"И можно было закрыть глаза.."

«Sleep on, dear little child

Day is young

Close your eyes…»

"Dove" by antihoney

Ее, до странности маленькая рука

аккуратно поглаживала светло-золотистые, будто сотканные из солнца, волосы. Нежно и бережно. Даже не касаясь смугленькой бархатной кожи. Пальцы мягко перебирали уже порой отросшие шелковистые прядки. Она что-то напевала себе под нос, но настолько тихо, что до слуха доносилась только отдаленная неритмичная мелодия. Будто кто-то посторонний, оказавшийся в комнате, играл на расстроенной скрипке. Но слишком привычно, чтоб поёжиться перед этим, будоражущим в ужасе кожу, образом. Было уютно и спокойно. Даже вроде лучше, чем обычный ежедневный трёхчасовой сон. Спокойнее. Ближе. Особенно когда поджать колени к груди, и почувствовать другую ладонь на спине. Она поглаживает вверх и вниз, так убаюкивающе и нежно. И кажется, будто шлет тепло по всему маленькому телу. Даже не надо накрывать его пуховым, толстым одеялком. Ладонь, иногда останавливаясь, поглаживала по спине, через ткань легкой рубашки, большим пальцем. Иногда чуть надавливая, но совсем не сильно. Наоборот — почти невесомо. Потом пересчитывает, слегка щекотно, тонкими, длинными и холодными пальцами позвоночки. Конечно, этот жест мог бы показаться слишком инородным и стужащим кровь в жилах, вызывающий неосознанные рвотные позывы, если бы не накатившая внезапно сонливость. Так спокойно, что невозможно лежать с открытыми глазами; обязательно клонит в сон. Ощущение безопасности. — Прикрой глазки. Ее голос был тихим и немного хриплым. Но таким привычным и любимым. Она нежно провела холодной ладонью по мальчишеским глазам. Как будто хоронила. Движение невесомое и аккуратное. Почти не ощутимое на детской коже лица. "Хорошо, мамочка." А мальчик лежал у женщины на коленях, уткнувшись носом в ее легкое платье. Оно пахло снегом, ацетоном, хлопком и немного резиной*. Можно было уткнуться в него лицом, и ощутить фантомное тепло, ненадолго задремать, потому что знаешь, что можно. Мама никуда не уйдёт. Она все так же продолжит с усталым выражением лица и тенью любовной улыбки, поглаживать чужую маленькую головку, слегка задевая детские ушки. Даже если иногда ее лицо и казалось до жути отстраненным. Будто она в другой комнате, и вообще, сидит одна. Но от таких прикосновений было до странности тепло и лишь слегка щекотно. Ладонь, все же больше чем его самого, мягко ощупывала щеки, будто проверяя не исхудал ли он; проверяя, что они все такие же пухленькие и румяные. Пальцы убирали невесомую челку с лица. Как будто особо не задумываясь. Отточенно. Не вкладывая в них ничего особенного. Смотря в противоположную стену с ободранными обоями, даже не улыбаясь. А женский тихий голос все напевал ненавязчивую и тихую колыбельную. Большие паузы уже привычно заканчивались едва-едва слышимыми вздохами. И вновь куплет. Голос почти сошел на шепот, и вновь тихий голос возрастает. И вот мама вновь на припеве мычит еле слышно, тихо и как-то до забавного деликатно. Раньше мама заводила ему пластинки. И воздушная музыка струилась по всему дому, вдыхая капельку жизни. И через окно в дом проникал свет и под ним, как под фонарем плясало множество пушинок пыли. А сейчас, лежа на маминых коленях, даже холодный стоячий воздух в комнате был, кажется не страшен. Нуга окутала своим одеялом, и заставила мальчишку зевнуть, чуть жмурясь. Безудержно клонило в сон. Все звуки складывались в один ненавязчивый шум. Сон мягко брал за маленькие поцарапанные детские ручки, тянул в пучину. Он перебирал волосы на затылке и оглаживал пальцами светлые детские бровки. На уровне подсознания, отдельные касания еще ощущались. Они состояли лишь из самих звуков: шуршания волос, трения маленьких ладоней о ткань, и тихое напевание неслышных слов. А еще звук вздохов. Можно было щекой ощутить, как мамина грудная клетка размеренно приподнималась, и так же опускалась. Ног как будто не было, они уже совсем расслабились. И маленькие стопы уже почти не болели как раньше. И дарили все меньше бессонных ночей. Мальчик медленно и незаметно сжал кусочек ткани платья, и передвинулся ближе, потом аккуратно ерзая на месте. Стало гораздо удобнее. И можно было закрыть глаза, ведь нет ничего страшного. Только он и мама. И все будет в порядке. Женщина, прервавшись на слове, что отдалось тихой хрипотцой ее голоса, посмотрела на ребенка, положившего свою голову на ее тощие бедра. Маленькая грудная клетка размеренно вздымалась и опускалась. Легко и безмятежно, даже с легким, едва