Собачий кайф

Колонка разрывается долбящим по ушам рёвом помеси новой русской попсы и мозгодробящим фонком. Народу для простой двушки — сойти с ума, оглянуться и спросить ‘как вас вообще сюда пустила мама? ’. Иногородние студентики. Даня никого не спрашивал, потому что его мама последний раз интересовалась хоть чем-то в его жизни ещё в периоде оценок начальной школы, потом — темнота повешенной на юные плечи ответственности, и все эти решения, принятые за двадцать лет, привели его в душные пыльные комнаты, набитые такими же нелюбимыми шкетами, пытающимися хоть как-то имитировать свою нужность. Веселье здесь держится исключительно на градусах выпитого алкоголя. И Даня пьёт тоже, потому что на полностью трезвую голову можно словить желание её же себе открутить, и кинуть с балкона в снег, медленно покрываться сугробами, чтобы по весне какой-нибудь несчастный собачник или закладочник наткнулся ботинком на гниль и треск костей — и только поэтому щекочущий глотку светлый Козел не ощущается таким уж мерзким пойлом. А вот тусовка — полная херня. Скучно, от музыки начинает болеть башка, а через час, если они не заглохнут — а они не заглохнут — на них точно вызовут ментов, и Даня ещё не определился, насколько сильно и долго он собирается здесь задерживаться. Пока что самое очевидное желание — он хочет, блять, курить. И с этим желанием суётся на кухню, чтобы сразу развернуться. Конечно, балкон оккупирован душевнобольными за ещё более душевнобольными разговорами. Куски серо-буро-малиновых волос, пластиковые стаканчики с водкой и самым дешёвым апельсиновым соком, уже полностью забитая окурками бутылка Бланша. Туда лучше не лезть, если не хочешь слушать и вываливать своё. Даня не хочет. Он хочет спокойно покурить без лишней еботы. Не квартира, а целое минное поле без единого куска для мнимого спокойствия. Даже стоя в коридоре, его всё равно кто-то безостановочно задевает плечами, что-то неразборчиво шуршат в ухо и хлопают намалеванными глазками. Даня только качает головой. Нет, я не хочу пробовать твой коктейль. Нет, я не хочу играть в правду или действие. Нет, я не хочу отлучиться с тобой в комнату. Нет, я вообще нихуя из этого не хочу, господи, блять. Входная дверь хлопает за спиной, когда в суматохе под биты наконец удаётся сунуть ноги в кроссовки. В подъезде контрастно-тихо. До оглушающего звона в ушах. Весь ор остаётся жалким отголоском, запертым за стенами, и чтобы избавиться от него окончательно, Даня спускается на пролёт ниже, пристраиваясь возле ничейной пепельницы-банки. Вот теперь — кайфово. Выпитое пиво медленно даёт в голову с затяжкой. Даня прислоняется виском к холодной блевотно-зеленой стене, и прикрывает глаза. Мигрень еле-еле, медленно копошится в районе лба, готовясь стрельнуть, как только Даня вернётся в квартиру. Уже и не хочется. Уже и не помнится, зачем он припёрся сюда изначально. Была причина… которая свалила с его глаз добрых минут сорок назад. Сука, Руслан. Даня вздыхает тяжело и почти обречённо: ни одной тусовки без проблем, ни одного спокойного дня жизни, будто он печатает нервные клетки и кто-то платит ему за разгребание заваренного чужой импульсивностью дерьма. Нет никакого желания искать идиота. Даня даже не пытается предполагать, где он застрял, что не вертится в гостинной и не написывает ему матерные мессаги. Дай боже, если присовывает какой-нибудь девке, хотя бы догадался найти презерватив. Но нет. Конечно, нет. Когда Руслан вообще занимался чем-то, отдалённо похожим на стандартную тусовочную жизнь? И честно, когда подъездная дверь воет петлями, пуская зимний мороз, Даня думает, что лучше бы Руслан уже реально кончал в девчонку без гандона. — Можно я ничего не буду тебе говорить? — вместе с дымом от второй сигареты, лопатками опираясь на стену, когда перед глазами, парой ступенек ниже, возникает Руслан. — Ты