Чёрный дым

      Гарри уже несколько дней подряд все время свободное от занятий сидел у зеркала, он перебирал сотни вариаций куда Дамблдор мог спрятать философский камень и ни одну из них не было возможно определить как реальность этой жизни. Тысячи, сотни тысяч, миллионы философских камней уже сливались в один в его сознании, голова ныла от неистовой нагрузки.       Северус неслышно опустился рядом с Гарри и поставил тарелку у его ног.       — Ты опять пропустил ужин, Гарри.       — Я не голоден.       Вдруг одна из реальностей зацепила его внимание. Она выбивалась из вереницы предыдущих.       Он увидел себя в другом мире. Его двойник стоял на краю пылающего кратера, жар обжигал его кожу, ветер хлестал в лицо пеплом. В руках у его отражения кольцо Гонта, которое Гарри сразу узнал — оно тяжело блестело на ладони, будто сопротивляясь. Двойник посмотрел на кольцо с ненавистью, сжал его так, словно хотел стереть в пыль.       — Больше никакой власти над смертью, — произнес двойник дрожащим голосом. — Пусть горит вместе с тобой, старик.       Он разжал пальцы, и кольцо камнем полетело вниз, исчезая в море бушующей лавы. Металл расплавился мгновенно, выпуская вспышку ослепительного света и оглушительный, нечеловеческий крик, эхом разнесшийся по кратеру.       Гарри вздрогнул и отступил от зеркала, осознавая, что только что увидел способ навсегда избавиться от крестража.       — Северус, ты видел это? Лава… может уничтожить крестражи?       — Я не уверен…       — Думаешь это какой-то особенный вулкан или любой подойдет?       — Я мало знаю о вулканах, Гарри. Но пожалуй в них может быть столько же адского жара сколько и в Фиенфайр. Это было бы гениально…       — Ты смог бы узнать?       Северус кратко кивнул, сжал его плечо опять и после краткого «Поешь», скрылся за дверью своего кабинета.       Гарри сел обратно на пол перед зеркалом, неподвижный, только пальцы сжимались и разжимались на коленях. С каждой секундой в груди росло ощущение, что он что-то упускает.       Гладкая поверхность зеркала дрожала. Волны пробегали по стеклу, как будто оно было не твёрдым, а жидким. Гарри нахмурился и подался ближе. Вдруг отражение изменилось. Гермиона. Она была старше, сидела рядом с ним, улыбалась. Глаза яркие, живые. Она что-то говорила, но звук не доходил. Гарри судорожно вдохнул, сердце ударилось в рёбра.       Вдруг отражение сменилось. Гермиона шла к нему. На её лице застыла мягкая, тёплая улыбка, её глаза были наполнены нежностью. Она протянула к нему руку, пальцы чуть дрожали.       — Гарри… — её губы прошептали его имя.       Он рванулся вперёд, ладонь с размаху ударилась о стекло. Холод. И тишина. Гермиона исчезла. Отражение поплыло, и перед ним возникли новые образы.       Он увидел себя. Сильнее, старше. В его глазах не было боли, не было усталости. Всё, что мучило его сейчас, исчезло. Он был свободен.       Новая вспышка. Лили. Она стояла чуть поодаль, золотисто-рыжие волосы струились по плечам, глаза сияли с той самой добротой, которую он всегда искал.       — Мама…       Лили улыбнулась, но не двинулась с места. Он поднялся на ноги. Но как только он шагнул вперёд, изображение разлетелось в пыль. Гарри моргнул, и перед ним снова было его отражение. В комнате никого.       Он выдохнул, чувствуя, как грудь сдавило ледяной хваткой. Сейчас зеркало не показывало реальность. Оно показывало желания.       Гарри закрыл глаза, проведя рукой по лицу. Чёртово зеркало. Оно играет с ним, подкидывает ему иллюзии, рисует то, что он хочет увидеть. Но почему?       Он снова поднял глаза на зеркало. И вдруг заметил задержку. Его отражение повторяло движения с опозданием. Он моргнул. Образ в зеркале моргнул на секунду позже. Гарри поднял руку — и снова увидел запоздалую реакцию. Он резко встал и оглянулся через плечо, словно ожидая увидеть кого-то за спиной, но был один. В горле пересохло.       Он снова сел, прищурился и медленно поднёс ладонь к стеклу. Тёплая, чуть влажная поверхность. Никакой магии, на первый взгляд. Но когда он отдёрнул руку, отражение его пальцев ещё мгновение оставалось на месте, прежде чем тоже отдёрнуться. Что-то здесь не так.       