Археологическая практика

… А на раскопках, как всегда – тоска и маята: пылища, ветер, пот в глаза – не видно ничерта. Профессор, верно говорят, копает вон, в тени, а мы студенты, вот беда, нам некого винить: неси, копай, эй, дай попить, пшел вон, иди сюда – и как же хочется порой в табло кому-то дать! Копай, помой, не урони, да кисточкой же, блин – боюсь, что мной профессора гордиться б не могли. Да, я немножечко лентяй и жопы не лижу – не то что, например, Максим – уж он-то хитрый жук. Всегда с улыбкой на лице и всем помочь он рад, еще и клеит по ночам девчонок у костра. Его-то проф возьмет в курган, мол, нам он не чета – а мне б увидеть хоть глазком все то, о чем читал! Ведь там, в кургане, говорят, великий вождь лежит, и всё на месте: кости все, и гривны, и ножи, и золотой его убор, и верный острый меч… Да непонятно, кто сумел сокровища сберечь. Особой ценности раскоп, тут надо понимать – когда закончим раскрывать, начнется кутерьма – и репортеры набегут, музеи всех мастей, начнется лютая грызня из-за чужих костей. Растащат по музеям враз, в запасниках запрут – мне, если честно, это все совсем не по нутру: оставьте все, как есть сейчас, пускайте посмотреть – но нет, нельзя оставить клад в подобной вот дыре – сюда ведь транспорт не идет, дорог тут нет вообще, да и не каждый толстобрюх пройдет в дверную щель. Сидим мы, в общем, у костра и пьем за честный труд, ну, ждем, пока девчата нам наш ужин соберут, да обсуждаем, что нашли – где бусина, где кость, кому раскоп зарисовать сегодня удалось. И вдруг профессор говорит – мол, очень важный шаг, нашли у входа в сам курган скелеты двух собак, они нужны, чтоб защищать, чтоб зло не допустить – не зря полтонны грунта сам просеивал в горсти. Максим, конечно, нос задрал – он с кисточкой сидел и тоже кости расчищал, а мы все не у дел. Не знал, что вижу я его тогда в последний раз – возможно, я бы не сказал тех нецензурных фраз, а впрочем, может быть, и нет – но не об этом речь – гадаю я, профессор нас хотел предостеречь, или тогда он сам не знал и знать никак не мог?.. Короче, утром Макс пропал – вот не было тревог! Повсюду степь да степь кругом, не спрячешься нигде – да и шутить бы он не стал по всякой ерунде. Тут по нужде не отойдешь – мозолишь всем глаза, и телефон его лежит, и вещи, и рюкзак, никто не знает, где же Макс – ни девки, ни сосед – пропал, развеялся, исчез, как не было совсем. Мы знатно охренели все – конечно, как и проф – он отвечает, ешкин кот, за всех учеников, еще тут вовсе связи нет, ну, только МЧС – а этот хренов идиот куда-то ведь полез. Решили, что вернется сам к грядущему утру – и вот тогда-то огребет лопатный тяжкий труд, наряд по кухне – даже пять – и с профом разговор. Тогда еще никто из нас, конечно, не допер. Макс не вернулся ни к утру, ни к вечеру – никак. Профессор резко помрачнел, ругался на бардак, звонил в полицию сто раз, но не ловила связь – решили уходить пешком, хоть злясь и матерясь, а только хрен там. Не ушли – как будто черт водил – куда б ни двинулись, курган опять был впереди. Пытались раз, наверно, семь, решили ждать утра, все сбились в кучу – страшно, блин! – и сели у костра. Решили ужинать, чем есть – консервы, шоколад. Заговорили – кто о чем, но в общем невпопад. И вдруг за спинами у нас завыл… не знаю, кто – там негде спрятаться, совсем, ни тени, ни кустов! Меня, сказать по чесноку, трясет колюче дрожь – он на собачье-волчий вой ни капли не похож, утробный, гулкий, низкий звук – мурашки по спине. А остальным не слышно, нет – и так еще страшней. Они о чем-то говорят, бодрятся кое-как, а к ним крадется из-за спин… не знаю. Просто мрак – когтистый, воющий и злой, и искрами – глаза… Как я орал! Как я просил – пытался им сказать, но на меня вдруг рявкнул проф – мол, нечего пугать, и так, мол, страшно, нет – еще выдумывать врага. Тут суеверьям места нет, мол, двадцать первый век, и кто б в кургане не лежал – он просто человек, да и вокруг на сто км не сыщешь ни души, так что пугать своих ребят он мне не разрешит. Ну вы-то поняли? Своих. А я ему не свой. Заткнулся я, хотя еще раз двадцать слышал вой, все ближе, ближе, уже круг – за десять-то минут… И я отвлекся. Проф вещал – чего-то «мордой внутрь», про местный культ, про вариант, не найденный нигде… а до меня тогда дошло, в какой мы все беде. Собака – друг и страж миров, она – загробный страж, случайностей в обряде нет, и это всё не блажь. Собаки не подпустят зло на дальности броска… Но мордой внутрь собаки зло должны не выпускать. Я не выдумываю. Он глядит и скалит пасть – и я не знаю, что он есть, когда решит напасть, не знаю, сможем ли спастись, увидим ли рассвет – я только чувствую, что прав, хоть доказательств нет. В дневник по практике пишу, придвинувшись к костру – мне не поверили сейчас, но если я умру, быть может, кто-то да поймет, что я во всем был прав. …Кому молиться мне теперь, чтоб выжить до утра?