Синий цвет

Лёжа на полу, изнывая от боли

Я сама не знаю, что поможет сейчас

Толкни меня в палату против моей воли

Может это то, что нужно каждому из нас

REDCHINAWAVE

Мы с ним не с того начали. Я и Джун, мы определенно хреново познакомились. Всё сложилось неправильно от начала и до конца: я вошла в поле его зрения, он вошёл в меня, и прижал щекой к агустовой щеке, разделив мою жизнь на «до» и «после» этого, казалось бы, незначительного события. Подумаешь, тереться о разгорячённую кожу того, кого знаешь от силы неделю. Подумаешь, слышать его хрипловатые вздохи, от которых щекотно в голове и паху. Подумаешь, влюбиться так сильно, до зубной боли, и держать это всё на глубине, чтобы ни дай бог, не разрушить шаткий мир «пресвятой горхэмской троицы». Говорят, если любишь по-настоящему, то это навсегда. Я с этим согласна. Можно даже сойти с ума, как это случилось со мной, например, и продолжать любить как ни в чём не бывало. Можно любить сразу двоих, изнывать от боли, когда они растворяются в пустоте, и купаться в блаженстве, получая их ласку. Можно даже утопить их обоих в химических отходах и переехать в дом с мягкими стенами к недружелюбным санитарам. Но когда к этому болезненному танцу втроём, пережившему цунами и семнадцать месяцев Апокалипсиса, изломанному и сумасшедшему, намерен присоединиться четвёртый – вот это полный пиздец. С тех пор как отец начал таскать меня на свои вечеринки, единственный язык любви, который я понимала – это секс. Ласка и подчинение – то, что я могла дать, вложив туда весь сложный спектр своих чувств, наградить этим, вознести. Простой разговор давался мне куда сложнее, чем неистовые поцелуи. Разговор требует много душевных сил и смелости, с физическим же контактом всё куда проще. И главное, яснее: всё понятно без слов. Конечно, так не могло продолжаться вечно. Так получилось, что Джек, - мой первый, в гораздо более интимном смысле, партнёр, мой первый настоящий друг, - научил меня разговаривать, а я научила его трахаться. Наверняка Агуст чертовски мне за это благодарен – никогда не забуду, как горели его глаза в предвкушении хорошего траха. И я даже не злилась на него за это. Как я могла злиться на того, кого любила всем сердцем? Впрочем, пусть всё будет по порядку. Сладости, пожалуй, были главной страстью Джека, после огня. Он был как большой ребёнок – непосредственный, немного наивный, жестокий выдумщик. Мы познакомились потому, что он предложил мне конфетку. Он делал так каждый раз, когда чувствовал, что мне требуется забота. В том числе после нашего первого поджога. Для него это убийство не было первым, а вот для меня – да. Мы ушли от полыхающей церкви за два или три квартала, я сидела и ждала Джека, пока он закупится своими вкусняшками, и мы, наконец, пойдём домой. Он увидел меня, мой потерянный взгляд, мои напряженные плечи, укутанные его огромным пиджаком, и протянул мне леденец. В этом было что-то особенное, что-то сакральное. Для меня же не было ничего слаще его члена, и он это знал, потому улыбался. О, мы понимали друг друга без слов. Сложнее всего было отучить его называть свой член «штукой», но я справилась, и в итоге получила великолепного любовника. Я доверяла ему полностью, я держалась бы за его руку, повиснув над пропастью, и улыбалась бы дурочкой, веря, что он никогда не отпустит. Он и не отпускал. Злился, но продолжал держать. Он, похоже, действительно любил меня, даже после моих выходок. Не знаю, любит ли сейчас. Не знаю даже, жив ли он. Я сама предала его, дважды: сначала перерезав ему горло, а затем влюбившись в Агуста. А потом перегнула палку, стараясь всё исправить. Палка сломалась, а вместе с ней сломалась моя психика, и без того истерзанная, изуродованная, больная. И я потеряла всё, что когда-либо было мне дорого. Снова забегаю вперёд. Это непросто – удержать мысли и воспоминания в разжиженномтранквилизаторами мозге. Но я постараюсь. Вам интересно как Лик Мэрион сошла с ума? Что ж, я бы разделила этот долгий процесс на семь этапов, каждый из которых знаменует некое событие, наиболее отразившееся на мне. Всё началось с того, что мой отец, а если быть точнее – приёмный отец, растлил меня. У него без шуток был долгосрочный план по моему планомерному развращению. Сначала от меня требовалось только присутствие на секс-вечеринках, затем следовало учиться флиртовать с высокопоставленным гостями, а после – принимать участие в «играх». Они называли это «играми». Я даже не помню его лица, знаю только, что Тэхён его чёртова копия. Но где разбалованный, капризный Тэхён, а где этот хладнокровный извращенец. Он хотел, чтобы я называла его «папочкой». Меня до сих пор тошнит от этого слова. Потом была смерть родителей и ранение чуть ниже тэхёновой печени, но не будем путать причины и следствие. Вторым этапом я бы назвала церковь, в которой догорал труп священника. Пожар занялся от джекова бензина и моей спички. Агуст появился в нашей жизни позже, спустя примерно полгода после того, как я едва не убила Джека. Агуст сам притащил обиженного Джека мириться. Он хотел построить нечто грандиозное, и нельзя сказать, что у него не получилось. Мы начали работать сообща: Агуст задавал направление, вёл учёт и обкашливал вопросы, Джек занимался технической стороной вопроса, а я использовала своё обаяние и старые связи ради общей цели. Помимо всего прочего, мы сильно сблизились и помимо работы. После ночи знакомства с мэром, я навсегда влюбилась в Агуста. Какое-то время мы даже жили вместе, в джековой церкви, хотя меня и воротило от неё – мне казалось, что там пахнет жжёными священниками. Было непросто снова завоевать джеково доверие, но Агуст кинул на это все ресурсы. Мы много говорили, что сближало нас ещё больше. Агуст много улыбался в тот период, он был счастлив. Он заслуживал всей любви мира. Он учил меня стрелять, а я его – глубоко заглатывать. Наш тандем был невероятно продуктивен. Третий этап ознаменовал грохот выстрела, раздавшийся на главной площади Горхэма: Агуст получил пулю прямо на заднем крыльце мэрии. Волны беспорядков, последовавшие за этим – как в тумане. Даже то, что мы с Джеком возглавляли их, не добавляет яркости смутным, болезненным воспоминаниям. С этого момента началось моё крутое пике под откос. Ужас, ощущение ледяной пустоты в животе, охрипшие голоса, искажённые одним на двоих мегафоном. Опухшие от слёз веки, тихие подвывания, ярость, боль, попытки успокоить друг друга, чрезмерная эмоциональность, чередующаяся с особенным холодом. Новость: Агуст не мёртв и не жив. Он в коме. Две бессонные ночи на план. Подготовка. Наконец теракт и похищение. А дальше самое страшное – жизнь, когда делаешь вид, что всё в порядке. Человек привыкает ко всякому дерьму, но от этого оно не становится «в порядке». «Окей-окей», как сказал бы Агуст, если бы мог что-то сказать. Выживать, прятаться и ухаживать, действуя сообща. Хихикать над неуместными шутками. Ковыряться в углях собственных душ. Держаться. Ворочать тяжёлое тело с бока на бок, предотвращая пролежни. Любовно обмывать по-мёртовому неподвижное, и по-живому тёплое тело. Заботливо менять кало и моче-приёмники. Брить редкую щетинку на подбородке, стричь ногти на очаровательных пальцах. Смотреть вечерами на его до умопомрачения красивые губы, ложиться рядом, класть голову на заострившееся плечо и тереться носом о скулу. Любить всем своим существом, любить несмотря ни на что. Ждать и надеяться. Джек много разговаривал с ним, особенно когда меня не было рядом. Думаю, он любил его даже сильнее, чем я. Что ж, я не могу бороться с ураганом, который всегда представляла собой их связь. Джек держался достойно, был собранным и держал свою боль в узде. Лишь когда он думал, что я не вижу, садился на кровать и до тошноты нежно гладил ладонью агустову грудь. Только чёрт, живущий внутри его черепной коробки, знал, что творилось в его душе. А потом Джек пропал. Ушёл на дело утром, и к вечеру не вернулся в наше убежище. В поздних новостях я увидела репортаж о его задержании. Его, избитого, как трофейную добычу волокли по мраморным ступеням мэрии. Он то широко и кроваво улыбался, щурясь от фотовспышек, то метал колючие взгляды. Прокурор, застреливший Агуста, лично присутствовал. «Ни один из ублюдков не избежит наказания!» - пламенно вещал он, схватившись за воротник джекова комбинезона, - «не оставим шанса преступности!». Стадо баранов, называющих себя сторонниками «нового Горхэма», бились в экстазе. Джек захохотал, за что получил удар под дых. А потом поднял голову, посмотрел прямо в камеру и дважды выкрикнул «беги!», пока кто-то не зажал ему рот ладонью. И я побежала. На сбор немногочисленных вещей у меня ушло не больше десяти минут, куда больше пришлось убить на погрузку в грузовик медицинской аппаратуры и каталки. Пришлось покинуть загородный особняк моего старого знакомого из числа посетителей вечеринок отца, что покинул город с началом беспорядков. По радио я услышала, что прокурор велел перекрыть все выезды из города. Не обманул. Когда меня зажали в пробке на выезд, было уже поздно поворачивать, пришлось свернуть в поле и ломануться напрямик. Нас преследовали. Оторваться удалось, погасив фары. Тэхён не впустил меня. И хотя это было похоже на очередную пропасть, разверзшуюся под ногами, я не могу его осуждать. Наши отношения не сложились с самого начала. И да, я бы тоже не доверяла себе. Мы всё равно нашли новое убежище. А потом случился четвёртый этап.

