшийся — будто бы он потратил все силы на то, чтобы просто сказать правду, а теперь не знает, что делать дальше. Сынмин тоже смеётся, но его разум всё ещё отчаянно пытается справиться с этой информацией. — Ну и дураки же мы, — выдыхает он, качая головой. — Ну да, — соглашается Чонин. На миг они снова замолкают, но теперь это молчание другое — не неловкое, не наполненное тяжестью ожидания, а какое-то лёгкое, тихое, как воздух в прохладный весенний вечер. Сынмин первый делает шаг вперёд, преодолевая крошечное расстояние между ними. Он смотрит на Чонина, внимательно, будто бы видит его новую версию. Ощущение такое странное, как будто в мире что-то с грохотом перевернулось, но не оставило следа. — Если бы ты тогда отдал мне шоколад без этих выкрутасов, — говорит Чонин, криво усмехаясь, — то, возможно, мы бы уже давно не тратили время. — А если бы ты тогда не соврал про свою мифическую девушку, — парирует Сынмин, тоже усмехаясь, — то, возможно, я бы нашёл в себе силы признаться. Чонин закатывает глаза. — Что ты хочешь этим сказать? — Что давай больше не будем тратить времени. Сынмин вздыхает и мягко, несмело берёт Чонина за запястье, не позволяя себе большего. Он чувствует его тёплую ладонь, пробегающие по коже мурашки, но сердце наконец успокаивается, возвращаясь в свой привычный ритм. — Серьёзно? — Серьёзно, — отвечает Сынмин. Он смотрит на Чонина ещё секунду, прежде чем просто решиться. Рукой скользит чуть дальше, к пальцам, и бесцеремонно просовывает между ними свои, дожидаясь, пока сожмут. — Ладно, — Чонин улыбается, оправдывая ожидания. Уравнение наконец складывается, давая верный результат. И, кажется, первый из всех планов Минхо не лопнул, а как презерватив с водой повис на голове пузырём.