тоже тут, — подбитая морда улыбается кровавым ртом, и Даня правда не хочет знать, кто, зачем и как мутузил его до залитых дёсен. — Дашь прикурить? Нет. Но он протягивает сигарету и щёлкает зажигалкой. Стоят молча. Руслан — с видом хуевого победителя, и Даня — с осуждением со стороны здравого рассудка. Внутри варится ленивое желание добавить тому ещё собственной оплеухи. Просто потому что. — Тебя пора на поводок сажать, — туша окурок, Даня ещё раз оглядывает русланово состояние. — Чтобы ты, макака, дальше полуметра от меня не ускакивал. Руслан только ржёт, пока не давится кровью, вставшей в глотке, и не сплевывает им в ноги мерзкий сгусток багровой слюны. На секунду Дане кажется, что на его кроссовках сейчас окажется ещё и блевота, но Руслан только стремно втягивает воздух носом, схаркивает ещё раз и выпрямляется, обратно присасываясь к сигарете. — И что, даже не спросишь, с кем я так? И гордый, сука. Лев на горе, блять. Такого даже если захочешь, ни в одном заповеднике мира не найдёшь. Только в цирке. — Не спрошу. — А я всё равно отвечу. Даня не спорит, у него вместо ответа закатанные глаза и показательно спрятанная в карман пачка сигарет. — С Настюхиным мужиком. Он подумал, я к ней клеюсь. — А ты разве нет? — А оно мне нахуй надо? Даня пожимает плечами. — Я делал ставку на то, что ты кого-то уже потрахиваешь. Руслан морщится — как от куска стухшей жрачки, и не добивает последние две затяжки, ломая огрызок сигареты о стенку банки. — Пойдём, я умою морду и свалим. Хороший план. На такой Даня согласен. Ещё лучше, чтобы он остался ждать здесь, но это опасно новым приключением. Каким-нибудь приклеившимся в жалости телом, что попытается наманикюренными пальчиками оттереть с Руслана засохшие корки. Даня чувствует себя личной охраной. Хмурым вышибалой. Невольно расправляет плечи, пихает руки в карманы. Не разувается, когда обратно вваливается в душное пространство — это его протест и неуважение. От Руслана остаются гораздо более заметные следы — остатки зимней грязи вперемешку со снегом отпечатками ног ведут до ванной, Даня с деланным недовольством вываливается следом, успевая только щёлкнуть выключателем, прежде чем щёлкнуть задвижкой. Не ванна, а ужас клаустрофоба — здесь и одному не развернуться, раковина напирает на душевую кабинку, та жмётся к стенам, совершенно инородная в этом жалком прямоугольнике пространства. От двери до стекла можно достать, даже не разводя руки в стороны. И зеркало, без которого здесь было бы даже лучше. — Бля, хуже, чем в хуевых ужастиках, — Даня опирается на дверь, без лишнего восхищения наблюдая за тем, как Руслан бездумно елозит ладонью по лицу. — Это ты ещё в толчке не был. Хуй сядешь — колени упираются в дверь, — гундосит, плюется водой. Жалкое зрелище. Даня терпит это минуты полторы от силы, пока не психует. — Дай, блять, — сгребая в кулак воротник чужой толстовки, дёргает на себя, разворачивая. — Тише, тише, — Руслан булькающе смеётся и поднимает сбитые ладони вверх, легко сдаваясь. Хуже мартышки, хуже самого невыносимого подростка. У Дани не находится подходящих, достаточно едких слов, чтобы обозвать ими Руслана вслух и в лицо. Он щедро зачерпывает воду из-под крана и почти плескает на перепачканное лицо. Пока Руслан пытался что-то оттереть, только развёз всё по морде багровыми пятнами, словно ему не разбили нос с губой, а оттаскали по разлитым краскам. Даня елозит ладонью не шибко лучше, но что-то получается. Раковина — как при совершении неловкого убийства. Руслан стойко молчит, то прикрывает глаза, то уставляется прямо на сосредоточенного Даню. Диссертации и те пишут лицом попроще, нежели он устраивает банные процедуры, но что поделать? Его ещё не отпустило раздражение от гудящих в тупую басов, от этих попыток перекричать друг друга. От того, что кто-то, сука, выключает им свет и