Он начал ходить взад и вперёд по комнате, пытаясь собрать мысли. Зеркало Еиналеж… Оно показывало то, чего человек желает больше всего на свете. А что, если это зеркало — его тень? Если одно показывает мечты, а другое истину? Сердце глухо ударило в груди. Он снова наклонился вперёд.       — Откройся, — прошептал он.       Зеркальная поверхность задрожала. Отражение поплыло, стены комнаты исчезли, поглощённые серебристым туманом. Лёгкая рябь пробежала по стеклу, словно по водной глади. Гарри сжал пальцы в кулак, его тело напряглось.       — Давай же…       Тьма заполнила зеркало. Он увидел себя, но не в этой комнате. В отражении он стоял перед другим зеркалом, высоким, древним, украшенным старинной вязью, и в его руке был философский камень. Отражение в отражении уходило в бесконечность, создавая лабиринт из зеркал, где границы между реальностью и иллюзией становились неразличимыми. Гарри сглотнул. Всё стало на свои места. Его зеркало — не просто двойник зеркала Еиналеж, а дверь, портал между двумя мирами — миром мечты и миром реальностей. Оно было отражением другого, теневой копией. Всё это время зеркало скрывало от него свой секрет, но теперь ему наконец открылась истина. Философский камень. Он спрятан там. Дамблдор так никогда его оттуда и не забрал.       Внезапно отражение в зеркале улыбнулось ему. Но Гарри не улыбался ему в ответ. Он должен теперь найти ключ от этой двери и веселого в этом будет мало.

***

      Стук в дверь заставил Северуса замереть. Гарри уже давно перестал стучаться, бесцеремонно врываясь без предупреждения, а других гостей он не ждал. Что-то внутри болезненно сжалось, но он подавил тревогу и медленно двинулся к двери.       Когда он открыл её, всё внутри него оборвалось.       Мара.       Но какая-то неузнаваемо другая.       Исчез её вечный ледяной покой, не было той отстраненной надменности, что обычно наполняла её черты. Перед ним стояла не богиня смерти, а женщина — живая, дышащая, с пульсирующей веной на шее, с румянцем, проступившим на щеках. В её глазах метался страх, неуловимый, тонкий, как треснувший лёд на поверхности озера.       — Что случилось? — его голос прозвучал глухо, будто доносился откуда-то издалека.       — У нас всего час, Северус, — сказала она, делая шаг вперёд.       Её грудь коснулась его рёбер, и от этого прикосновения по его телу прокатилась судорожная волна желания. Она была тёплой. Настоящей.       — Твое тело… — прошептал он, едва осмеливаясь дотронуться до её щеки, провести пальцами по горячей коже.       — Ты ведь так долго этого хотел, — её голос звучал непривычно. Без ледяной отстраненности, без превосходства. Она… волновалась.       Северус чувствовал, как её дыхание дрожит, как её пальцы сжимаются в кулаки, цепляясь за ткань его мантии.       — Я пришла, чтобы отдать тебе то, что уже давно тебе полагалось.       Она медленно, нерешительно прижалась к нему, её тело напряглось, будто она боялась собственного порыва. Северус замер. Это было слишком… слишком неожиданно, нереально.       Но, когда её руки медленно скользнули ему за спину, когда она уткнулась лбом в его плечо, едва заметно дрожа, он понял. Она боялась не его. Она боялась того, что чувствовала.       Северус поднял её лицо к себе, медленно, давая ей возможность отступить. Но она не отстранилась. И он поцеловал её.       Никакого отчаяния, никаких игр, никаких попыток сломить. В этом поцелуе не было ничего от их прежних встреч, наполненных вызовом, подчинением или борьбой. Мягкий, осторожный. Поцелуй, в котором не было ничего, кроме доверия.       Она дрогнула, затаив дыхание, и ответила ему с осторожностью, с которой касаются чего-то драгоценного. Словно боялась разрушить этот момент.       Когда их губы разъединились, Мара судорожно выдохнула, глядя на него широко раскрытыми, почти испуганными глазами.       — Я не знаю, что с этим делать, — прошептала она. — Я чувствую так много всего и сразу… И я хочу отдать тебе…       Северус провёл ладонью по её затылку, чувствуя, как её дыхание смешивается с его.       — Тебе не нужно ничего отдавать, я ни о чем не просил, — мягко произнёс он.       Она сглотнула.       — Я так долго, годами, терзала тебя. И хотела бы сказать, что это твоя награда за покорность… Но правда в том, что я сама хочу этого не меньше, чем ты. Хочу тебя…       Она запнулась, будто сама испугалась силы своего желания.       — Всего час? — переспросил он, едва заметно приподняв бровь. Легкая, почти хищная улыбка скользнула по его губам.       Мара только молча кивнула. Она протянула руку и медленно стянула мантию с его плеч. Он не сопротивлялся. Он хотел этого. Хотел её. Но её взгляд…       Она смотрела на него так, как никто и никогда прежде. Не как богиня, не как таинственная сила, не как кто-то, кто держит его судьбу в руках. Она смотрела, как женщина, любящая и жаждущая быть любимой в ответ. Она сделала это ради него, готовила их обоих к этому так долго, провела ритуал, что позволил ей стать… Северус почувствовал, как у него закружилась голова.       — Значит, нельзя терять ни секунды, — хрипло произнес он, резким движением скидывая мантию, которая застряла где-то у запястий.       Мара не успела опомниться, как он потянул её за собой, увлекая на диван. Они рухнули вместе, и её заливистый смех — искренний, теплый, удивленный — взорвался в воздухе, пробирая его до костей.       Северус прервал этот смех, впившись в её губы. Жадно, глубоко, почти требовательно. Его руки скользнули по её телу, стягивая её мантию. Под ней оказалось только тонкое платье на бретельках — лёгкая, почти невесомая ткань. Но даже сквозь неё он видел, как напряглось её тело, как проступили затвердевшие соски.       — Покажи мне, чего я хочу, Северус, — её голос прозвучал низко, наполненный предвкушением и обещанием.       Он прижался ближе, ладонь скользнула по её груди, мягко, но уверенно зажимая сосок между пальцами. Мара судорожно вдохнула, её тело вздрогнуло, выгнулось навстречу его прикосновению, будто инстинктивно следуя новому, непривычному ощущению. Её губы приоткрылись, с них сорвался низкий, хриплый звук, который, казалось, вырвался помимо её воли.       Северус ощущал, как её дыхание сбивается, как в каждом движении пульсирует непонимание — не мысли, а самого тела, охваченного чем-то, что оно никогда раньше не знало. Он поймал её стон губами, углубляя поцелуй, впитывая её дрожь, её потерянность, её предвкушение.       Его пальцы скользнули по её рукам, по изгибам тела, изучая её с новой жадностью. Он чувствовал, как она отдаётся ему, но не так, как раньше — без контролирующей холодности, без привычного расчёта. В её движениях не было ни намеренной страсти, ни театральности, только чистый, неприкрытый отклик.       Он начал спускаться вниз, оставляя дорожку поцелуев на её шее, задержался ненадолго, ровно настолько, чтобы её охватила дрожь желания, затем на ключицах, в ложбинке между ними. Его рука скользнула вниз по ее животу. Её дыхание стало неровным, судорожным, и чем ниже он опускался, тем сильнее её пальцы сжимались на его плечах. Она не знала, чего ожидать, и это пьянило её.       Её дыхание стало ещё тяжелее. Она расставила ноги, её тело искало точку опоры, стремясь осознать, что с ним происходит, почему её охватывает этот сладкий, пугающий хаос. Его пальцы наконец нашли влажность между ее ног. Ее возбуждение распалило его еще сильнее. Она прижалась к нему, чувствуя, как он ведёт, как направляет её к этим новым, неизведанным ощущениям, и впервые в жизни она не знала, что будет дальше.       Северус медленно стянул с неё платье, оставляя её перед собой такой, какой ее не видел никто. Он смотрел на неё, на её грудь, на плавные изгибы её тела, и внутри него что-то пронзительно отозвалось — что-то жадное, голодное, слишком долго подавляемое.       Мара хотела сказать что-то, но слова не приходили. Она теряла себя в этом удовольствии, в новых ощущениях, в его жадном взгляде.       Желая дать ей все, что она только может захотеть, Северус наклонился, его губы жадно сомкнулись на её соске, язык прошёлся по разгоряченной коже, а ладонь ласкала вторую грудь, нежно сжимая, дразня. Другой рукой он вновь нашел ее клитор, медленно массируя чувствительную точку. Она захлебнулась вдохом, её руки метнулись к его плечам, ногти бессознательно впились в кожу. Она не узнавала собственный голос. Стоны рвались из её горла, с каждым разом громче, свободнее, все более неконтролируемые.       Вдруг её голос изменился — твёрдый, настойчивый, повелительный.       — Разденься!       Северус поднял на неё взгляд, ожидая привычного контроля, привычной игры, но увидел её. Без масок. Она не управляла им. Она умоляла. Её зрачки расширены, губы дрожали, грудь тяжело поднималась, будто её тело больше не принадлежало ей самой.       