Остров искажённого реализма

Резкие крики чаек, разрезающих воздух над головой молодого человека звучали ярче и милее самой прекрасной на свете музыки. За три прошедших года этот забытый богом остров стал его домом, приютив израненную душу, дав ей время, чтобы собрать себя заново, склеив осколки прошлого в единую мозаику собственного настоящего. По кускам разбитого вдребезги хрусталя собирал себя Антон, возвращаясь к тому, что вернуть уже было нельзя. Обернувшись, он запрокинул голову, прикрыв ладонью глаза, и засмотрелся на такой родной, дорогой его душе маяк. С каждым годом здание ветшало всё больше, на лампе проявлялись несмываемые разводы, а старый гамак всё чаще выпроваживал своего обладателя на пол во время сна. Остров старел, и Антон старел вместе с ним, дыша одним воздухом со всем, что его окружало. Он насквозь пропитался солёным ветром, ласково, так по-отечески треплющего его неаккуратные кудри. Бродя по пустынному пляжу из побледневшей от бесконечного воздействия соли гальки, смотритель много думал, метался и страдал, не находя ответа на то, что мучило его уже много лет. Глядя в безоблачное небо, он много раз кричал Всевышнему о том, что его друзья слишком рано ушли в райские кущи, просил и умолял, но облака лишь молча хмурились, не удостаивая никаким ответом. Так и сейчас мужчина ушёл на самую окраину острова, где никто не видел и не слышал хрупкую фигурку в чёрном худи, болтающемся на его худом теле от промозглого ветра. Исступлённые мольбы полились из его рта, смешиваясь в неразборчивые молитвы всем духам природы. Ногти с каждой секундой всё яростнее впивались в собственную плоть, царапая в кровь потрескавшиеся ладони. Горячие слёзы хлестали по щекам, тонкой струей утекая в бесконечный песок, поглащавший беспросветную тоску молодого человека. Зелёные глаза с ожесточением устремлялись в небо, будто грозя какой-то мелочной земной угрозой насмехающимся облачным богам. Он кричал и кричал, пока голос не сел до хриплого шёпота, едва различимого в шуме приливающих волн. Руки отчаянно лупили по песку в глухой мольбе сделать хоть что-то с его жесткой судьбой, но вся природа вокруг отдавала северным равнодушием к беде Антона. Склонив кудрявую голову на большой, нагретый солнцем камень, он ревел, как дикий зверь, раненный охотником в неравной битве, как ребёнок, разлучённый с тем, кто был ему дорог, как мать, потерявшая свое дитя. Его тоска была такой чёрной и беспросветной, что ощущалась густым облаком, скопившимся вокруг парня. Он очнулся спустя несколько часов с преклонёнными коленями, лёжа на камне, мокром от его бесконечных слёз. Песок кругом был расшвырян и разбросан, в припадке бешенства Антон кидал его во все стороны, злобно скрипя зубами. Он осторожно поднялся на ноги, отряхнул все песчинки, прилипшие к его старым джинсам, и подошёл к самой кромке берега, чтобы вновь окунуть руки в маняющую морскую прохладу. На щеках высохли, но остались бороздки от слёз, и глаза адски болели, видимо, выплакав всё, что накопилось в них за счастливую часть его жизни. Тряхнув головой, Шаст отправился гулять по берегу, чтобы прийти в себя от очередного страшного приступа, когда наружу вырывалась вся его ноющая боль. Аккуратно ступая кроссовками по песку, молодой человек шёл, не разбирая дороги и направления, тщетно вспоминая, почему именно сегодня его накрыла волна такой невыносимой тоски. Вынув из кармана телефон, он понял, что прошло четыре года с того дня, когда его жизнь разделилась на до и после. Тот момент, те крики и страх он не забудет, пожалуй, никогда, хотя хотелось бы вычеркнуть, замазать и стереть всё, что связывало его с тем днём. Пусть будет яркое, сценическое «до» и нынешнее глухое «после», а между ними пустота. Но, увы, память человеческая была явлением уникальным, хранившим именно то, что причиняло адские страдания, заставляя раз за разом с поминутной точностью переживать каждое мгновение жуткой аварии. Пройдя еще несколько шагов, Антон словно вспомнил нечто важное и принялся спешно копаться в зависающем старом мобильнике, двигая им то вверх, то вниз, чтобы поймать исчезающую сеть. Он открыл страничку браузера и дрожащими, похолодевшими пальцами ввёл такое родное и теперь такое далекое имя - «Арсений Попов». С первых же попавшихся фото на него смотрел улыбчивый мужчина с ослепительно-голубыми глазами, смотрел прямо ему в душу, напоминая, что именно он, Антон, стал причиной гибели своего сокомандника. Хотя кому он врал - да, они были близки, их связывала тесная дружба, которую