приходится возмущённо гаркнуть. И остаться в темноте. — Фонарик включи, — говорит Даня, когда большим пальцем подковыривает засохшую корку под носом. Руслан с шипением бьёт его по предплечью. — У меня разряжен. — Господи, блять, — самая честная реакция. — На тебя никакой надежды. Тогда мой хотя бы держи. Приходится отряхнуть мокрую руку, чтобы залезть в задний карман и с третьего раза ввести пароль, включая несчастный фонарик. В холодном свете мобильника Руслан кажется сомнительным мертвецом, и Дане хочется долбануть его лбом в нос, чтобы на лице появилось ещё больше контрастно-красного. — Тебе ничего там не сломали, пока ты махался? — хмурится, неприлично близко вглядываясь в чужую морду. — Я б доломал. — С ума не сходи, — Руслан вздыхает, прикрывая глаза, чтобы свет не слепил. Кто кому ещё такое должен говорить. Даня промывает руку под прохладной водой и большим пальцем настойчиво мусолит ещё одну корку в уголке рта, оттягивает нижнюю губу, смотрит на кровоточащую десну. Снова возвращается к корке, сковыривает её ногтем. — Ай, блять, — Руслан сразу же мажет языком по саднящему месту и отводит голову. — Я то уже подумал, что у тебя такая прелюдия перед поцелуями, а ты сука. — А ты знаешь, что я могу, — невозмутимо, отбирая телефон, чтобы поставить его на полку с какой-то мыльно-рыльной белибердой. — Быть сукой или целоваться? — Всё вместе. — А подрочить сможешь? — хуже самого противного в классе школьника, Руслан приоткрывает один глаз и хитрюче им щурится, словно прощупывает чужие грани с терпением, даже этого не скрывая. — Ага, щас. А ты мне что? — А я тебе тоже подрочу. Отличная сделка, крепче всех сделок, проведённых на перекрёстках с дьяволами. Даня не впечатлён настолько, насколько это возможно в рамках душной ванной. Долбануть Руслана хочется только сильнее. Можно уже не лбом в нос, можно сразу башней о раковину, чтобы от неё отломился керамический кусок и вскрыл идиоту хотя бы бровь. Но Даня держится — за счёт длинного вдоха и такого же выдоха. Дыхательная терапия, блять. Помогает при самых потерянных и запущенных случаях. — Ну так дрочи, чё стоишь? — без шутки, таким спокойным тоном, как в будничный день в офисе сообщают, что кофе готов. Как будто это всё подписанная в договоре кровью норма — дрочить друг друга в местах, для этого не предназначенных. Как будто в принципе базово дрочить друг другу, это уже отработанная схема. — Ты же знаешь, что я могу, — и Даня реально знает, потому даже не кидает вызывающие взгляды, наглые улыбочки и другие подначки. В том, что Руслан что-то может, заключаются все главные проблемы их жизни. И, Боже, почему этому идиоту не нужно повторять дважды? Подбитые кровавые пальцы уверенно дёргают за ширинку, Даня предпочитает не опускать взгляд вниз. На языке резко всплывает вкус светлого Козела, и резко ёкает невнятной секундной тревожностью в желудок, когда резника трусов оттягивается, пропуская грубую мужскую руку. — Бля, а руки помыть ты не догадался? — вот, что реально волнует Даню сейчас. Ни почему, ни зачем и ни какого, сука, хрена. Он чужие заскоки принял уже давно, как неприятный, но железобетонный факт, который из чужого устроя личности не вытащить даже через лоботомию. Хоть глаза открывай на безумные картинки — Руслан сразу родился безбашенным идиотом без осознания последствий. А Даня отчего-то ведётся каждый раз. И вместо того, чтобы толкануть в плечо, развернуться и уйти — медленно ведёт бёдрами навстречу, безмолвно соглашаясь на эту авантюру. Фонарик так и светит, бросаясь на бледно-розовый кафель плитки их изуродованными тенями. Туда Даня и смотрит, потому что смотреть на Руслана или его руку, это уже как-то слишком. То ли неправильно, то ли не по-пацански. Как-то не по кодексу лучших друзей без заскоков, даже если они никогда не называли себя лучшими друзьями и не клялись о