Он и она

      Думая об этом сейчас, она могла его бросить. Нет, даже не так. Она не должна была с ним встречаться вообще. Должна была зарубить на корню любую их связь, не должна была позволять себе привязаться. Или хотя бы сбежать, когда была возможность. Сейчас её уже нет. Слишком сильно любит.       Должна была послушать мать и подруг, которые уговаривали бросить его и забыть, как страшный сон. Должна была понять, что это не для неё. Что он не для неё. Но он её. Сейчас, тогда, потом. Её. Кто бы что не говорил, она не сможет его бросить, даже, если иногда очень хочется. Даже, если после этих мыслей очень плохо. Он её.       И вот они здесь. Он сидит напротив и увлеченно болтает о чём-то своём, копаясь ложечкой в мороженом. Она его почти не слушает, лишь изредка улавливает какие-то предложения и запоминает, если выцепила что-то интересное. Он улыбается, когда она задаёт вопросы, и вроде бы, они не касались ни одной из тем, о которых он говорил, но ему нравится, что его слушают. Даже, если это не совсем так.       У него серые глаза и черные вьющиеся волосы. У него веснушки по всему лицу, еле заметные, но почему-то любимые, и нос с горбинкой. Он обожает фисташковое мороженое, и презирает спаржу. А она её любит. И его есть заставляет. Потому что полезно и будь его воля, овощи он бы вообще не ел. Он пытается уговорить её на кота, но в их квартире места для ещё одного существа вряд ли хватит. Или это она пока так думает, а вот через годик, может быть, мнение и поменяется.       Она смотрит на него и не может понять, почему она его так любит? Было бы правильнее его ненавидеть. Из-за него её жизнь подкосилась. Её бы поняли, возненавидь она его. Осуждать от этого не перестали бы, но поняли. Не могли не.       А он улыбается и говорит, что на его машине отлетело зеркало. Она удивлена, что эта машина вообще доживает третий год. Две до неё ломались как-то слишком быстро, а стоили целое состояние. Но она же покупала. И, если надо будет, купит ещё одну, две, сто — неважно. Он от них в восторге, а она в восторге от его улыбки. И от глаз. Особенно от глаз.       — …! .ма смотри! — его глаза восхищенно смотрят на улицу, с их места у окна, на девушку с красивым большим букетом желтых кустовых хризантем. Она спешит куда-то на своих небольших каблучках и говорит по телефону. У неё ярко-красные губы и местами обесцвечены волосы, а на голове аккуратно сидит черный берет, надетый на французский манер. Раньше она ходила так же. Раньше её юбка была короче, джинсы в облипку, макияж яркий и каблук выше. Раньше — не сейчас. И больше уже никогда. Не с ним рядом.       Там за окном мир течет своим чередом. Там всем плевать на неё, но многим не на него. Там всем было плевать, что случилось шесть лет назад, из-за чего он у неё появился. И это была далеко не красивая история.       Тогда она ещё была молодой студенткой, оканчивала третий курс университета и любила другого. Думала, что любила. Сейчас она понимает, что он ей умело манипулировал, а она верила, как дура. Ей она и была. Она ему отдавалась вся и телом, и душой. Даже, когда не хотела. Даже, когда было неприятно.       А потом она резко осознала, что так нельзя. Попыталась уйти, сбежать, прекратить всё их общение. Но он находил, он возвращал и он делал всё, чтобы она его не забыла. Она билась в истерике, психовала, ругалась и пыталась сбежать снова, но всё вертелось по кругу. Подруги крутили пальцем у виска, мол, дура, что такого парня не ценишь и другая его быстро к рукам приберёт, а ей хотелось кричать, чтобы забирали его вместе с руками с глаз долой и никогда не возвращали. Они смеялись и отмахивались от подруги, а он не уходил. Крутился рядом, мозолил глаза и мотал нервы. Она сбежала к маме, но и это не спасло. Женщина дочь хоть и защищала, парня отогнать не могла, а отца давно уже не было.        Всё случилось на какой-то вечеринке их университета. Кажется, это был день посвящения первокурсников, и администрация универа, после проведения торжественной части арендовала один из ближайших клубов, что студенты могли повеселиться, пообщаться и познакомиться, как следует. Он обычно на такие тусовки не ходил, но на эту припёрся, хоть и через час после начала, когда она уже успела успокоиться.       Она выпила лишнего и он как-то смог её увести. Она точно не помнит, что тогда произошло, но сейчас ей плохо думать об этом так же, как и тогда. Но тогда было хуже. Намного хуже. Тогда её тошнило от себя, выворачивало от одной мысли о нём и трясло от любого чужого прикосновения.       Она залетела. И она в тот же миг возненавидела весь мир. В полицию не идти её уговорили подруги-курицы, что почти все быстренько слиняли из её жизни, оставив единиц. Мать качала головой, плакала в платок и предлагала аборт.       