Начало

Мои глаза в тебя не влюблены

Они твои пороки видят ясно

Но сердце ни одной твоей вины

Не видит, и с глазами не согласно

Шекспир

Если кто-то говорит, что ничего не боится, значит он либо мертвец, либо пиздабол. Я, например, с детства до усрачки боялся глубины. Возможно, это следствие случая, когда я едва не утонул, плескаясь на мелководье. Отец вытащил меня в последний момент. Мне всю жизнь снились красочные сны – бесконечная глубина, чёрная и холодная, а в ней даже не нечто, в ней – ничто. Я падал туда до самого утра. Ещё я боялся потерять всё, чего достиг, остаться ни с чем. Два главных кошмара. Видимо, судьбе нравится наблюдать за тем, как рушится мой мир, потому что я получил сразу оба – дуплетом.

* * *

Тонуть. Проваливаться в ледяную бесконечность. Кричать без звука, глотая вязкую слизь, обжигающую глотку. Дна не будет, а если быть точным, когда я его достигну, не будет меня. Ничего страшнее в своей жизни я не испытывал. Угрозы убийством, пуля в спину, безумные полусны комы – ни в какое сравнение не идут со всеобъемлющим ужасом, настигшем меня внутри холодной дьявольской утробы. Надежда впилась в горло безумным желанием быть выплюнутым с другой стороны ада. Не думал, что слово «перерождение» может быть воспринято судьбой настолько буквально. Что-то твёрдое в мягкой пустоте ощутилось как удар током. Сильные пальцы на моём запястье скользили, но не отпускали, таща куда-то. Я знал, что это Джек. В моём воображении это всегда был Джек, ведь точно так же он когда-то вытащил меня из пруда, на который нам было строго-настрого запрещено ходить. В конце концов, это не мог быть никто другой, ведь если Лик желала моей смерти, больше никого у меня не осталось. Никого, кто так же безрассудно мог бы прыгнуть за мной в ядовитую пучину, и разделить со мной эту чудовищную участь. Конечно, это был Джек. Я думал об этом даже тогда, когда наконец потерял сознание. Смутно помню, что он вытащил меня оттуда буквально за шкирку, одной рукой цепляясь за скобы вертикальной лестницы, а второй держа меня. Я и подумать не мог, что он такой сильный. У меня не было времени рассуждать об этом – сознание то тускнело, то возвращалось, принося с собой горячую панику. Больно, мне было чертовски больно, и ему, полагаю, тоже. Если бы рядом гремел морской прибой, я бы бросился в пучину наплевав на все страхи, лишь бы смыть с себя эту дрянь. Кажется, Джек так и сделал, только то было не море, а какая-то лужа, в которую он упал, как подкошенный, и принялся судорожно умывать лицо. Он и меня умывал, потом давил на грудную клетку и перевернул набок. Помню, как мерзкая горькая жижа вытекала из моего рта, щипля щеку и подбородок. Потом зрение размылось и пропало совсем, и я мог только слышать джеково тяжёлое дыхание, судорожно хватаясь за всё, что попадалось под руку. Конечности слабели. Он снова тащил меня куда-то, а я пребывал в полной уверенности, что умираю. Я бы и умер, если бы не он. Но что-то мне поднадоело умирать. «Что это за дерьмо?!» – кричал один голос из кипящего зловонного мрака. «Понятия не имею, какие-то отходы. Да боже мой, сделай уже что-нибудь, он же умирает!» – отвечал второй, задыхаясь и кашляя. «Я должен знать!» – настаивал первый, - «пока не узнаю, что это за химикат, ничего не могу сделать – вколю не то, и вам обоим кранты!». Кого-то долго и нещадно рвало в железное ведро. «Что это за хранилище?» - стук по клавиатуре, – вот это? Ладно, сиди здесь, не вставай, понял? Три минуты мне дай». Шаги. Грохот ведра, шуршание по полу, хрипы, меня взяли за руку. Пустота. В следующий раз я очнулся уже на больничной койке. Вернее, койка-то, может, и была больничной, но больницей тут и не пахло. А пахло краской, спиртом и жжёным пластиком. Голова раскалывалась. Я открыл глаза и ничего не увидел. Полнейшая