*

Режу лук на автомате, не глядя. Пустой взгляд в крошечный экран старого пузатого телевизора: замагниченные фиолетовые лица вещают о катастрофическом демографическом провале и важности повышения рождаемости. Что-то со звоном падает позади, и я медленно поворачиваю голову. Каталка пустует. Смещаю взгляд вправо. Агуст стоит посреди комнаты, покачиваясь. Он надевал штаны и запнулся о трубку капельницы, уронив её. Нож падает у меня из рук и втыкается острием аккурат рядом с большим пальцем босой ноги. Сердце пропускает удар, я не верю своим глазам. Агуст поднимает на меня апатичный взгляд, и быстро натягивает штаны непослушными слабыми руками. Из меня вырывается судорожный выдох. В нём радость вперемешку с тревогой – так всегда бывает, когда происходит что-то, чего так долго жаждешь. Кривая улыбка дёргает за уголки моих губ, и чтобы не упасть, я опираюсь на потёртую кухонную тумбу. - Агуст, ты… Слёзы застилают глаза. - Где Джек? - первое, что он спрашивает после пробуждения. Колет где-то рядом с сердцем. - Его взяли, - бесцветно отвечаю я, борясь с градом чувств, - они всех забрали. Он наконец справляется со штанами, и пошатываясь, шагает в коридор. - Подожди, ты куда? – испугано бросаю я, но он игнорирует. Принимается рыться в вешалке и забирает первую попавшуюся куртку, оставшуюся в этой халупе от прежних хозяев. - Агуст? - Мне надо идти, - едва шевеля бледными губами, говорит он, и от звука его хриплого голова меня бросает в дрожь. - Куда ты собрался? – паника стремительно обволакивает меня, поднимаясь от ног, и оседая тяжестью в груди и каруселью в голове. Он молчит, рыская по полу в поисках ботинок. - Шесть месяцев! Ты полгода пролежал в коме, куда ты, мать твою, собрался?! – срываюсь на крик, и хватаюсь за рукав куртки в его руках, намереваясь отобрать. Он рывком выдирает куртку и что-то неразборчиво шепелявит. Горькая обида захлёстывает меня, слёзы проливаются из испуганных глаз. - Ты никуда не пойдёшь! Слышишь?! Он бросает на меня затравленный взгляд исподлобья и принимается обуваться. - Агуст, пожалуйста! Тебе нужно прийти в себя, ты, идиот! - обида перерастает в злость, и я снова пытаюсь вырвать куртку. - Отвали! – рявкает он, и что-то щёлкает у меня в голове. Ярость застилает взгляд, и я не понимаю, как в руке оказывается нож. Сердце бьётся о грудную клетку, кончики пальцев покалывает, губы немеют. Полгода страданий – и всё зря? Так он решил? Бросаюсь на него, и он в последний момент успевает прикрыться от меня курткой. Лезвие тонет в синтепоне. Прежде чем я успеваю замахнуться снова, он толкает меня в стену. Больно ударяюсь спиной – дух выбивает из груди. Отпускает ярость, накрывает отчаяние. Реву. Он уходит. Вот так просто. Открывает дверь и уходит, в незашнурованных ботинках, на ходу накидывая дырявую куртку на худое голое тело. - Ненавижу тебя! – исступлённо кричу ему вслед, но он даже не оборачивается.

*

Порой целые миры рушатся в мгновение ока. То, как Агуст ушёл, убежал от меня, исчез в туманном утре января, сломало меня, подкосило так, что я не могла ни есть, ни пить, ни спать, ни жить. Но жить приходилось, потому что умереть оказалось не так просто, как как я думала. Ночь после его ухода была одной из самых страшных в моей жизни. Никогда прежде я не чувствовала себя такой одинокой. Влюбившись в Агуста, я обрела по-звериному жадную часть, что страстно желала остаться с ним вдвоём, заполучить его, всего, целиком, ни с кем не деля. Я хотела бы, чтобы Агуст был только моим, а я была бы его, в этом нет вопросов. Но для этого необходимо было одно невыполнимое условие – Агуст должен был никогда не знать Джека. Без этой переменной всему уравнению кранты. Поэтому я довольствовалась тем, что есть. Однако осознание того, насколько я была не права и жестока в своих потаённых желаниях, обрушилось на меня камнепадом. Это была расплата за эти желания. Я искала в себе силы с благодарностью принять её. Я её заслужила. Лёжа на полу, изнывая от боли в груди, я всё сильнее осознавала, что у меня в жизни остался только один близкий человек. Человек, которого я предала своими мерзкими эгоистичными мыслями. Пришло время отдать ему долг. На что я пошла ради него? Чуть больше, чем на всё.