Он медленно, без спешки расстегнул рубашку, стянул с себя брюки, бельё, раскрываясь перед ней полностью. Её взгляд задержался на его члене, её щёки внезапно окрасил глубокий румянец, будто впервые в жизни она стыдилась собственного желания.       Но, вопреки всему, она потянулась к нему. Она обвила его ногами, притянула ближе, впиваясь в него так будто жаждала раствориться в нем.       Северус накрыл её губы своими, погружаясь в неё с силой, с которой она отдавалась ему. Его движения были осторожными, медленными, позволяя ей привыкнуть, почувствовать, что значит быть тем, кто отдает, а не забирает.       Он ощущал, как её тело переставало сопротивляться собственному желанию. Как её руки дрожали, сжимая его плечи, будто это было единственное, что связывало её с реальностью. Как её бедра двигались навстречу, сливаясь с его ритмом, как его пальцы нашли её клитор, и она захлебнулась своим стоном, словно никогда не испытывала ничего подобного.       Движения становились быстрее, требовательнее, её голос становился громче, отчаяннее, пока, наконец, он не услышал чистую, необузданную слабость в её крике, когда она кончила. И Северус последовал за ней, ощущая, как её тело замирает в его руках, как она судорожно дышит, пытаясь осознать, что с ней только что произошло. А затем… Она разжала пальцы. И, кажется, впервые за свою вечность, по-настоящему отпустила контроль.       Некоторое время они просто лежали, тяжело дыша, ощущая эхо оргазма друг друга. Северус прижался лбом к её плечу, вбирая в себя тепло её кожи, а Мара, ещё не открывая глаз, провела пальцами по его спине, лениво, задумчиво, будто запоминая каждую линию его тела.       — Знаешь… — её голос был тише, чем обычно, в нём не было ни загадочности, ни той лёгкой насмешки, которой она наполняла каждое слово раньше. — В своём обычном обличии я чувствую лишь малую толику тебя по сравнению с этим…       Северус медленно провёл рукой по её животу, ощущая тепло её кожи. Он не знал, что сказать. Всё внутри него было переполнено этим мгновением, этим странным, противоестественным, но неотвратимо правильным единением.       — У тебя так много времени заняло, чтобы решиться? — наконец спросил он.       Она покачала головой, её пальцы нервно сжимали подол мантии, накинутый на них вместо покрывала.       — Нет, ты был не готов. — Её голос стал чуть глуше. — К тому же, для меня время течёт иначе. Я никуда не торопилась.       Северус усмехнулся, но в этом звуке не было ни злости, ни сарказма. Только лёгкое, почти беззащитное удивление.       — Когда ты поняла? — спросил он.       Мара замерла, будто собираясь с мыслями, и её пальцы вдруг крепче сжались на ткани.       — Когда ты родился.       Северус медленно повернул голову, его тёмные глаза зажглись тревогой.       — Когда я родился?!       — Обычно меня призывает смерть, — её голос был ровным, но в нём проскользнула тень чего-то… непривычного. — Но в тот день, по непонятной мне причине, меня призвало рождение. Будто жизнь сразу отвергла тебя. Будто ты умер в тот самый момент, когда появился на свет.       Она на мгновение закрыла глаза, словно вновь проживая этот момент.       — И тогда я поняла, что мы связаны.       Северус отвернулся и уставился в потолок. Его сознание цеплялось за каждое её слово, но внутри оставался только холодный, глухой вопрос:       Как такое возможно?       Он не задал его вслух, но она и так знала. Лёгкое, почти задумчивое движение её пальцев по его запястью, словно успокаивающее.       — Я сама до сих пор не понимаю, — призналась она. — Так же, как смертные не понимают законов, по которым действую я.       Некоторое время они молчали.       — У меня не было ни одной причины, — продолжила она тихо, — по которой я не могла отправить Гарри к Римусу или родителям Лили. Я выбрала тебя исключительно из собственного интереса.       Она медленно повернулась к нему, её голос стал едва слышным.       — Просто чтобы был повод представиться тебе.       Северус всё ещё не смотрел на неё. Его сердце билось глухо, ровно, слишком ровно — как будто пытаясь отгородиться от истины, сквозящей в её словах.       — И теперь наконец-то я могу задать тебе самый главный вопрос, — её голос был мягче, чем он когда-либо слышал. Такой хрупкий. — И ты можешь ответить на него «нет».       Она сделала паузу, и Северус почувствовал, как её пальцы крепче сжали его руку.       — Я предлагаю тебе остаться со мной. Навсегда.       Северус всё-таки повернулся к ней.       — Но не как бог? — он поднял бровь, в голосе не было насмешки, только напряжённое ожидание.       — И не как человек, — её губы тронула слабая, ускользающая улыбка. — Но тебе придётся покинуть земную жизнь…       — Кем же я тебе тогда буду? Прислугой? — с горечью спросил он.       — У этого нет названия, дорогой, — ответила она с легкой грустью от того, что он так о ней подумал. — Мы просто будем рядом, делить бремя знаний и бессмертия.       Он ответил не сразу. В висках медленно нарастал гул — он знал, что этот разговор рано или поздно случится. Он знал это с самого первого мгновения, когда Мара коснулась его мира, когда её голос впервые прошептал его имя сквозь тьму.       — Ты понимаешь, что ты просишь?       — Да, — она кивнула, сжимая в ладонях край его мантии. — И именно поэтому я даю тебе выбор.       — Что если я откажусь?       Мара медленно моргнула, прежде чем ответить.       — Когда Гарри закончит начатое… — она провела языком по пересохшим губам, словно ей было трудно это произносить. — У меня больше не будет причин быть рядом.       Северус сжал челюсти.       — Ты хочешь сказать, что просто исчезнешь?       — Я подчиняюсь определённому порядку вещей. — Её голос стал тише. — Я не могу его нарушать… я не смогу навещать тебя также, как сейчас.       Тишина.       Северус вдруг почувствовал едва уловимое движение у себя на груди. Её дыхание стало прерывистым. Что-то горячее, незнакомое, едва ощутимо коснулось его кожи. Он посмотрел вниз. Её руки дрожали. Мара смотрела на него широко распахнутыми глазами, а по её щекам стекали слёзы. Настоящие. Она моргнула, затем провела пальцами по лицу, с недоумением глядя на влагу на ладони.       — Что это?.. — её голос дрогнул, едва слышно.       — Ты плачешь. — Северус едва заметно улыбнулся. — Потому что тебе грустно.       Она резко выдохнула, будто не веря его словам.       — Как… странно, — прошептала она и ещё сильнее прижалась к его груди.       Северус почувствовал, как она становится легче, почти невесомой, как будто это чувство внутри неё размывало границы её сущности.       — Вдруг всё кажется таким огромным и страшным, а я… такой маленькой. — Она сжала его ладонь — Такой беспомощной.       Северус провёл пальцами по её волосам, крепче прижимая к себе.       — Теперь ты понимаешь, что значит быть человеком, Мара.       Он легко усмехнулся, затем осторожно наклонил голову, встречаясь с её взглядом. Медленно, почти благоговейно он протянул руку и коснулся её лица, стирая слезы с её щеки.       — Но это не делает тебя слабой.       Она не ответила. Просто закрыла глаза, чуть приподнялась и позволила ему вновь украсть её дыхание поцелуем.       Он целовал её мягко, медленно, глубоко — ни капли притязания, только принятие. Тепло. Её губы дрожали под его. Мара раскрылась перед ним: она не требовала, не властвовала, не соблазняла. Она просто была. Когда они разорвали поцелуй, оба едва дышали. Северус отпустил её не сразу.       — Мне нужно время, чтобы решить.       Она медленно кивнула, словно боясь, что если скажет хоть слово — разрушит этот момент.       Но тут Северус вдруг почувствовал, как её рука под его ладонью начинает холодеть. Он резко опустил взгляд. Холод распространялся быстро — от пальцев к запястью, затем выше. Её кожа бледнела, стала мраморной, вены под ней потускнели, будто стеклянные. Он поднял голову и замер. Её глаза уже не были человеческими. Зрачки расширились, поглотив почти весь цвет радужки. Их глубина снова стала бездонной.       Она снова исчезала. Но на этот раз было намного больнее. Мара посмотрела на него с глубокой тоской.       — У нас ещё есть время, Северус, — прошептала она.       И, словно растаяв, исчезла в облаке чёрного дыма.       Северус не пошевелился. Он остался в той же позе, в которой держал её ещё мгновение назад, чувствуя фантомное тепло её ладони. Его пальцы медленно сжались в кулак. А комната снова погрузилась в тишину, стала совсем глухой, пустой.