тьма. Испуг наползал медленно, заторможенно, будто кто-то держал его на цепи по ту сторону темноты. Понадобились все мои силы, чтобы поднять руки и поднеси их к глазам – веки действительно были распахнуты, а толку – нихуя. Всё ощущалось как в дурном сне. Тревога запоздало ударила в под дых, и я начал задыхаться. А за этим из глубин моего нутра, вверх по пищеводу поднялась жгучая масса, и выплеснулась наружу, забрызгав кислородную маску. Меня била крупная дрожь, а желудок сводил спазм за спазмом. Я кое-как сорвал маску и попытался приподняться, чтобы не захлебнуться, как услышал шаги и испуганное: - Твою мать! Это был не Джек. Обладатель голоса бросился ко мне, придержал за спину. Подставил утку в последний момент, перед тем как меня вырвало во второй раз. Я вцепился в его руку, держал так, будто от этого зависела моя жизнь. - Вы молодец, хён, - подбадривал меня мой спаситель. Предплечье у него было сильное и слегка рельефное – то ли шрамы, то ли татуировки. Моё тело забила крупная дрожь, и он поспешил убрать утку, чтобы не расплескалось. - Сейчас-сейчас, хён, - обещал он, когда его тепло отхлынуло. Он копошился в каких-то склянках, а потом я ощутил, как судороги ослабевают, а спокойствие разливается по венам. Бешеное, больное сердце утихомирилось. Сладкий покой обволок меня, одеяло подтянулось до самого подбородка, я закрыл воспалённые глаза и просто дышал. - Всё будет хорошо, - заверил голос, пока его обладатель легонько гладил меня по плечу, - дайте себе время. И я дал. Я поверил голосу. Ночью я глотал так часто и усердно, что горло начало саднить. Слюны было много, она сочеталась со мерзким привкусом во рту. Потом желудок снова изволил избавиться от содержимого, благо его и так почти не было. Только горькая желчь. С восходом солнца я увидел свет – и, будь я последней тварью, если это был не один из самых радостных моментов в моей жизни. Снова видеть – всё, чего я тогда хотел. - Зрение вернётся? – спросил я у моего безымянного доктора. Его размытый силуэт приблизился и долго разглядывал моё лицо. - Думаю, шанс есть, - резюмировал он, наконец. Он хотя бы не врал мне. Я уважал его за это. - Как тебя зовут? – спросил я. Даже представить не могу, как выглядело тогда моё лицо. С утратой зрения перестаёшь ощущать такое. Обрубает будто целый пласт ощущений. Всё что остаётся – бесполезная культя, да надежда, что оно отрастёт обратно. Как-нибудь. Что ж, голос сказал, что шанс есть. Может, я даже улыбался, как идиот. - Меня зовут Чонгук, я здесь, чтобы помочь вам. У вас сильнейшее отравление, но вам ещё повезло – всё могло быть куда хуже. К примеру, вам удалось избежать паралича, который наступает в двадцати процентов подобных случаев. Кстати, вам очень идёт улыбка, - вдруг добавил он, - вы сразу становитесь…живым. - Хреново выгляжу, да?.. Я переваривал услышанное. На корню отсёк ненужные эмоции, запихал их поглубже, заткнул ими дыры, сквозившие отчаянием. Я ослеп и сижу улыбаюсь. Да и поебать. Живой – и слава богам. - Для вашего положения – неплохо. - Сколько времени займёт реабилитация? - Это как карта ляжет, или боги скажут, - размыто ответил Чонгук. Я подумал немного, а потом спросил: - Что с Джеком? - Он ушёл вчера вечером. Ему не так сильно досталось. Он хотя бы не нахлебался. - Почему ты бросил его, но не бросил меня? – вспыхнуло в груди. - Потому что он так попросил, хён, - не задумываясь, ответил Чонгук, - это сейчас не важно. Я бы на вашем месте все силы бросил бы на восстановление. - Я сам решу, что важно, а что – нет, - злость, знакомая, питательная, родная. Я достаточно окреп, чтобы чувствовать злость, а это значит, что я почти выкарабкался. И злился я не на доктора, а на мир, на город, в котором нам всем не повезло родиться. Силуэт странно всхрапнул и пожал плечами: - Как скажете.