*

Он касается меня кончиками волосатых пальцев. Смотрит почти с любовью. - Ты такая красивая, малютка моя, - шепчет он ласково, - всё такая же, как когда у папки на коленках сидела. Джека бы вывернуло от этой фазы. Представляю, как он разбивает ему башку об пол. Когда я предложила ему встретиться, он ломался, набивая себе цену. Это потому, что он не дурак, и сразу сложил два плюс два – раз я объявляюсь спустя больше десяти лет затишья, значит мне что-то нужно. Он будет торговаться, чтобы продать свой товар как можно дороже. Пока не наиграется. Но вот он здесь. Кристофер Аркхэм – шестидесятидвухлетний, лысеющий, светлоглазый, как дохлая рыба, обрюзгший, бывший главврач Аркама. Грудь у него, как и спина, густо покрыта длинным седым волосом. Сальная улыбка не сползает с губ. Но больше всего меня воротит от припухшего кожаного хоботка в ладони. Вяло вожу рукой туда-сюда. - Вот так, умничка моя, - приговаривает он, и я поражаюсь, насколько по-разному может звучать эта фраза из разных уст, - теперь сильнее. По тону понимаю, что если я хочу получить от него то, что было озвучено, розовым платьицем и дрочкой мне не отделаться. Мы обсудили все условия в переписке, но я всё же лелею надежду, что коньяк подействует раньше. - Теперь возьми его в ротик. Как, твою мать? Как мне это сделать? Его мягкая ладонь тяжело ложится мне на макушку, когда я опускаюсь на колени. Он придвигается ближе к краю и шире раздвигает ляжки. Между них свисает бледный мешочек, который мне нужно взять в рот. Моя цель набатом бухает в голове, и я пользуюсь старым, проверенным ещё в детстве, способом – отключаю все чувства. И просто делаю, что мне велят. - Соси так, будто любишь, - нежно, но твёрдо командует он, - как ему сосала. Никогда. - Конечно, господин, - хлопаю глазками. Не чувствую ничего. Меня нет. Это не я, это кто-то другой. Это не могу быть я. Кому-то бывает и хуже. - Хорошо, - урчит он, - а теперь используй свой грязный язык. Цель. Долг. Что ещё я могу сделать? Скоро всё закончится, и никто больше никогда не обидит меня. Когда всё заканчивается, спустя два с половиной часа, меня рвёт на протяжении пятнадцати минут.

*

Пятый этап отнял у меня честь. Но мне было уже всё равно. Единственное, чего я хотела – увидеть его. Увидеть Джека. И я его увидела. Кристофер привёл меня в психбольницу под руку, как любовницу. Он даже одолжил мне шубу своей супруги. Тёмные линзы и очки скрыли тоскливый, жаждущий взгляд, острые духи замаскировали мой запах. Я вся обратилась в кого-то другого. Мне не нравились эти зелёные стены, этот тяжёлый запах пота, еды и медикаментов. Мёртвый холод толстых стен. Этот гнетущий дух безумия. Кристофер остался дружески ворковать со старым коллегой из начальства, когда мне открыли проход в блок одиночек. Кто знал, что скоро я окажусь здесь сама? Лампа в узком обшарпанном коридоре эпилептически мигала. Спортивная сумка оттягивала плечо. Забренчал отпираемый замок камеры, и зашедшееся сердце подскочило до горла. Я вошла в сумрак камеры, и обнаружила Джека, медленно выплывающим из-за двери. Худой, лохматый и хищный, даже здесь он нашёл способ смастерить себе длинноухую шапку. Слегка переборщил – уши волочились по полу сантиметров на тридцать. Он склонил голову набок, сверкая глазами из темноты. - Джек, - трепетно прошептала я, совсем как Роза из «Титаника». - Лик, - кивнул он, и в темноте блеснули длинные зубы. Я подумала, что он сейчас рассмеётся, но этого не произошло. Вместо этого он спросил непривычно низким голосом: - Что ты делаешь в этом отстойнике? Только сейчас я заметила, что стены камеры изрисованы стрёмными мультяшными мышами с кровью, текущей из глаз, и исписаны мелким неразборчивым почерком. Джековым почерком. - Я пришла за тобой, - сказала я, - поехали домой. Взгляд упал на его губы, что в силу разницы в росте, оказались как раз напротив моих глаз. Он вдруг поджал их и скривился. Глаза его наполнились слезами, его худые плечи тряхнуло: - Правда? – спросил он задавленно. Словно забытый в детском саду ребёнок, за которым, наконец, пришли. Я бросилась к нему и прижала к себе так сильно, как только смогла, но он вырвался и прижался к исписанной стене, по-звериному затравленно глядя на меня. Слёзы испачкали его щеки, но в лице не осталось ни грамма печали. Только какое-то чёрное, пугающее сумасшествие. Меня обдало незнакомым холодом, и я испугалась. - Джек?.. – позвала я тихонько. Он выпрямился, вздохнул, и как-то невпопад хихикнул, привычно прикрыв зубы ладонью. Я протянула ему спортивную сумку с одеждой. Страх сжимал моё горло, борясь с облегчением, всё время, пока Джек одевался.

*

Кого я привела в ту ночь домой? В нём, безусловно, было нечто от Джека, с которым я познакомилась когда-то. Но было что-то ещё. Сущность, скрывающаяся в тёмных углах, в тенях под низкими веками. Он покинул Аркам, но продолжал падать в бездну, и утягивал меня с собой. Вернее, я сама за него уцепилась. Очень быстро мы с ним потонули в вязком пороке. Мы заполняли им пустоты в душе, я перекрывала дурацкую, но настоящую тоску по Агусту, и подозреваю, он тоже. Сложно было понять, что у него в голове. Мы почти перестали разговаривать. Мы всегда были заняты делом. С первого дня мы влезли в разборки банд, курирующих наркотрафик Горхэма, а потом заинтересовались оборотом оружия. После реформы прокурора и деятельности «Нового Горхэма» эти сферы лишились своих главарей, измельчали и обнищали. Мы быстро подняли ставки. Пытки и убийства стали для нас обычным делом. Если у нас оставалось время, мы тратили его на любимый Джеком розыск педофилов. Не должно было оставаться времени на рефлексию. К концу первого месяца вместе мы безнадёжно погрязли в сексе и жестокости, чередуя, а порой перемешивая одно с другим. Джек полюбил грубый секс. Он всё чаще брал меня без подготовки, но я заводилась моментально, и даже находила в этом утешение. Сложно было думать о чём-то другом, пока тебя так дерут. Однако, когда его жажда жестокости удовлетворялась чем-то вне постели, мы хорошо трахались. Поэтому со временем я сама стала инициатором актов насилия. Чем больше крови он видел в обед, тем слаще был наш секс на ужин. Я думаю, он любил меня. Мы просто выживали, как умели. Я любила его, любила всем сердцем, как может любить только больная на голову. И я до сих пор любила Агуста, этого предателя. Эти чувства убивали меня и держали на плаву одновременно. Это то, что я могла нести в немилосердный мир, чем могла крыть его выпады. Если бы не любовь, меня бы не было. Я вся была любовью. И всё же, иногда мне было больно и очень страшно. Что могло меня спасти, так это потеря рассудка, и я усердно работала над этим. Я тонула в своём безумии всё глубже и глубже. А Джек тонул в своём. Или оно было одно на двоих? Да какая уже разница!

