I am the darkness that keeps you alive

Djinotan — Memories

The Cure — Cold

Mazzy Star — Rose Blood

Slowdive — Some velvet morning

Hole — Petals

Type o Negative — Life is Killing me

      Разделенная душа, пересеченная в горьком соитии вершителя судеб душа, запутавшаяся в проводах, упоенная смертоносными вихрями «мертвой петлей», взятой в приемы летчикам, ласточки, соприкоснувшейся с землей ближе дозволенного, высеченная камнями и разодранная в руках на оперенную шапочку для светской леди. Ожидание вскрывает глазницы, хватает за патлы и давит на корни, словно связанные с нейронной борьбой за жизнь, отсчитывает секундный бой часов, заевший в голове еще с отцовских привычек сравнять землю и ее события с опозданием, фатальным роком и испорченностью поздних обещаний, неуместных чувств и слишком блеклых желаний.       Мир — черно-белое полотно, написанное для потехи, но затянувшееся, отсроченное, выдуманное в вычурных и титанических смыслах ради оправдания бессмыслия только лишь. Жизнь Яна затянулась, как натянутая проволка, пока весь мир ожидающе скалит зубы, резонируя в дыхании животных аппетитов.       Вздохи живущего отсекают на его теле все новые отметины неудачи быть оставшимся в живых, прикосновения жизни лишь новое наказание, такое же изощренное и нацеленное на цветущую иерархию проступков Яна перед отцом, все его существование — попытка оправдаться и убежать от назначенного, от уже предвыбранного, проколотого протоколом и зазубренного наизусть.       Цветастые перелины наблюдают, ожидая врезаться в позвонки укусами налитого фальшью покоя, занавески охраняют от постороннего запыла, приоткрывая домочадцам больше возможностей выпустить все живое из чада, сокрытого от одних мучителей к другим.       Ян мальчишка смышленный, — приученный к боли с первых сдержанных криков, сломанный в невозможности даже издать звук о признаке жизни и нужды в заботе. Чем больше лет к жизни он набирал, тем больше оттачивал побег от смерти, закаляясь болью, проглатывая, выдувая, раскусывая и пирствуя ею словно раскаленными углями.       Гадость расточения, мерзость доброты, бесчувственность любви, разочарованность артистизма быть утонченным и счастливым.       Увядающий сад, созданный отравлять и оберегать трупный смрад, ножевое ранение, призванное скрыть уродливость души.       Кусок еды, пролезающий в горло, как паучьи лапы, стакан воды, прочищающий желудок от полумертвых эритроцитов, проглоченных внутрь от нового разукрашенного кровотечения носа, подводка, растушеванная пальцами, чтобы скрыть впалость разложения и перегноя выходящего из строя организма.       Проступок, ответственность и междоусобная война в семейном древе, породившее неполноценность монстра, выжившего за счет умерщвления и пожирания изнутри сладостных питательных веществ.       Жизнь мужчины мало чем отличалась от Охоты до спуска отсчета Апокалипсиса на жизни людей. Собственная семья, предки, соревнующиеся за опережение пролитой крови нечестивца по роду, близкие и рядом стоящие, ведущие распри, притягивающиеся ближе в мучающем поглаживании, впоследствии находящие недостаточность органов, подошедших бы им самим куда лучше.       Протаранившая ручонку о сплетение коридоров и парапетов замка королева Марго, зарубленная и отпустившая душу в процветающей трагичности заговоров. В смерти нет ничего красивого, если твоя жизнь не была положена на ее избежание и вечное ожидание с распухающим для сознания озиранием.       Ян в беспамятстве от самого себя, чувства, перешедшие порог, свалившиеся и консервирующиеся в чужих погребах, отданные на растерзание хищникам в схватке за то, чтобы научиться и статься, образоваться раковой опухолью, как и они сами. Разъедающие свойства, губительная сила, всегда дарующая новый шанс. Надежда, сплетенная с вечным отчаянием, мертворожденное дитя, задышавшее вновь, чтобы отказывать изнутри мучительно долго и больно.       С улыбкой вдавливая рукоятку лезвия после тысячи откровений, не сблизивших и не на секунду, использованных лишь против его души, с безразличием и новой галочкой над снова не оправдавшим себя шансом.       Растлевать, пережевывать, точить и изъедать... Ян знает, что каждое прикосновение, поглаживание и заискивающий жест в заботе и попытке оградить от кошмара — излюбленный способ проникнуть внутрь и разворошить отдельные участки, связанные с новой надеждой в виде всегда чужих лиц. Проголодавшееся искусство мучиться, схватываясь за железное желание жить, и такое же металлическое, словно неподъемные сваи строительства, желание разрезать слабину, протезировать бессмертным путем.       Жизнь убивает, заставляет разлечься в цепях и проникнуться поцелуем с ржавым хныканьем, уничтожая жалость, промедление и задумчивость. Ян — сплошное помутнение, его рассудок расслоившиеся корни, пережженные, окислившиеся и вызывающие цепной эффект ударной волны. Галлюцинации и паранойя, реальность в ядерном грибе слежек и установок о пропащем мире.       