собственной нормальности. Все они здесь на голову покалеченные, от цветастых курильщиков на балконе до уличных драчунов. Медленно выкручивая здравый рассудок, Даня старается не задумываться над собственными мотивами, когда ответно оттягивает спортивки, сразу залезая в трусы. — Отчего, блять, у тебя сейчас стоит? — не получается промолчать, натыкаясь на чужой стояк — такой, что на ткани трусов уже успело образоваться мокрое пятно. — Адреналин, — Руслан улыбается, как главная дура района, и совсем не стыдится, так явно упираясь Дане в ладонь, что он рефлекторно строит пальцы кольцом. — Ёбнулся? Вопрос риторический. Поэтому Руслан и не отвечает, зато закрывает глаза и вжимается щекой в своё плечо. Прикольно, гаду. Ничё не жмёт, адреналиновый наркоша. Ладно. Главные правила Дани, это не задавать вопросов, ответы на которые он не хочет знать, даже если едкость зудит на языке, и делать вид, что каждый случающийся пиздец, это помешательство или галлюцинация. Иногда общая. И этой дрочки в потемках никогда не существовало. Только из-за этого собственные пальцы обхватывают член крепче, запястье неудобно изгибается, прижатое одеждой, когда Даня двигает рукой — с оттяжкой, разгоняя текущую смазку, так что через по ушам бьёт пошлым хлюпаньем. И Руслану, видимо, это всё даже доставляет. На чужом лице — взгляд по нему мажет в истеричной попытке куда-то приткнуться — помесь сведённых бровей с закушенной губой. Странно, но прикольно. Дыхание заметно сбивается, становится жарче, в голове набухает вата, вдавливаясь в виски. Даня чувствует, как и у него встаёт, и хрен пойми, от чужой руки, в каком-то бездумно ритме дёргающейся у него в штанах, или уже от обстановки — будто они знатно накурились дешёвой дури. Если закрыть глаза — будет проще? Нихрена. Очень, блять, зря Даня закрывает глаза, щекой находя опору в своём плече. Живот почти сразу сводит нежданным спазмом, и приходится сморщить всю морду, чтобы слишком очевидно не сбиться в дыхании. И теперь он даже благодарен всей этой несусветной орущей из колонок хуйне. Можно хоть иногда цепляться за глупые слова, бьющие биты, какие-то ошалелые пьяные вскрики. В полной тишине было бы ещё хуже. Ничего бы не случилось, если бы они спокойно додрочили друг другу, смыли сперму в раковину и ушли, один с разбитым лицом, другой с постной миной, но кто-то сначала щёлкает выключателем, возвращая им свет, а потом яростно дёргает несколько раз дверь, на что Руслан реагирует глубоко перепуганным: — Сука! — резко подбирая свою руку к себе. Даня не сразу разлепляет глаза, врезаясь зубами в губу от вдруг распирающего ржача. — Ты испугался, блять? Серьёзно? — его это забавляет — на истерическом уровне. Руслан лезет тереть лицо ладонями, хмурится и неразборчиво ворчит себе под нос, безбожно сбиваясь с дыхания в тревожности. От двери отстают, свет сначала гаснет, потом включается и гаснет обратно, их окатывают таким же плюнутым матюком и громко уходят. И ладно. Кому вообще так необходима ванна? Сказали бы спасибо, что толчок свободен. Но не говорят. А Руслан тяжело опирается рукой на раковину, мотая головой. — У меня чуть сердце не встало, а ты ржешь, падаль? — и это совершенно не угрожающе, скорее детский бездумный лепет, вовсе не похожий на того самоуверенного Руслана, который гордо обплёвывал подъездные ступеньки кровью. — Не знал, что ты у нас стеснительный, — с тихим, гадостным смешочком. Его рука всё ещё медленно двигается по члену, Руслан снова реагирует на это не сразу — только когда очухивается обратно, опускает взгляд вниз, ошалело моргает и с дрожащим выдохом жмурится обратно. — Бля, ты реально падаль. Даже, сука, не дёрнулся. — Потому что я знаю, что закрывал дверь. — Да пошёл ты, — совсем не угрожающе, со слабым ударом кулака в плечо, за которое после Руслан и хватается. Окончательно сокращать расстояние