*

Тот день был не из самых дерьмовых, если сравнивать с другими днями того периода. По крайней мере, у нас был отличный секс. Мы не часто использовали позу шестьдесят девять. Я с огромной нежностью сосала член, пока Джек ласкал меня языком. Ничто не могло оторвать меня от этого, даже тяжёлый запах крови в комнате, всё моё существо было погружено в процесс. Я делала так, как он любит, а он делал так, как люблю я. Мы не торопились, наслаждаясь друг другом. Растворяясь в до дрожи приятных ощущениях, я не остановилась даже тогда, когда он начал кончать. Его живот напрягся, хватка пальцев на моей талии стала крепче. Я продолжала сжимать его член губами, двигаясь вверх-вниз, пока солоноватая сперма щекотала язык, а потом стекала вниз, упущенная. Мне было даже жаль отпускать его, я хотела ещё, поэтому не остановилась, несмотря на слабое сопротивление. Мне всегда было слишком жаль отпускать подобные моменты. Я игралась с его подрагивающим членом до тех пор, пока он сам не довёл меня до точки кипения. Сладкое захлестнуло меня, заполнило, заострилось на кончике его языка и гибких пальцев во мне. Я растворилась в своей любви, в бесконечной нежности и благодарности, довела себя до слёз. А когда это закончилось, вернулась реальность: залитая кровью комната, разбросанные инструменты, тело. - Держи здесь, - велел Джек, и я делала, как он хочет. Держала чужую голову с пустым взглядом прижатой к покрытому пластиком полу, и не ощущала ничего особенного. Джек энергично работал стальной зубчатой леской, отделяя её от туловища. Пахло железом и костной пылью. От слишком резкого движения остывшая кровь окропила его лицо, отчего верхняя губа брезгливо задралась. Я нежно вытерла капли тыльной стороной ладони. Голову всегда отделить сложнее всего. Джек устал, и я сменила его. Леска шла туго – затупилась о толстый ребристый позвоночник. Мы сменяли друг друга несколько раз, и всё равно пришлось использовать топор. Правду говорят, всё упрямство человека в позвоночнике – разрубишь его, и хоть в узел связывай, хоть выбрасывай на загородную свалку, на радость чайкам, воронам и бродячим псам. В тот день мы здорово наследили. Пришлось всё сжечь. Впрочем, Джек был только рад. Голова отправилась в ящик со льдом, вместе с запиской. Мы были щедры на подобные сюрпризы для тех, кто осмеливался вставать на наш путь. Шестой этап был, безусловно, самым мерзким. Я не сказала Джеку, что сохранила небольшой кусочек плоти. Это была мышца бедра. Что я с ней сделала? Запекла в духовке. Засыпала специей и поставила на сто девяносто градусов. Села на пол, напротив плиты, и молча наблюдала за процессом. Кажется, даже не моргала. Буквально слышала, как трещит, разваливаясь на осколки, мой разум. Я попробовала кусочек, но проглотить не удалось – меня вырвало. Джек сказал, что я, должно быть, беременна. Я послала его к чёрту.

*

Агуст всегда прав. Как он сказал, так и будет, а последнее слово всегда было за ним. Мы с Джеком не возражали, у нас было предостаточно свободы. Агуст хорошо понимал в деле, которым мы занимались, так почему бы не позволить ему командовать? Он был главным везде, кроме постели. В нашей постели прослеживалась негласная иерархия: я подчиняюсь Агусту (о, я была этому рада), Агуст подчиняется Джеку. Но даже его скулёж и то, как сладко закатывались его глаза, когда Джек имел его, нисколько не влияли на мою безумную влюблённость. Я видела в нём самца. Он им и был, просто позволял себе шалости. Мы все позволяли. Мне удалось урвать его целиком лишь однажды. Этот вечер разбил мои розовые очки стёклами внутрь. И в то же время он был прекрасен, и я всегда буду вспоминать его с любовью. Мы с Агустом бесцельно шлялись по району: рассказывали друг другу прохладные истории, курили, наблюдали серию пенальти на дворовом футбольном матче. Я держала его за руку, и была счастлива. Он был доволен, словно сытый кот. Желтый свет железнодорожного вокзала падал на его лицо, когда мы проходили мимо. На кладбище я напугала его, и он сделал вид, что не повёлся, а позже признался, что струхнул. До того дня так искренне у меня было только с Джеком. Посчитала ли я знаком то, как раскрылся мне Агуст? Мне бы этого хотелось. Но задумываться не было времени. Весь вечер был в нашем распоряжении, потому что Джек остался работать в ночь на удалённом объекте. За свои услуги он прилично получал. Не знаю, что именно он там делал, что-то со врывчаткой, необходимой для сноса старого недостроя. По-моему, его даже наняла администрация, ха-ха! Джек отчитался, что позвал Чимина, и что намерен его трахнуть. Агуст и бровью не повёл, зная, как Джек смотрит на эту очаровательную шлюшку. Нас троих заводила эта мысль, и мы решили не портить удовольствие ненужным морализмом. Заведённые горячими отчётами Джека (он даже отправил нам видео, где соблазнительно пищащий Чиминка сам насаживается на толстый член), мы с Агустом растворились друг в друге. Я целовалась с ним и прежде, но так долго – никогда. Его кукольные губы не нужно было делить, его длинные пальцы переплетались только с моими, он сжимал только мою талию. Я хотела, чтобы он оттрахал меня так же, как Джек трахал розововолосую малышку. Но Агуст так не делал. Я никогда бы не обвинила его в том, что он плох в постели, просто я привыкла к другому. Но я любила его. Особенно сильно, когда кончала, прыгая на его бледных бёдрах. С ним было хорошо, чертовски хорошо, но я всё равно осталась голодна. Лёжа рядом, мы разговорились о Чимине. А потом плечи его задрожали, и он беззвучно заплакал. В тот момент сердце моё упало, и я поняла, что розовые мечты оказались дешёвой декорацией. - Я люблю его, - сказал он непривычно дрожащим голосом, - мне так больно, Лик. И я обняла его. Утешала, пока в груди рвались снаряды. Конечно, ты любишь, милый. Это же так очевидно. - Ревность – дерьмовое чувство, - сказала я.