приходилось прятать от сотен неадекватных фанатов. Арс понимал друга, как никто другой, и этот пронизывающий взгляд двух байкальских озёр, заставлял выложить правду обо всём, что произошло. Но интересовали Антона не фото, которых Попов наделал себе великое множество, а информация в Википедии, которая редко обманывала пользователей. Интернет любезно распахнул перед парнем подробную информацию о петербургском комике, смотритель быстро пролистал до графы «Гибель» и обнаружил, что место захоронения Арсения буквально на соседнем островке Беломорского архипелага. Не помня себя от смеси радостной грусти и бьющей его мелкой дрожи, Антон вытащил из сарая лодку и нетерпеливо спихнул на набежавшую волну. Затем он сам ловко приземлился на сидение, вынул из чехла вёсла и стал энергично грести от берега. Серые воды приветливо встречали небезывестного им смотрителя местного маяка, они мягко ластились к бортам его лодки, неожиданно игриво окатывая волной путешественника. Радостные чайки кружились вокруг, ожидая, что незнакомец как всегда отблагодарит их за воздушное патрулирование острова крошками белого батона. Но сегодня карманы владельца лодки были пусты, поэтому он грустно пожал плечами, давая понять, что в этот раз совершенно «не платёжеспособен». Солнце медленно, словно ленясь, садилось за мутную дымку горизонта. Первые звёзды начинали поблёскивать в бархатном небе. Наконец среди бескрайней воды вдали показался маленький островок и возвышавшееся на нем белое надгробие. Антон быстро подгрёб к берегу, выпрыгнул из лодки и торопливо подошёл к огромному валуну, исполнявшему функцию временного памятника. Грустная усмешка скользнула по губам смотрителя, одинокая слеза поползла по щеке и ноги сами собой подломились, болезненно усадив его на острые камни недалеко от могилы. - Подходящее место для такого экстравагантного мужчины, как ты, Арс - сказал Антон и тихо рассмеялся. Перед глазами настойчиво появлялись картины яркого прошлого : концерты, съемки, зрители и счастье, горящее в глазах его ныне покойных друзей. Тогда им было лучше всего, но никто не ценил момента, задумываясь лишь о грядущем дне, когда всё начнется заново. И вот настали недели, даже месяцы и года, где заново ничего не начиналось, потому что у них не было завтра, не было шанса всё изменить - осознание подобного буквально ошарашило Антона. Он погрузился в глубокую задумчивость, из которой его вывел до боли знакомый, до безумия саркастичный голос : - Ты пришёл. Боже, я говорю, как в мыльных операх про любовь, прости! Тысяча мыслей в одну секунду пронеслась в голове молодого человека, он обернулся и в последних лучах закатного солнца увидел фигуру Арсения, язвительно улыбавшегося своему другу. Видение было настолько реальным, что Антон уже был готов кинуться его обнимать, но призрачная рука остановила его на полпути и резко посерьёзневший Арс строго покачал головой. Смотритель отпрянул назад, едва не оступившись о торчащие кругом скалы. Он разочарованно отстранился от видения, разглядывая и внутренне недоумевая, зачем ещё одно испытание выпало на его долю. Зачем еще жизнь проверяет его на прочность, показывая на расстоянии вытянутой руки того, за реальную встречу с которым Антон, не задумываясь, отдал бы всё, что имел. Зачем показывать ему призрак прошлого, от которого так тщетно он бежал все эти годы и вновь бередить едва зажившие раны страшной потери. Арсений смотрел, как всегда, куда-то через Антона, видя насквозь каждую его мысль, и бесцветные слёзы текли по впалому призрачному лицу - отсутствие телесной оболочки не помешало ему сохранить чувствительность. Ему было жалко бедного парня, которого судьба оставила в живых, как память о коллективе, память о ярком прошлом. Всё в нём кричало о том, что смотритель не справлялся с ролью живого памятника, напоминающего людям о некогда популярной четвёрке юмористов. Антон всегда был единственным в их команде, кого нужно было обнять, поддержать и без повода дать понять, что веришь в его успех. Один Шастун держался за остальную троицу, всегда нуждаясь в их крепких плечах рядом. Ему, и только ему каждый день говорили, что он не один, что кругом есть те, кто поддержат неудачную шутку и превратят его оплошность в юмористический спектакль. Возможно, играла роль самого молодого в их коллективе, но Арс чётко знал : Шаст не привык быть один. Остальные трое на момент прихода в шоу-бизнес были взрослыми людьми, подхватившими воронежского парнишку за обе руки и сделав его самой яркой звёздочкой их