Проклятие

Они говорят, он безумен, доверяя девчонке. Золотой шприц качается меж тонких, девичьих пальцев, скользит опасно иглой по щеке. Игла блестит в полумраке — Джинкс обнажает острые зубы в хищной улыбке. Силко иногда кажется, что Джинкс играючи не рассчитает силу, вдавит иглу так глубоко, что тогда он… нет, не не уснет вечным сном. Смерть для него не темнота и не покой — это глубокие, едкие воды, где его силками удерживают братские руки. Это его личное чистилище. Одни говорят, он безумен. Говорят многие, безумна и она. Даже если она и ему не дочь по крови, то безумие у них одно на двоих, их общее ядро, на котором держатся остатки разума. Его безумие спокойное и холодное, как лед, ее же — чистый огонь, не удержать и не направить. — Говорят, мне не стоит доверять тебе, — в полусмехе говорит он ей, когда она садится на пол к нему спиной. Он тянет вперед худые, желтые от никотина пальцы, и те тонут в густом синем море ее волос. Где-то на задворках сознания маячит призрак Фелисии, холодной и далекой, как звезда. Не дотронуться, не коснуться — ни при жизни, ни после нее. — То же говорят мне о тебе, — Джинкс смеется, откинув голову, и Силко сразу поправляет положение ее головы, чтобы заплести ее косы ровно. Может, он вкладывал свое безумие в нее, когда впервые стал плести ей волосы, или, может, ввинчивал в нее свою паранойю каждый раз, когда целовал в лоб перед сном? Быть может, Джинкс говорит с голосами убитых им? А те преследуют его дочь в наказание ему — смотри, что делаем мы с той, которую ты любишь и лелеешь, смотри и теряй. Силко мотает головой, отгоняя наваждение. Не призраки это — живые прознали о его привязанности к девчонке и живые похитили ее несколько лет назад, когда Паудер была еще мала, чтобы дать отпор самой. Силко лично расправился с похитителями, выбивал из них дух так, что их кровь при ударах орошала его лицо. В глазах и на губах стало тогда солено, а в голове горько от мысли, что девчонка для него стала важнее всего Зауна. Проклятие, не иначе, джинкс как он и есть. Бомба замедленного действия без шанса на спасение. — О чем ты задумался? — резко спрашивает Джинкс, вырывая Силко из омута мыслей, вырывается из его рук, чтобы, как кошка, запрыгнуть на подлокотник его кресла. — Слишком много думаешь, старичок, — она легко побарабанила пальцами по его лбу. Непозволительное своеволие, но Силко устало улыбается своей слабости в лицо. Синджед выводит для него новую формулы Мерцания — той, что отсрочит смерть. Ведь Силко все же слишком рано умирать — эта мысль крепнет в нем каждый раз, когда Джинкс внезапно заходится в истерическом смехе, когда несет чучела своих друзей к обеденному столу, когда в гневе выпускает всю обойму (и повезет, если только в воздух). Ей не выжить без него, утонет в сумасшествии, вине и одиночестве, оплетет себя ими, как косами. И потому Силко злится на Вандера вдвойне: за предательство и за смерть, после которой Силко достался и Заун, и девчонка впридачу. Быть может, жить было бы без нее проще. И предложение Джейса на долю секунды кажется даже разумным.