*

Не помню, когда именно зародилась моя ревность. Раньше мне это чувство было незнакомо. В какой-то момент страх потерять Джека стал невыносимым. Он не говорил об Агусте, но я была уверена, что он о нём думал. Потому что я думала. Меня терзали нежность и ненависть, мне то хотелось обнять его, то наоборот, задушить в каком-нибудь тёмном сыром подвале, чтобы смотрел мне в глаза. Чтобы валялся у меня в ногах и плакал. Иногда я сама поднимала эту тему: говорила о том, как Агуст бросил нас. Обычно, Джек молчал в ответ, или утвердительно кивал, ковыряясь в своих проводах. Это была болезненная тема. Мы были как калека, доказывающий самому себе, что оторванная нога ему в принципе не была нужна. Иногда я мечтала, чтобы этой ноги не было вообще никогда. Когда это переросло в паранойю, у меня не осталось сил. Я решила: либо сейчас, либо никогда. Я мечтала выкорчевать из своей жизни страх, обиду и боль. Я нашла его быстро, ведь благодаря усердной работе и репутации, идущей впереди нас, у нас завелось много полезных знакомств. На нас смотрели как на прокажённых, зато боялись. Я бы не хотела связываться с собой. Если я сказала «сделай так, чтобы Агуст был в хранилище ровно в восемь вечера», значит ровно в восемь. Мне всё равно, как, малыш.

*

Мне так хочется его обнять. Смотрю на него: он поправился, не состриг отросшие за полтора года волосы, просто заправил их за уши. Чёрный бомбер, ухоженная кожа. Стоит на мостике, с которого открывается захватывающий вид на бассейны с производственными отходами, и ждёт меня. Он один. Хочу услышать его голос. - Мне жаль, - первое, что он говорит при встрече, - что всё так вышло. Я бы не хотел, чтобы между нами остались недопонимания. «Остались». Ну конечно, ты собираешься расставить все точки над «и» и окончательно исчезнуть из нашей жизни. Конечно. - Мне тоже, - отвечаю я, - можно тебя обнять? Агуст меняется в лице лишь на секунду, но я знаю его слишком хорошо, чтобы не заметить этой мелочи. Он разводит руки в стороны, впрочем, не слишком сильно. Обнимаю его, прижимаясь щекой к его челюсти – его волосы щекотят мне нос. Он пахнет незнакомыми яркими духами, от него несет равнодушием. Он на своей вершине, а я тянусь к нему из пропасти, чтобы обняться. - Всё должно было быть иначе, - первая искренняя фраза вырывается из меня, и он согласно кладёт большую ладонь на мой затылок. Отрываюсь, шмыгая носом и подтирая слёзы в уголках глаз. Кого он видит перед собой? Старого друга? Влюблённую дурочку? Несуразного арлекина с двумя синими пучками? - Ты так и не научился плавать? – спрашиваю я. - Что? – лицо у него равнодушное чуть больше, чем хотелось бы. - Ничего, - зачем-то отвечаю я, хотя это не требуется. Он жуёт губы и выжидательно скрещивает руки на груди. Стоит ему отвернуться, и я толкаю его со всей силы. Он успевает удержаться за поручень, но железный мост таки трещит от его падения на колено. Я набрасываюсь сверху, ногтями отцепляя его от перил, и роняю лопатками на пол. Его лицо скрывают растрепавшиеся волосы. Слова застряли у него в глотке. - Лик! – рявкает голос издалека, и за этим звучат быстрые шаги по лестнице. - Ты совсем рехнулась?! – спрашивает Агуст, пытаясь схватить меня за горло, но я ухожу от его руки. - Так надо, - слёзы текут из моих глаз. Я быстрее, ловчее. Он слишком медленный. Отодрать его цепкие пальцы от сетчатого пола, схватить за волосы, отвлекая на боль, и толкнуть под перила. Побольше бы сил. - Лик, прекрати! – кричит Джек уже ближе, и я слышу испуг в его голосе. Мой дорогой ожил. Гнилой цветочек расцвел и запах. Как вовремя. Мощный пинок под рёбра, выбивающий дух, Агусту не за что ухватиться, и он летит вниз. Короткий вскрик, густой плеск, раздавшийся эхом в стенах открытого хранилища. Нижний фонарь залепило тёмными брызгами, обозначив место падения тёмным пятном. Глубина этих резервуаров почти семь метров. Тысячи литров токсичных отходов вязкой консистенции, забивающей глаза, рот и нос, и один человек, не умеющий плавать. Внутри меня – пустота и, наконец-то, тишина. Визгливый голос ревности затих. Тяжёлые ботинки Джека буздают по дребезжащему металлу мостика. Не останавливаясь и не мешкая, он прыгает вниз. Его тонкий силуэт в чёрном комбинезоне стрелой исчезает в пучине жидких отходов. - Нет! – реву я, срываясь на хрип, и тут же испуганно замолкаю. Тишина окутывает хранилище. Непостижимый ужас сжимает горло. Пара пузырей на масляной поверхности – и всё.

*

Что ж, резюмируя, этот момент и стал той самой точкой невозврата, после которой я, по-честному, не помню ни черта. Думаю, это потому, что меня не стало. Что там со мной делали люди Агуста, встретившие меня на выходе из хранилища – чёрт его знает. Была ли стычка с нашей с Джеком шелухой? Только с той ночи я вынесла напоминание на всю жизнь – шрам от уголка рта почти до мочки уха. Не помню ни имён, ни лиц. Настолько это всё было не важно. Наверное, в том состоянии я бы даже не смогла снять штаны, чтобы отлить. Путь мне лежал только в одно место – в полицейский участок. А после быстрого и закрытого от репортёров суда – в узкие зелёные коридоры Аркама. Да и похуй. Там мне было самое место.