Отца окружают праведники, проповедники избегающих покой цивилизаций. Открыться греховности, признать ничтожность перед Богом и восстановить его останки, отвергая все сущее, нуждающееся и сковывающее в человеческой плоти. Грубейший наказ забыть о себе, отдаться в жертве и приковать гвоздями язык к небу, давая возможность вырвать свое сердце врагам, наблюдать за их пожирающими языками басурманских львов, лакомо не натыкающихся зубами на плоть, смакующими слюной страдания и мученичество.              Юноша закрывает глаза в каждое богослужение, сотрясенный молебном, лишенный возможности слышать свои мысли, не отделяющий вторжение, забывший о принадлежности жизни лишь себе, отданный в жертву Богу как сын праведника... Как сын истеца правопорядка, истеца блаженности. Баговест грохочет в сжатых веках, и единственная молитва Яна — о смерти. Растопырившие в акафисте когти, провозглашающие отступником, подаренным Антихристу за малейший признак воздыхания к чему иному, кроме правосудия веры, отреченной и забывшей все, кроме Бога.       Ян сходит с ума и не держит контроля ни в одном из миров внутри себя, его реальность расколота: обыденные люди, несущие статус грешников и прелюбодеяния, а может глупости и наивности, свойственной лишь жертвенным агнцам, звания, которого еще не достоин Ян, имеют свои жизни, испытуемые трудностями лишь для того, чтобы плакать и испускать человеческую преданность Всевышнему, они не дойные коровы мук и несчастий, необъятные создания, любимые Создателем и созданные по его подобию, но в этот же момент существует он, Культ и участники мессий, сокрытые от мира, прячущиеся от глаз ангельских, ищущие покрова у Небес, знающие, что жизнь — издевка Бога, его потеха и дароносица больным на верность. Чужая воля, исполнители которой изверги.       Вся святость — распотрошенные души, отсчитывающие дни до окончания скитания. В каждом разговоре Ян ищет испытание божественное, ирода и судью, поглубже оглаживающего волосы, чтобы вскрыть голову и изучить части, пополам скидывая на чашу весов. И в Яне убита вся невинность.       Мужчина протяжно вздыхает, зарываясь руками в землю, просчитывая унесенные капли крови со своего тела, окропившие руки словно вода, вылитая на засохшие уста. Голова несвятно кружится, обрамляя мир в черную дымку забытья, и градные крупные, но редкие слезы от прожигающей боли потянутой и оторванной с одной стороны скобы на шраме окаймляют и разбавляют униженное свечение солнца на заре очага.       Ян не обращает внимания на закоптелые звуки трещания костей выгребанного трупа отродьем, и ретируется высокими прыжками, зацикленными на силе мышц рук. Ловкость и пластичность, заставляющая забыть о человеческом происхождении сходящихся мясных плит внутри, окрыляющая и мутящая.       Он — атропин в белладонне, галлюциногенный, сводящий с ума, погружающий в вихрь своих самых страшных кошмаров, способный вытащить из них и расправиться с пустившими гнилостные цветения, погрузить в грезы, защищающие от Бога. Проповедник мечты убить святое создание, сторонник закрытых границ и вросшего безразличия ко всему, что возвышается над кем-либо, включая человечество.       От Яна веет холодом, как загробный ужас в осознании потери, насыпанный известняк, побеленное лицо портрета, гравий птичьего рая на кладбищенской пустоте и забвении молчания.       Лэйн оборачивается, сжимая чужую руку до впадины гневливого отторжения. Она напугана внезапностью, сверлит проходы к чужой смерти, упивается слабостью и жаждет расправы.       — Ты так и не научилась определять меня по шагам, как я тебя учил... — С добродушной насмешкой, оглаживая тканью пальто ее волосы, восстает его голос среди развалин Нью-Йорка, он рассматривает птичьий привал, вспоминая родной дом и нагнездение в заброшенном особняке воронов, что каждый из них хранит частицу его раздробленной души.       — Это ты скорее летаешь и паришь в воздухе, как посмотрю, тебе неизвестно устойчивое существование, тебя так и дергает исчезнуть, нет... Тебя даже изнемогает, кусает, принуждает это желание. — Отрезает девушка, продолжая наблюдать за штилем скопившейся напасти наводенения на самом верху наполовину ушедшего под толщу морской глади небоскреба. Лэйн присаживается, принуждая Яна повторить жест.       Она чувствует, что он даже не смотрит на нее, он наблюдает невесомыми дуновениями ветра по ее волосам, он рыщет в движении облаков по, уже не назвать небом, вершине ее возможного взгляда. Девушка прикрывает глаза, желая ответно приглянуть за ним таким же таянием по воздушным массам.       — Ян, почему каждый раз, когда ты рядом как Охотник, мой мир... переходит в кровавое месиво, ядовитый плющ обнимает кирпичи и блоки зданий, а чужие лица уродливо перекошены в своих.. самых странных грехах. К примеру, Анна гиперболизированно похожа на девочку с огромными сгнившими кукольными приклеенными ресницами, а из ее рта сыпятся опарыши, когда она желает застонать от накатывающих рыданий. — Лэйн не превышает голоса, не дает ни коей тональности, ее руки подрагивают от холода, искусственно входящего в ее размытые границы мира, пока она рядом с ним.       Ян скалится в удовольствии ее понимания, ее тщедушного безразличия даже здесь. Ее дивный мир давно разрушен, ее сладостная душа давно скормлена.       — Потому что мое существование здесь прекословит порядку, я обусловлен самим Апокалипсисом. Быть может, меня уже давно разорвали псы моей семьи, и моя душа блуждает в вороньих гнездах, а может я лишь выдумка и проекция твоего одинокого опустошенного сердца. В любом случае, к сожалению, я настоящий, и ты предаешь мне форму лишь больше. Ты — мука, жестокий создатель, — уголки губ приподнимаются, как червивый узор в проеденном яблоке.       Лэйн хмурит брови, зная, что это не ответ и не уход от него — тоже. Это предположение, противоречащее и ей, и ему самому.       — Тогда мне придется столкнуть тебя с болью или смертью, чтобы увидеть, что же все-таки правда из того, что ты сказал. Но мне слишком не хочется тебя отравлять... Мне хочется, чтобы все, что происходит, было правдой. Ты больше всего похож на проклятие и туманную мглу, но только с тобой я чувствую, что существую на самом деле. Розовое масло, кровавые бинты... Вот твое сочетание, — Лэйн касается его руки, все еще не поворачиваясь. Так, словно материальность его тела оспорима при соприкосновении взглядов. Ее пальцы будоражат живые мурашки на коже Яна, перекидываются ознобом на собственную ладонь, замирают в усталом жесте страха и стремятся под землю в хоре небезопасности.       Ян сжимает ее пальцы в такт собственным вздохам. Терпкое тепло, утекающее, покидающее. Холодные поцелуи телесного контакта, пролиающие эмоции на их пустые оболочки. День, упадающий в горизонт спрятавшихся звезд.       — Будь моим ангелом, Лэйн. Даже если ты настоящий кошмар во плоти. — Его глаза отражают морскую пучину, зеленоватый хвойный край, погруженный в древесный пожар. Его глаза опускается срубленным молодняком березовой рощи на ее плечо, врастают бесконечностью тоски и проникают ростками в ее сердце.       Лэйн нетерпеливо оборачивается, и встречается с поникшим простором взгляда Яна. Он не смотрит в нее, он смотрит сквозь, желаемый сокрыться, жадущий убежать в непробудную чащу ее сердца.       — Обещай, что заставишь меня жить даже тогда, когда я больше ничего не выберу, и моя воля погрязнет в хрустальном гробу, и я отдам тебе целые Небеса... Ян, — резко обрывает она ответ.       Внутри трещит слабость, человечность пластами опущенной в низы ада болью всплывает к его крупным, но таким хрупким и тонкокостным ладонянм. Имя — молитва, и единственная вера, отражающаяся в ее глазах.       — Я обещаю. Я верну тебя к жизни. — Ян проникает ладонью в сплетение прядей ее волос, закручивая локоны, спутывая агонию и тягу к нему в болящие края ран. Червонная кровь, стекающая с волос, до сих пор тошно обрамляет его волосы.       Лэйн отстраняется от движений его ладони, хватая руку к своей груди, натягивая его кожу, словно желая поменяться местами, обладать участками его кожи на своем скелете.       — Я ненавижу, Ян, я ненавижу все, что вижу, все, что роднит меня с этим безразличием, и эти чувства впрягаются в любую мою привязанность. Я не вижу смысла разговаривать, действовать и проявляться, я провалившаяся... Я оставленная, я уродливая в каждой своей фразе и мысли, и я не желаю никакого сочувствия к этому, это смешно, это унизительно, я хочу закрыть тебя под землю каждый раз, когда открываю больше, когда твой клинок войдет в меня, и я готова поменяться местами, я хочу сделать больно первой, привязать к этой боли, обладать этой болью... Но в то же время я желаю забыть абсолютно все. Я желаю покоя.       Лэйн разочарованно вздыхает, вцепляясь в биение сердца под его ладонью. Желающая контролировать, желаемая быть подконтрольной, сбившаяся и сбивающая, единственная и всегда заменимая тьмой.       Ян отпускает руку, вплетая пальцы в соединение ключиц с шеей, и обнимает ее рукой в давлении.       — Я дам тебе и умирать столько раз, сколько ты пожелаешь, Лэйн. — Ян сочувственно и одновременно с жестоким сарказмом приникает к губам Лэйн, сжимая ее волосы в оттягивающем болезненном жесте. Ласкающая отстраненность, тьма, оставляющая в живых, отречение от света и забытье о том, что он может быть не рядом. Всегда наблюдающий, всегда сторожащий и неизменно безразлично секущий отречением от жизни.       Они проиграют вместе. Они откажутся от любого финала, погрязнув в воздухе фантомным воспоминанием.