* * *

Зрение постепенно возвращалось ко мне. Утром я увидел стены, выкрашенные в тёмный, и занавеску, отделяющую мою кровать от остального помещения, а вечером смог разглядеть своего доктора. Чонгук оказался выше, чем я представлял, и гораздо шире. Одну его руку покрывал тату-рукав, да и в целом он занимался, похоже, тем, что бил татуировки. Он отлично рисовал, а ещё постоянно пел – готовя ли рамён, принимая ли душ, дезинфицируя ли инструменты перед новым клиентом. И пел он весьма неплохо. Как и лечил: через пару дней я смог встать, и хотя Чонгук помог мне доползти до туалета, я всё же сделал это, и как бы то ни было, гордился собой. Однако с приходом зрения, меня начала донимать новая напасть – головокружение и ужасный зуд. Всё мое тело жгло так, что хотелось снять кожу, чтобы хорошенько выстирать, на девяноста градусах и восьмистах оборотах. Мои руки, ноги, спина и грудь – всё облезало, шелушилось и зудело. Я умирал от этих ощущений, а потом от стыда, когда Чонгук мазал меня всего каким-то кремом, приносящим облегчение не более, чем на пару часов. Но эти пара часов казались мне натуральным раем. Как-то, выходя из уборной, я ощутил сильное головокружение – меня бросило на шершавую стену голым плечом. Чонгук сказал, что я орал так, будто горел живьём. К концу пятых суток здесь, я уже мог читать. Именно тогда я предпринял попытку уйти: ночью беззвучно сполз с кровати, прихватил армейские ботинки и первую попавшуюся под руку куртку. Дверной замок едва-слышно щёлкнул, я передёрнул плечами, и зажмурившись, открыл дверь. И в это момент холодное дуло кольта упёрлось мне чуть выше лопатки. - Не так быстро, хён. Я шумно выдохнул, отпуская робкую надежду вернуть себе контроль, и поднял руки: - Окей. - Я дал слово, что вылечу вас, - голос Гука был спокоен, рука с оружием не дрожала, - прослыть ненадёжным человеком – последнее, чего бы я хотел. Поэтому, если в вас есть хоть капля благодарности, пожалуйста, вернитесь в постель. Щенок был убедителен, как никто. Ласковый голос – лишь обёртка. Ему явно не в первой вести подобные переговоры. Позже я узнал, что раньше он занимался заказными убийствами, был лучшим снайпером Горхэма – безымянной легендой. Но в тот момент, даже не зная этого, человеку, мечтавшему стать хирургом, а сегодня ловко обращающемуся с оружием, я бы перечить не решился. Несмотря на неприятный эпизод, мы, можно сказать, даже подружились. Гук имел особое саркастическое чувство юмора, странную манеру баговать на ровном месте, и зверский аппетит – порой четырех коробок роллов было недостаточно, чтобы он наелся. На шестые сутки и в меня влезла пара коробок – Гук искренне обрадовался этому факту. Из него и впрямь бы вышел отличный доктор: иногда к нему приходили типы разной степени мутности – достать пулю, заштопать ножевое. И ни один ещё не умер на залитом кровью тату-кресле. - У меня новости, - заявил как-то Гук, вернувшись из продуктового магазина. Он ездил на мотоцикле и всегда таскал шлем подмышкой. - Среди твоих людей произошёл раскол, - сказал он, и не раздеваясь, сел на диван, - одни считают тебя мёртвым, со всеми вытекающими, а вторые остаются верными. Ночью в районе была стрельба в, но люди Скорсезе там прибрали до приезда полиции. Есть предположение, что тебе уже избрали замену. - Откуда знаешь? - Птичка на хвосте принесла, - улыбаясь, он напоминал мультяшного кролика, - что делать-то будешь? Похоже, Скорсезе тебя похоронил. - Восстану из мёртвых, значит, - фыркнул я. Гук кивнул с важным видом. На следующий день я попросил у него ствол. Он долго оценивающе смотрел мне в глаза, потом исчез минут на двадцать, и вернулся уже с начищенным кольтом, завёрнутым в тряпку. Он приятной тяжестью лёг мне в ладонь – идеальной формы, идеального размера. Серийный номер спилен. Мне доводилось стрелять из такого прежде. - Полицейский? – прищурился я. Гук всхрапнул, толи усмехаясь, толи не желая поднимать эту тему. Вся его одежда висела на мне мешком, и ему пришлось сгонять за брюками и рубашкой. Мои кеды он постирал и высушил, но они всё равно отдавали едкой тухлятиной. Куртку я обещал вернуть. - Сочтёмся, - сказал я, уходя, - Спасибо. Гук посмотрел на меня и с озабоченным видом хлопнул по плечу. Переиграл даже.