*

Может ли влюбиться сумасшедший? А влюбиться в голос из соседней палаты? Такой голос, который пробирает до самого дна души, лижет уши и остаётся басами где-то в кишках. В Аркаме у меня никого не было. Наверное, я утрирую, потому что Чимин, с которым я успела подружиться незадолго до тотального слёта кукухи, регулярно навещал меня, развлекая сплетнями из внешнего мира. А Тэхён (не знаю, что на него нашло) даже прислал букет. Но встречи эти длились не более пятнадцати минут, через старомодную телефонную трубку, и даже стекло нельзя было трогать. Всё же остальное время я была одна. Поначалу мне разрешали посещать общий холл, но после того, как я привязала приставучего санитара за его же ремень к оконной решётке, едва не вздёрнув, меня оформили в одиночку. «Это та самая, джекова» - шептались про меня, - «такая же ёбнутая». И советовали друг другу держаться от меня подальше. И правильно думали. Меня хотя-бы никто не донимал. Единственным минусом такой стратегии было одиночество. В какой-то момент оно начало напрягать меня: аппетит то пропадал, то становился неконтролируемым, а сны приобрели привкус жутких галлюцинаций. Сны – это то, чем был занят весь мой разум, и вскоре я была готова изрисовывать стены их шизофреническими сюжетами. И тогда раздался голос из вентиляции. - Что ты чувствуешь? – спросил он, - я вот в свой первый раз чувствовал не эйфорию, как все, а наоборот – тоску. - Что? – спросила я, но голос проигнорировал меня. - Мама говорила, что я сломанный, и вообще, лучше б не рождался. Только и делал, что мешал. Но какое дело мне сегодня до этой сраной наркоши, да? Где я и где она? Скажи-ка мне. То-то и оно. Она обняла меня только один раз за всю жизнь, представляешь? Я помню только один раз. Да, один. И тот мужик ещё, со шрамом. Он, кстати, учил меня в шахматы играть. Говорил, что это развивает долгосрочное планирование. Умный был мужик, может он мой батя? Она врала, что он умер. Да иди ты нахуй, мама! Я лежала в ахуе, слушая глухие потоки разума из-за стены. Тогда ему ещё было хреново. Речь была бессвязной, доктор Аркхэм сказал бы, что это настоящий бред. Потом было лучше. И чем дольше я его слушала, тем больше понимала. А однажды он просёк, что я его слушаю. - Вообще-то, - сказал он, между делом, повествуя о том, как какой-то циркач свернул шею на представлении, на которое его водила мать, - я знаю, что ты меня слушаешь. - Зачем ты всё это рассказываешь? – спросила я. - Оно не держится в голове. Если не буду рассказывать, она взорвётся. Если она взорвётся, сработает пожарная тревога, нас начнут эвакуировать, и может быть, тебе удастся сбежать. Мне помолчать? - Нет, - говорить с психами на их языке меня научил Джек, - не хочу, чтобы с потолка брызгала вода. Это испортит мою причёску. - Ха-ха, женщины! – рассмеялся он очаровательно, почти хрюкнул в конце, - нет волос – нет проблем! - Ты прав. - Я всегда прав. - А вот и нет, - от скуки я начала с ним спорить, - в прошлый раз ты утверждал, что людям не следует идти на поводу у своих чувств. А я вот считаю, что счастье – в любви. Причем не важно, взаимна она, или нет. Он выдержал паузу, после чего серьёзно спросил: - Ты здесь поэтому, да? - Да, - не мешкая, ответила я, - но к чёрту лысому прошлое. Наше с тобой дерьмовое настоящее всё равно лучше любого прошлого. - Чем богаты. Пауза. - Тебе нравится математика? – спросил он, - я вот люблю цифры. Они такие, какие есть, и хер чё с этим сделаешь. Если знаешь, как с ними обращаться – выигрываешь. Считать полезно. Я вот, например, считаю, что Нюх – долбаёб. Я даже могу доказать это. - Я плохо считаю, - честно призналась я. - Как насчёт чтения? - Предпочитаю слушать. - Понимаю. Пауза. - Я такой злой. Если бы можно было блевать злостью, я бы делал это постоянно. - Такая же херня. Это пройдёт. Побочка от препаратов. - Как тебя зовут? – спросил он спустя неделю болтовни, и меня пробрало холодком от этого вопроса. Я молчала. - Я буду звать тебя Принцессой, - решил он, - а ты можешь звать меня Джуни. - Мне больше нравится Джун. Разумеется, я давно узнала его, но не связывала пациента Аркама с бывшим мэром. Это были разные люди. - Нет проблем, Принцесса. Ким Намджун. Вот у кого действительно никого не было. Его приёмного отца убили на волне беспорядков, дом сожгли, а мать с концами исчезла где-то за границей. За год в психушке к нему не пришёл ни один посетитель. Не удивительно, что он сошёл с ума по-настоящему, ха-ха! Ведь попал он сюда в самом начале волнений, как политический преступник, имевший фиктивный диагноз, будучи абсолютно здоровым. А то, что мы получили на излёте «лечения», вызывает только истерический смех. Впервые я увидела его здесь, когда нам обоим разрешили доступ в общий зал. Он поправился и развил внушительную мускулатуру, носил короткую причёску своего естественного иссиня-чёрного цвета. У него были тёмные круги под глазами, он носил на шее толстую цепь и предпочитал белую обувь. За полгода в Аркаме он стал негласным лидером, а после того, как их стычка с бывшим смотрящим закончилась сломанной челюстью второго, это пришлось признать даже охране. Он попал в одиночку в «глухом конце» за день до моего поступления. За то, что приложил своего старого знакомого к раскалённой решётке кухонной плиты – парень отказался украсть для него картошку-фри у одного из надзирателей. Но я не боялась его. Если раньше Джун много болтал, то теперь предпочитал слушать. Болтал он только со мной. О, я знала про него всякое, осталось только разобраться, что правда, а что – бред воспалённой фантазии. С его ярким прошлым отделить зёрна от плевел оказалось сложнее, чем я думала. И я просто разрешила ему быть таким, каким он представлял себя в своих рассказах. «Здесь боятся только меня», - сказал он, - «тебе же не стоит бояться вообще». Не соврал. Стоило кому-нибудь из пациентов, лохматому Мин Су или дикому Ридли, например, хотя бы косо посмотреть в мою сторону, их неминуемо ждал вывих плеча, или лужа крови из разбитого носа. Пока я была под наблюдением драконьих глаз, мне ничего не грозило. Он был моим покровителем. - Зачем тебе это? – спросила я его спустя две недели после нашего «знакомства», - что ты хочешь взамен? - Я думаю, наше знакомство началось не с того, Принцесса, - ответил он своим низким бархатным голосом, натирая свои потрёпанные ботинки, и затхлый ветерок подул из прошлого, - теперь всё будет по-другому. Я хотел бы быть твоим другом. Жестокости Джуну было не занимать. При этом он с поразительным хладнокровием мог терпеть одно, и неожиданно раздать пизды за какую-нибудь мелочь. Местная фауна была до такой степени выдрессирована, что стоило ему поднять руку, как вся возня, как правило, моментально прекращалась. Нам оставляли лучшие места на воскресном просмотре кино. Охрана доставала для него сигареты. Он смешно морщил свой забавный носик и говорил, что «курить вообще-то вредно», но пятничная сигарета была его обязательным ритуалом. Он много занимался физической формой – наблюдать за тем, как он подтягивается в своей камере я не могла, зато прекрасно слышала. Он делал это каждый вечер, кроме субботы. Вообще для психа у него было удивительно чёткое расписание. Он любил слушать, как кто-то читает вслух. Иногда он вручал одну из своих книгу кому-нибудь с более-менее внятной дикцией, садился за стол напротив, и предавался фантазиям. Ещё Джун обожал класть голову мне на колени, а когда я запускала пальцы в его волосы, чтобы помассировать голову, начинал постанывать. А я смеялась над ним. - Твой голос звучит так хорошо, - говорил он, - давай ещё. У нас ничего не было. Потому ли, что за этим тщательно следил персонал, или по какой-то иной причине, но он ни разу даже не приставал ко мне. А я к нему. Я не хотела ничего портить. Я упивалась нашими отношениями. И, чёрт побери, влюблялась. Он был словно щенок, вроде Джека, который верил в искреннюю дружбу и называл свой член «штукой», когда мы только познакомились. Джун удивил меня. Что в нём осталось от прошлого Джуна, который возглавлял когда-то Горхэмскую мэрию, так это умственные способности. Он без проблем умножал и делил в голове трёхзначные числа, задумываясь на пару секунд, осиливал даже четырёхзначные. Старый Эмиль объявил его андроидом, а его дружок-эпилептик – Антихристом. Никто в лечебнице так и не смог обыграть Джуна в шахматах, даже охранник, кичившийся разрядом. Последний, кстати, вначале затаил обиду за проигрыш, но после понял, что лучше не привлекать к себе лишнего внимания Джуна. За цветастые носки мой мальчик объявил его клоуном и заставил показывать фокусы. Гроссмейстера хватило на пять минут, потом он разрыдался. Так повелось что широкая, абсолютно обворожительная на мой взгляд, джунова улыбка не сулила ничего хорошего. Обычно она означала, что ему скучно. Впрочем, мне было не привыкать дружить с тем, кто кошмарит окружающих. Когда мне стало лучше, я поняла, что с нашими исходными данными весь грёбаный город будет лежать у наших ног, если мы захотим. Оставалась только одна проблема – покинуть Аркам. И мы вместе работали над этим. Однако нас опередили. Оказалось, что у Джуна всё же остались друзья снаружи. Они-то и пришли за нами. Конечно, не обошлось и без участия Чимина, он тоже сыграл свою роль, выяснив всю нужную информацию и передав её кому надо. Кто приехал за нами лично, на чёрном отполированном Кадиллаке, так это Джин – джунов хороший друг. Я помнила его чуваком, брюки которого облевал пьяный Агуст в ту самую ночь, но с тех пор утекло много воды. Теперь горхэмское подполье знало его как Чёрную Маску – безжалостного куратора оружейного сегмента корейского чёрного рынка. Так вот, кто занимался огнестрелом… Кто мешал нам с Джеком занять эту нишу, оставаясь в тени. Погоняло своё он получил за санитарную маску на лице, потому что его восхождение совпало с пандемией. Подняться ему, как и Агусту, помог Скорсезе. Поговаривали, он даже рассматривал его в роли своего зятя. Как бы то ни было, Джин и его люди пришли за нами, а остальное не важно. Оказавшись на свободе, мы сразу же взялись за дело. Стоит оговориться, что выписка из Аркама была официальной, поэтому у нас была возможность оформить всё по закону. Некий Освальд Гринхэм – правнук Асмодея Гринхэма, строителя горхэмских мостов, в лёгкую отписал нам свой убыточный клуб, расположенный под внешней веткой метро, посреди брошенных заводских цехов. Освальд оказался человеком мягким и сговорчивым, и танцевать не любил. Джун немного расстроился, а вот мне понравилось иметь с ним дело. Убогий «-44» мы объединили с цехами и превратили в крупнейший рейв в городе: самая агрессивная музыка, самые тяжелые басы, самая забористая наркота, самые красивые девочки и мальчики. Изменения обошлись нам недёшево, но мой мальчик умеет договариваться. Отныне место называлось «Айсберг Лаундж». Каждая тварь в Горхэме знала, что это наше место.