слышным сопением. Она опять медленно моргнула и поправила свои волосы. Такого же цвета, как и у маленького ребенка, но с прядями седины и выцветших волос, что были аккуратно собраны в тонкие косы, струящиеся по спине, чуть ниже лопаток. Она опускала свои светлые ресницы, глядя тускло-синими глазами на личико ребенка. Тяжело вздохнув, и тихо прокашлявшись, она протянула к нему свои бледные и худые руки. Она поднялась с мирно сопящим ребенком на руках, при этом «подметя» пол полами светло-светло-голубого легкого платья. И пойдя босыми ногами по полу, стараясь не скрипеть старыми половицами на лестнице, она прижимала детя к груди. Он глубоко дышал и его длинные реснички трогательно трепетали. Одна детская ладошка покоилась под головой, а другая за слабой шеей женщины, слегка ее обхватывая нежной кожей ладошки. Холодная и длинная рука толкнула деревянную дверь, тихо щелкая, местами стершейся, ручкой. Та немного стукнула о глухую стену за ней. Войдя в комнату мальчика, всю обклееную старомодными обоями с серо-синими бутонами роз, что были едва видны, хорошенько потрепанные временем, и все той же рукой раздвинула тонкий полог кровати. Не смотря на то, что она была маленькой, мальчик в ней выглядел, будто утопает в пухе. Женщина подошла к кровати, и аккуратно уложила в нее ребенка, подоткнув одеяло по бокам и подушку под голову. Мама не улыбалась. Она присела на край детской кроватки, кладя одну из ладоней на мальчишескую спину. Погладила, как тогда, внизу. По позвонкам. Когда он ещё не спал, а просто лежал у той на коленях, жмурясь как кот от удовольствия. Забавно. Провела ладонью по лбу мальчика и очертила костяшкой аккуратненький, почти не заметный бугорочек на носу. Провела ладонью ниже. Очертила скулу, и краем фаланг нарочно задела тонкую шею. Ногтем «очертила» линию поперек маленького горла, и оторвала руки. Женщина встала с жесткой кровати и развернулась. Полы ее платья всколыхнулись, будто едва ощутимые порывы лесного зимнего ветра опять задували в окна, и ползли по полу, словно ядовитый газ. Душащий. Убивающий. И опять потянулись к доскам на полу, остановившись. И она тоже застыла. Не поворачивая головы, она почувствовала, как мурашки все цепляются и цепляются за ее спину. Конечности еще больше затряслись, и стали в разы холоднее. Коленки задрожжали, посылая неприятные, и даже болезненные импульсы по телу. Доходя до мозга, и ударяя кровью в голову. Лишь раз пошатнувшись, она неуверенным шагом направилась к двери. Губы ее побледнели, слегка подташнивало. Женщина редкими шагами переступила порог комнаты и с громким противным хлопом ее закрыла. Под ногами растворялись половицы, и зрение плыло. Затумалился весь лестничный пролет. Затошнило не на шутку, что отдало тупой болью в животе, солнечном сплетении и горле, что нещадно пульсировало. Она, схватившись за бока, облокотилась на скользкие, отшлифованные перила. Из груди выходило лишь невнятный бубнеж и тихие хрипы. Но на пути к драгоценному воздуху что-то встало. Ничего не оставалось, как закашляться, и заторопиться вниз по лестнице. Замедлившийся пульс гремел в ушах противным и тяжёлым набатом. В доме раздавались громкие и натужные скрипы ступенек на первом пролете. А затем и грохот. Слишком неестественный. Ладонь соскользнула, и в ушах засвистел ветер. А потом стало привычно тихо. Так холодно, безлюдно, душно. Безразлично. И больше не играют пластинки и не светит в окна рассветное или дневное белое солнышко. Солнца больше нет. Осталось только это. Все это. И может быть, могло быть все по другому, но люди были злы и бездушны. Не умели сострадать. Порой даже сами себе. Теперь идет лишь дождь, и лишь задувает холодный ветер в грязное, немытое окно. Сквозит по полу, противно цепляя за голые стопы, голени. Поднимает полы юбки. Забирается бесстыдно под одежду. Под кожу. В голову. В душу. В несильно бъющееся сердце. Кровавое месиво и рвотные позывы. Что-то пустое, но страшное. А после этого то, что и есть человек. Человек. Он должен сам разодрать все в мясо, чтобы это постичь. И лишь останется под дождем, совсем босиком. Но какое это имеет значение. Если дом — просто место. Если это пустота. Если сердце каждый раз сжимается и жалобно трепещет, скулит как мерзкий и грязный уличный пес. Если трудно дышать, и ты находишься где-то далеко, под защитой твоего панциря и хмурого неба, затянутого грозовыми тучами, предвещающими первый снег, от мира. Если не осталось уже абсолютно ничего. Ни капельки. Как обычно в этом холодном доме и бывает.

Пусто.