Даня не хотел из-за мнимых непоняток и собственных корчащихся убеждений. Он никогда не ставил себе чётких границ, кто ему нравится и в чьих штанах можно работать рукой, но никогда и не сомневался, что по жизни это будут одни девчонки без залётных исключений. И всё это его совсем не удивляет, если быть честным. Как минимум потому, что есть нездоровое удовольствие в том, как во второе плечо упирается нахмуренный лоб и как Руслан тяжело наваливается всем телом, так что второй рукой приходится держать его за бочину. — У меня тоже сейчас стоит, напоминаю, — из глубокой вредности. — Бля-я-я, — с ещё более глубоким отчаянием, — тебе, сука, премию надо дать — гадёныш века. И не только гадёныш, ещё — крутой пацан, самый лучший друг и верный товарищ. Даня не исправляет, только потому что Руслан сам возвращается ладонью в трусы. Даже школьники так не жмутся в шмотки, как они сейчас, словно спусти эти бедные штаны ниже и потолок упадёт им на голову. Даня ничего не делает, потому что есть какой-то непробиваемый шарм в этой бесконечной глупости. Событие, которое могло бы не случаться и ничего бы не изменилось, но оно произошло — и это ощущается таким фундаментально важным, как давно-давно прописанный скрипт, который можно было оттянуть, но нельзя обойти. Хоть зашейся в непрекращающиеся связи с девчонками, ты всё равно в какой-то момент найдешь себя дрочащим другу. После такого люди осознают в себе новые грани. Даня осознаёт, что очень хочет пить и, желательно, ещё прилечь. Запястье сильно забилось, в глотке уже начинает драть кашлем. Руслан надсадно сопит под ухом, беспокойно сминая футболку своим лобешником, так что Даня, не обрабатывая шальную мысль, просто кусает его за кончик торчащего уха, рыкнув. — Да ты… блять! — Руслан дёргается, но вместо того, чтобы отстраниться, вжимается ещё плотнее. — Чё ты? — Даня лыбится. — Вставило? Руслан злобно шумно пыхтит. А потом вскидывает голову и честно гавкает: — Да. И чё ты будешь делать? Ничего. Ничего адекватно-человеческого. Нет никакой мысли, Даня действует на рефлексе, так резко врезаясь ртом в рот, что стукается зубами, только после нормально наклоняя голову, чтобы поцеловать. Руслан так резко вытягивается по струнке ровно, замирая в движениях и даже дыханием, что Даня едва успевает оформить мысль — вот, от чего его реально вставило. И не будь он сейчас занят, обязательно бы пошутил, что прямо как девчонку. Пара секунд, прежде чем Руслан сам начинает отвечать, двигая рукой медленнее — нарочно водит пальцами по головке, давит и растирает. Старается, сука. А раньше так не мог. Даня жмурится, потому что всё это сумбурно и кто-то включает дерьмовый ремикс Тату. В дверь снова стучатся — никакого спокойствия — и Руслан опять дёргается, но больше не отстраняется, а Даня предпочитает делать вид, что ничего и не слышит вовсе. Эти надоедливые люди всё равно уйдут. Оказывается, им нужно не так уж и много времени, чтобы кончить. Пара мокрых поцелуев с языком, два укуса в русланову шею и один — озлобленно в данино плечо. Отмыв руки, Руслан долго смотрит на отражение собственной морды в свете всё того же фонарика, пока Даня поправляет свою футболку. Вываливаясь в квартиру, проще дышать не становится — всё также душно, жарко и невыносимо. Уже в подъезде, закутавшись в куртки, они прикуривают по сигарете прежде, чем вывалиться на мороз. Даня курит, неясно что высматривая в засраном окне, пока Руслан пусто пялится в свои подсохшие харчки. — У тебя уши красные, — с дымом и глухим смешком. — Сука, да чтоб ты сдох, — едва не закашлявшись. И до середины недокуренная сигарета летит в ноги, Руслан хмуро сбегает по лестнице, звучно хлопнув подъездной дверью. Даня тушит мыском ботинка чужой окурок и благородно поднимает его в почти заполненную банку таких же, лениво нагоняя после нахохлившегося Руслана на улице.