* * *

Когда Чимину скучно – он танцует. Когда скучно мне – я иду смотреть, как танцует Чимин. Разница лишь в том, что я плачу ему за это, а он мне – нет. Вокруг много зевак, наминающих хуи сквозь брюки на очаровательную блядь в короткой розовой шубке. Я же нахожу в его шоу нечто успокаивающее. Движения, призванные возбуждать, облегчают мою головную боль. Рядом трётся девочка. Чёрные волосы до плеч, чёрное платье, кожаная куртка, красные губы – тут таких полно. Я ей интересна. Она разносит выпивку, но то и дело кидает на меня быстрые взгляды. Когда народу вокруг становится поменьше, она ставит бокал шампанского на мой столик, а поднос швыряет на диван. Заинтересовано поднимаю взгляд, и заворожённо наблюдаю, как она в наглую забирается на меня верхом. Свет гаснет, смолкают грубые басы, свистят ценители мягкой чиминовой задницы. Девочка убирает волосы с лица. Ладонь у неё мужская – широкая, венистая, пальцы с крупными костяшками. Под платьем у неё убранной в тугие трусы член, которым она жмётся ко мне. Что ж, и такие девочки попадаются здесь. - Ты ничего не перепутала, сладкая? – интересуюсь я брезгливо. - Нет. В живот мне упирается холодное дуло пистолета. Волосы откинуты. Красной помаде не скрыть кукольные губы, а стрелкам – треугольных глаз. Призрак предстаёт передо мной. - Агуст. Мой подбородок дрожит. Сердце разгоняется как полоумное, а прикосновение трусов к бёдрам ощущается абсолютно иначе. - У меня только один вопрос, - произносит Агуст чуть хрипловатым голосом, который я любила больше жизни, - за что ты убила меня? - Насколько я вижу, ты жив, - нахожу в себе силы парировать. - Отвечай на вопрос, Лик, - командует он. Произносит моё имя зло. Ему не всё равно. Было бы ему всё равно, он бы не вырядился как блядь, и не заморочился с тем, чтобы пронести ствол через охрану. Он выжидательно смотрит мне то в один глаз, то в другой. Его лицо потрясающее красиво, ему невероятно идёт этот образ. Наверняка, Джек в восторге. Или это только для меня? - Ты украл у меня сначала сердце, а потом Джека, - спокойно отвечаю я абсолютную правду. Боюсь. Чего именно? Боюсь сдохнуть от пулевого ранения в живот или влюбиться снова? Агуст сжимает губы и сильнее давит стволом в живот. - У тебя нет глушителя, ты же не будешь стрелять в клубе, полном охраны? – смотрю ему в глаза. Он щурит и без того маленькие глаза. - Люди говорили, ты совсем ебанулась, - почему-то говорит он, - не похоже. - А как по-твоему выглядят сумасшедшие? Он молчит. Потом отвечает: - Как ты. Ты всегда была такой. По его лицу сложно определить, о чём он думает. - Мне больно, Агуст. Убери ствол, - прошу я. - Слишком просто, - качает головой он, всё же ослабляя давление, - так не может быть. Он сидит на мне всем весом, не стесняясь. - Снова ты ищешь глубокий смысл там, где его нет. Просто одна девочка приревновала мальчика к другой девочке, и решила избавиться от соперницы. Но мир несправедлив. Верхняя губа Агуста едва заметно дёргается. Он злится. - Я думал, ты любила меня, - говорит он, но тут же поправляется, - я думал мы любили друг друга. Мы трое. Выразительно смотрю на него вместо ответа. - Если ты хочешь услышать, что мне жаль, то мне действительно жаль, Агуст. Это правда. И разу уж на то пошло, могу я тоже задать тебе вопрос, который меня волнует? Почему ты сбежал, бросив меня одну? Он поджимает губы и его глаза блестят от влаги. Он прячет взгляд, опуская голову и убирает ствол обратно под куртку. Потом кладет ладони на мои плечи и прижимается густо накрашенными губами к моим губам. Замирает так, потом мажет по щеке, и поднимается. То место, где он сидел, обдаёт лёгкий холодок. Он уходит не оборачиваясь, совсем не имитируя женскую походку. Проходя мимо Джуна, ведущего с кем-то вялый диалог, он прячет лицо за париком, после чего исчезает в толпе. Меня пробирает истерический смех. Я уверена, что меня вот-вот хватит сердечный приступ.