Она рыдала, ненавидела всех, в особенности плод в её животе и впадала в апатию, будто по щелчку чьих-то пальцев. А след её настойчивого ухажёра растаял как дым от свечки, будто его и не было. А единственным подтверждением, что он всё таки был, был неприятный запах от этого самого дыма, в виде маленького уродца, который ещё даже не родился.       На аборт она в больницу записалась, объяснила ситуацию, еле сдерживая тошноту, и старенькая женщина гинеколог, скрипя сердцем, но всё же выписала направление, рассказав обо всех возможных последствиях. Она с умным видом покивала головой и ушла. Домой, где ждала седеющая мать и кошечка, которую два года назад подобрали на улице. Ксюша была ласковой и красивой. И Ксюшей, лишь потому, что так легче звать. А называли её и кисой, и сучкой крашенной, когда напакостит, и маленьким любимым солнцем.       — Кс-кс-кс, Ксюша! — мама звала кошечку на крылечке, боялась, что та промокнет под надвигающимся дождем. И завидев дочь, заходящую во двор, расплылась в миловидной улыбке с ямочками. Она ответила маме натянутой, больше похожей на гримасу. Ксюшка тут же прибежала. И всё было не так уж и плохо. Вроде бы.       А на аборт она так и не пришла. Три раза собиралась, но не смогла. Жутко хотелось, но в последний момент разворачивалась и уходила, пока не настал день, когда аборт стал невозможен. Она ждала выкидыша, но его так и не произошло. Она ругалась, рыдала и ненавидела. Мама тихо вздыхала, не зная, как относиться к ненавистному дочери внуку, но почему-то хотела его. А потом предлагала отдать в дом малютки, боясь, что после рождения дочь возненавидит его ещё больше. Послеродовая депрессия и все дела. Она начиталась всех этих ужасов в интернете и боялась, что дочь совершит что-то ужасное с собой или с ребенком.       И вот тут появляется он. Такой несуразный и на первый взгляд маленький. Такой одновременно противный и любимый, требующий постоянного внимания и заботы. Мама смотрела на него восхищенно, будто он повесил и луну, и солнце, и пенсию он тоже пообещал повысить. А она…       Она должна была его ненавидеть, но не могла. Точнее она его ненавидела, когда только-только о нём узнала. Но она полюбила его глаза сразу же, как их увидела. У него глаза её давно покойного отца. Такие же серые-серые, в которых можно утонуть, и которые парой кажутся почти прозрачными. Затягивают жутко.        А потом полюбила его улыбку, ещё беззубую с маленькой ямочкой на правой щёчке. Почти такая же, как у её мамы. И весь он сам похож на неё. На свою маму. Тот же носик с горбинкой, тот же подбородок и овал лица, те же черные волосы, разве, что у неё они не вьются, но и у того, другого родителя они не вились. Так что всё в порядке. От него ему не досталось даже отчества.       И она часто себе повторяла, что привязываться она не должна, что ребёнка этого любить не обязана, но от мысли, что его у неё забирают — становилось плохо. А потом были первые шаги, первое слово, которое было «мама» и никак иначе, первые синяки и громкий звонкий и такой любимый смех.       Университет она закончила заочно. На работу устроилась не сразу, но вакансия хорошая, на жизнь хватало. И жили они в своей квартире, доставшейся по наследству от одинокой тётки, сестры отца. Мама первое время очень боялась, что дочь вот-вот сойдёт с ума из-за появления этого нежеланного ребёнка. Но внука она любила очень.       — Я, когда вырасту, тоже буду дарить тебе цветы, — от размышлений её отвлёк такой любимый детский голос. Её сын с важным видом помешивал подтаявшее мороженное и говорил очень серьёзно. Она хорошо знала этот тон. Тон, который означал, что, если он так решил, так и будет. Мама говорит, что её упрямство к нему перешло через её молоко.       — Но ты ведь уже даришь, — она улыбнулась, беря салфетки и аккуратно вытирая его рот от зеленой жижи, бывшей растаявшим фисташковым мороженным. Цветы он дарил ей часто. Выйдут с бабушкой в огород или пойдут в лес по ягоды или по грибы и обратно несёт ей букетик, пусть и небольшой, но собранный им только для неё. Это всегда казалось милым и значащим намного больше, чем те покупные.       — Не такие. Хочу по-взрослому с ленточкой и бумажкой! — его глаза сияли этим детским восторгом, и ей от этого было так хорошо.       Он её любит. Пусть и так по-детски, но честно.       Она его тоже любит. Больше всего на свете. Он её свет во тьме. Он то, из-за чего она простила мир, и перестала ненавидеть людей. Он стал её смыслом и помог начать сначала. Он то, что она клянётся защищать вечно. Пусть это будет длиться не всегда, лишь до тех пор, пока он не подрастёт и не начнёт свою жизнь. Тогда она его отпустит.       Но до тех пор, он — её главное сокровище. Он её любовь.