продакшена. Вспоминая всё это, Арсений осознавал, что самым тяжелым испытанием, выпавшим на долю Антона будет именно одиночество, к которому парень был не готов. Сохранять статус живой легенды было не под силу молодому комику, поэтому он сбежал от всех и себя в первую очередь в эту мрачную глушь, пытаясь порвать с прошлым, но оно раз за разом догоняло и било ещё больнее под дых. Собственная рефлексия ранила парня гораздо сильнее, нежели внешние факторы - он сам довёл себя до разрушения всего хорошего, что накопилось внутри. Многочасовые споры с самим собой о причинах той нелепой аварии сводили с ума и приводили к полному, пусть временному, но помешательству. Зная и видя всё с это с мягких облаков, Арсений отпросился к другу, намереваясь сказать очень многое, но сейчас, видя заплаканные изумрудные глаза и засохшие ручейки слез на его щеках, растерял все свои нравоучительные проповеди, молча и виновато смотря на живого друга. Всё же наступала пора сказать то, зачем призрак пришёл в мир людей Он тихо откашлялся и позвал : - Анто-о-он! Тот медленно обернулся, уставившись на растворяющегося в дымке призрака. - Послушай меня. Ты должен продолжить жить жизнь за всех нас, Шаст. И мы будем жить через тебя. Я понимаю, это сложно, практически невозможно, но, поверь, ты - источник света в этом мире. Вспомни, сколько раз с твоих шуток от смеха падали тысячи людей, и как смешил ты нас с Димкой. В том злополучном интервью одному изданию я сказал, что только ты был рождён для юмора, и в этом мире изначально готовили место для ушастого парня из Воронежа. Ты - сильный, а сильные не ломаются, становятся лишь еще крепче. Страдания закаляют их сердце, но не касаются самого главного - души. Твоя слишком прекрасна, чтобы прятать её там, где никто не найдёт. Жить прошлым крайне опасно и бездумно, ведь вспоминая о том, как было, ты упускаешь то, что происходит сейчас. Не видишь момента, не существуешь в нём, предпочитая болезненно перемалывать тяжелые воспоминания. Я знаю, что в прожитых днях комфортно - ты знаешь каждый их уголок, не ожидая чего-то нового и устращающего, а будущее - оно пугает, принося новое, ещё не испытанное до. Ты достоин быть счастливым, Шаст, пойми. Не хорони себя, Антон, не становись живым покойником, чудом не последовавшим за друзьями, будь тем, кем ты всегда был - будь светом в чужих глазах, искрой, вспышкой и безудержным безумием, феерией, полной неожиданностей. - Арс, я не хочу.. - Не важно, что ты хочешь, ты должен быть тем, кем создан, Антон. Тебе слишком идёт быть собой, так будь им! - Я не могу.. - Иди, делай счастье. У тебя вся жизнь впереди. Судьба дала тебе шанс, в отличие от нас, так используй его и не упусти возможности сохранив себя прошлого стать лучшей версией в настоящем. Тебя оставили на земле, чтобы ты жил, а не умирал. Сияй, несмотря ни на что и вопреки всему. Ради нас, начни жить хотя бы ради нас, Антох. - Я постараюсь, но совсем не уверен, что справлюсь со всем свалившимся на меня. Мне никогда не было так тяжело, как сейчас, я словно живу в комнате, где выключили свет и нет возможности его зажечь, как бы я не чиркал сотней спичек. Эта комната - моя душа, Арс, но я попробую, хотя что может обещать раздавленный, морально мёртвый человек..? Снова горючие слёзы потекли по измученному лицу Антона, а руки начали нервно мять край одежды. Силуэт призрака медленно испарился, оставив смотрителя наедине со своим горем. Он не заметил, как быстро нахмурилось небо, сгустились тучи и вот уже первая капля холодного дождя приземлилась на надгробный камень. А он всё стоял и стоял, буравя глазами могилу несчастного друга. Его боль была так велика, что на внезапный ливень он даже не обратил внимания. Созерцая унылый пейзаж беломорского побережья, он думал, снова думал, на этот раз о том, как собирать себя обратно после встречи с духом. Это свидание, кажется, окончательно разбило его, показав, что друзей действительно нет - это не фантазия его больного воображения, а суровая и до привкуса крови во рту горькая правда бытия. Струи дождя текли по его лицу, смешиваясь с солью от слёз. Насквозь промокшая толстовка неприятно липла к телу, но он не двигался с места, словно здесь остались последние его силы. Дождь лил всё сильнее и сильнее, поглощая одинокую фигурку, застывшую перед могилой. Непроглядная темнота спустилась на русский север и только неприхотливые звёзды где-то в вышине всё равно светили сквозь дождь и тучи. Антон поднял голову и с удивлением понял, что, несмотря на испортившуюся