*

Джун находит меня на крыше. Тот факт, что он вообще меня искал – чертовски важен. Горхэм и дождь – синонимы. Такой ливень бывает только в прибрежных районах, вроде нашего. Стоя под потоками проливного дождя в одной водолазке, плачу. Даю себе волю. Здесь и нигде больше. Шум дождя поглощает все звуки, под ногами бьются басы. Или это шаги? Оборачиваюсь. Сложно разглядеть его лицо из-за ручейков воды, заливающих глаза. Он тоже промок насквозь. - Идём, - перекрикивая дождь, он снимает мокрую крутку, намереваясь накинуть её мне на плечи, но я останавливаю его. - Поцелуй меня, - прошу, обнимая себя за плечи и крупно дрожа. Он замирает на секунду, после чего всё же подходит и укрывает курткой. Я вцепляюсь в него, прижимаясь всем телом. Он большой и горячий. Утыкаю лицо ему в ключицу и не сдерживаюсь. Джун что-то недовольно бормочет, но всё же обнимает в ответ. Дождь укутывает нас со всех сторон, просачивается между нами, стекает с его подбородка на моё плечо, с моего локтя на носок его белого берца. Он всё же уговаривает меня пойти погреться.

*

Мы живём здесь же, при клубе. У нас есть кухня, санузел, холл и две комнаты с лучшей звукоизоляцией из возможных. У каждого по широкой кровати, теряющей свой смысл, когда спишь на ней в одиночку. Моя жизнь налаживается, но пустота всё ещё зияет на месте солнечного сплетения. Она мешает уснуть. Мне не хватает. Невыносимо. Не хватает. Иногда, чтобы получить то, в чём отчаянно нуждаешься, идешь на безумные поступки. Что ж, похоже, это как раз такая ночь. Не думала, что он не запирает свою дверь. Открываю её медленно. Горит свет в тусклом торшере, Джун полулежит в постели. Он отрывается от книги и поднимает взгляд на меня. Я замираю в проёме, вцепившись в дверную ручку, стараясь удержать равновесие. - Джун, у меня к тебе просьба. Необычная. Мой макияж давно смыт, веки распухли от слёз. - М? – он красноречиво поднимает бровь. Решаюсь. - Выеби меня. Мы оба молча смотрим друг на друга. Я – виновато, он – с лёгким любопытством. Никогда прежде я не оказывалась в подобном унизительном положении. Джун хмурится, втягивает щёки и сжимает челюсти. - Тебе нужно поспать. - Мне нужно, чтобы ты меня выебал, - возражаю я, переминаясь с ноги на ногу. Джун закатывает глаза и откладывает книгу. У него всегда это получается отменно – зрачки полностью исчезают под драконьими веками. Однако сейчас мне это не нравится. Никакого ответа, только взгляд. Оскорблённая, ухожу в молчании. Падаю на свою кровать и даю волю эмоциям. В последнее время мои нервы сдают, я часто плачу, хотя психиатр, что лечил меня в Аркаме, убеждал, что слёзы – это единственное верное решение, чтобы сбросить стресс. Кто я такая, чтобы спорить со специалистом? Дверь открывается почти неслышно, и запирается с тихим щелчком. Гаснет последний источник света, погружая комнату в мутную полутьму. Высокая кровать проминается под тяжестью его коленей, и дрожь ползёт вверх по позвоночнику, поднимая мурашки на загривке. Его дыхание обжигает поясницу, кожу между лопаток, шею, загривок. Он прижимается пухлыми тёплыми губами к моем уху, и меня кроет. Я рефлекторно выгибаюсь, приподнимая зад ему навстречу. Он нежно прикусывает мочку и грубо толкается бёдрами в мою задницу. Его член твердеет толчками, и он низко рычит. Голова кружится от осознания того, что он меня хочет. Психопат, кошмаривший весь Аркам вместе с надзирателями, которому за месяц удалось обратить в экономическое подчинение весь клубный синдикат города. Хватаю его за короткий жёсткий ёжик. Вожу бёдрами из стороны в сторону, дразня его. Необъяснимое веселье накрывает меня, я улыбаюсь и жду его дальнейших действий. Он шумно дышит через нос и вдруг отстраняется. Хватает меня за бёдра и рывком поднимает на колени. Хватает за трусы обоими руками и разрывает их по шву. Ему достаточно короткого мазка по моей киске, чтобы понять – я теку. Он избавляется от штанов и всё-таки использует смазку. «Скольжение – самое важное. Смазка – наш друг» - учила я Джека. Эта же умница знает всё сам. Ледяной лубрикант покрывает горячий упругий член, ныряющий в меня без предупреждения. Вскрикиваю, но сразу же насаживаюсь на всю длину. Набухшие яйца вжимаются во внешние губы. Он несколько крупнее, чем я запомнила. Он опускает мои плечи на подушку и принимается размашисто трахать меня. Мои крики быстро срываются на скулёж. Поднимаюсь на руки, чтобы было сподручнее. Он прижимается и перехватывает меня поперёк талии, уменьшая амплитуду движений. Кожа к коже. Жмурюсь от ощущения принадлежности. Грудь подпрыгивает от толчков, больно оттягивая кожу, и он сжимает одну, спасая. Это именно то, чего я хотела – он будто долбаный телепат. Такой секс приносит мне удовлетворение, это старый рефлекс. - Ох, Джун! - закатываю глаза. Его ладонь ползёт вверх, и два его пальца исчезают в моём рту. Сосу их, будто это член, стараясь заглотить поглубже, но он не разрешает. Вместо этого он цепляет меня за щеку и ускоряет темп. Комната плывёт. Спустя не меньше сотни толчков, мне удаётся уронить его на спину. Седлаю его непривычно крупные бёдра, опираюсь о непривычно мощную грудь. Его хватка на моей талии неожиданно нежная. Плавно двигаюсь и ловлю сладкие мурашки. Завожу руку назад и глажу его по внутренней стороне бедра, потом накрываю напряжённую мошонку. Он не стесняется стонать. Мне нравится его голос, ему нравится мой – у нас взаимно. Не в силах совладать с плещущейся страстью, сжимаю его горло. Мы трахаемся, как животные. Он хватает меня за лицо и притягивает к себе. Наши губы соприкасаются – мои тонут в его. Зубы размыкаются и его влажный язык сталкивается с моим. Они скользят друг по другу, играются, вылизывают. Его член глубоко в моём нутре, его язык в моем рту, его голос в моих ушах, его суть внутри моей черепной коробки. - Лик! - предупреждает он, нехотя отрываясь. Рот его открыт, он смотрит своими большими глазами, чёрными, как космос. - Похуй, - бросаю я, только ускоряясь. Всё моё тело содрогается от его мощных ответных толчков. Пальцы сжимаются на его напряженной грудной мышце. Пальцы ног поджимаются. Он кончает с протяжным стоном, на эти несколько секунд его движения становятся как никогда плавными и чувственными. Я с хлюпаньем насаживаюсь на пульсирующий член и кончаю мгновение спустя. Тупое удовольствие выстреливает внутри, словно напряжённая пружина, и я ощущаю сладость воздуха на языке. Отходя, ощущаю, как Джун целует мои пальцы своими мягкими губами. Падаю на постель и прикрываю глаза, наслаждаясь пустотой в голове. Никаких мыслей, никаких переживаний, никаких планов. Шум дождя и его тепло рядом.

*

Говорят, если любишь по-настоящему, то это навсегда. Не могу не согласиться. Можно сойти с ума и продолжать любить как ни в чём ни бывало. Можно любить сразу двоих, можно даже попытать убить их обоих и переехать в Аркам. Но когда к этому хаосу намерен присоединиться третий – это окончательно путает все карты. Я устала. Так что пусть он теперь будет главным.

26-28.11.2024