погоду, небо всё равно блестит маленькими алмазами, приветливо подмигивающими ему с вышины. Вопреки всему, огоньки продолжали сиять - так и он должен был жить, несмотря на всё, что произошло в последние годы. Осознав слова призрачного Арсения, Антон бросился в лодку и начал быстро грести к родному острову. Поездка в этот раз оказалась недолгой и спустя некоторое время он, уже вымокший до нитки, ворвался в свою каморку под крышей и, дрожа, уселся к крохотной батарее у окна. Умирать от пневмонии в его планы теперь уже точно не входило. Следующие несколько дней прошли словно в бреду, сейчас он уже не смог бы восстановить хронологию происходящих событий, смешавшихся в один ком. Приезд нового смотрителя маяка, передача оборудования, последняя беседа с жителями, поиск билетов и, наконец - день окончательного прощания с островом. Утреннее солнце приветливо заглянуло в узенькое окно каморки молодого смотрителя, он мгновенно проснулся и выбежал на скалистый берег. Нежно-розовыми и голубыми оттенками отсвечивало рассветное северное небо. Прохладный ветерок игриво ворошил его кудряшки, всё вроде как всегда, но только сейчас Антон понял, как сильно он прикипел к этому месту. Оно приютило его, помогло восстановиться и, пожалуй, впервые смотритель смог вдохнуть полной грудью этот свежий солёный воздух. Он счастливо улыбнулся и закричал так, что скалы ещё долго повторяли его эхо. Тот момент он запомнил особенно ярко, а дальше снова сумбурные, суматошно мелькающие события, с головокружительной скоростью сменявшие друг друга. Вот он уже едет из Архангельска в Москву, сознательно возвращаясь к болезненным ощущениям прошлого. Колёса старого поезда мерно отстукивали ритм, сливаясь со стуком сердца Антона, разглядывающего мелькающие за окном пейзажи. Ожидание и неизвестность больше не пугали его так сильно, отдаваясь лишь лёгким покалыванием в левой части груди. Всё его тело жгло от нетерпения, желания, кипевшего, бурлившего внутри него. Ему снова захотелось жить, любить, влюбляться и терять - куда без этого в нашем сумбурном потоке. Он смог отпустить или по крайней мере постарался и твёрдо знал, что его друзья гордятся этим, сияя алмазами там, в далёком небе. Начав существовать ради них, он смог вернуться к своей жизни, хотя кто знал, что готовила ему оставленная почти пять лет назад Москва. Снова мелькающие кадры тысячи мелких событий, и вот оно - то, ради чего была перенесена вся тяжесть. Полумрак зрительного зала, до рези в глазах знакомые синие кресла - Антон бродил по рядам, жадно вдыхая давно забытый запах выступлений. Проскользнув за штору, он приветливо улыбнулся гримёршам и стал терпеливо ждать, пока его затянувшийся шрам замажут плотным тональным кремом, могущим перекрыть и не такие травмы. Ему до боли нравилось всё, что происходило сейчас. Пальцы сами собой потянулись к любимой шкатулке, секунда, и на столе оказалось всё его серебряное сокровище. Кольца и браслеты сами собой наделись на его тонкие руки, словно скучали без своего хозяина. Золотистая цепь обвила шею, придав небрежную роскошь его простой чёрной рубашке и брюкам. Слегка взъерошив отросшие кудри, он придирчиво осмотрел себя в зеркале и, по-видимому, остался совершенно доволен. Сердце в груди трепетало пойманной птицей, делая сотни ударов в минуту. Удушающая паника тяжелой петлей сдавила шею, и ком в горле резко вырос в тысячу раз, мешая издать какой бы то ни было звук. Стало больно, невыносимо больно, как не было с той встречи с призраком друга. Казалось, что тот ужас отпустил его, но нет, знакомый холодок прошёлся по спине, оставляя ощущение звенящей пустоты. Страх снова взял в плен Антона и никто, совершенно никто во всей вселенной не мог помочь несчастному. Его всегда спасали тёплые объятия, но вместо них позади было темно и леденяще холодно. Он обернулся, разглядев в темноте чьи-то туманные силуэты. Из-за чёрного занавеса на Шастуна смотрели три пары тёплых, до боли знакомых глаз. Как на старом постере их проекта, Арсений выглядывал, наседая на Диму, а Серёжа прыгал за спиной Попова, приветливо маша рукой Антону. Они глядели с такой невероятной уверенностью и спокойствием, что страх мгновенно отпустил его, оставив лишь покой на душе. Улыбнувшись им, Шаст вышел на сцену под обжигающие лучи софитов перед многочисленным залом. Он обернулся, увидев как из-за кулис блестели наполненные счастливыми слезами глаза тех, кто жил в нём, пока жил он. - Здравствуйте, меня зовут Антон Шастун и это шоу «Импровизаторы». Давайте начинать!