* * *

Пусть Бо соображал чуть медленнее, чем нужно, зато его исполнительность и верность с лихвой перебивала этот его небольшой недостаток. В конце концов, думать Бо нужно было нечасто – основной его задачей было разбивать лица и ломать руки. Он искренне обрадовался моему звонку. - Хвала всем богам, вы живы, хённим! - страстно зашептал он в трубку, - парни думают, что вы мертвы. Ли Сан объявил себя главным, Яннис его поддержал, а Ук и Тони – нет. Там такое началось! Ругань, стрельба! Инсана и ещё двоих парней пришили. Ли Сан поехал к Скорсезе, а вернулся уже с распоряжением. Не знаю, что он там говорил, нас выгнали за дверь, но парни вышли злые. Пришлось согласиться с ним. Но я верил, что вы вернётесь… - Никому не говори пока, - велел я черной трубке в телефонной будке, - до поры. Это наш с тобой секрет. Ты должен знать, что я никогда в тебе не сомневался. Спасибо, Бо. - Не за что, босс, - засопел Бо, преисполненный собственной важности. - Ты знаешь, где он сейчас?

* * *

Не думал я, что этой гниде хватит наглости угнездиться в моём доме. То, что это именно Ли Сан – вполне ожидаемо. Дай ему палец, и он отхватит руку по локоть. Существует ли статистика, подтверждающая, что «правая рука» наиболее склонна к предательству? Ранним утром рабочего дня в округе элитного жилого комплекса было пусто и тихо. На двери я ввёл код, который использовали коммунальщики – ключи мои потонули вместе с телефоном. Я поднялся на последний этаж – две минуты молчаливого ожидания под негромкую расслабляющую музыку, тихий цзынь, и я на месте. Шагнул на этаж. Достал пистолет, зачем-то поправил воротник рубашки, пригладил волосы. Прочистил горло и утопил кнопку звонка. На первые две попытки ответом мне была тишина. Я уже подумал, что дома никого, но потом раздались негромкие шлепки босых ног по полу. - Кто? – охрипшим ото сна голосом спросил Гнида. - Доставка, - ответил я, закрывая ладонью глазок. - Я ничего не заказывал, ты попутал, - раздражённо. - Ну и пошёл ты нахуй тогда, козёл. Секунду молчания. Потом щелчок затвора, лязг отпираемого замка – дверь открылась, и в проёме появилась помятая морда Гниды. - Че ты щас ска… Ещё мгновение он соображал, а когда сообразил, дуло уже упёрлось в низкий лоб. Красные глаза его широко открылись – он смотрел мне промеж бровей. - Агуст, - констатировал он слегка удручённо, - ты жив. Какого хера ты творишь? - Идиота решил играть? – поинтересовался я и легонько толкнул дверь, - ствол на пол, разворачивайся и пиздуй в комнату. Медленно. - Ты серьёзно? – нервно усмехнулся он, опуская пистолет на пол, и рот его судорожно дёрнулся, - убери пушку, не дури. - Санни, что-то случилось? – лениво поинтересовался женский голос из спальни. - Ты не понял, - стараясь сохранить как можно более спокойный тон, уверил меня Гнида, продолжая кривляться, - кто-то должен был взять на себя управление, пока ты… - Я сказал, двигай, - мой голос опустился до тихого рыка. Я ткнул стволом ему в лоб, подталкивая. Гнида поднял руки и послушно отошёл чуть вглубь коридора. Я вошёл в свою квартиру – в нос ударил резкий запах алкоголя и сладких духов. - Санни? – уже обеспокоенно позвала девушка. - Сиди на месте! – крикнул ей Гнида, не отрывая от меня взгляда. Я опустил глаза и увидел, что на нём мои трусы. - Что, даже трусов своих не нашлось? – усмехнулся я криво, - своего нихуя, и ты решил чужое прикарманить? Бабки, должность, хату. Так может и мать мою попросишь тебя усыновить? - Иди-ка ты нахуй, Агуст, - глядя сквозь меня, сказал Гнида. - Что такое? – голос раздался ближе. Я повернул голову – из-за угла робко вышла низкорослая белокожая девушка. На ней были только белые трусики – длинные волосы не прикрывали розовые соски на полной груди. Она испуганно зажала рот рукой и попыталась скрыться за стеной. - Стоять! – рявкнул я. Воспользовавшись заминкой, Гнида рванул на кухню, но поскользнулся на разбросанном шмотье, и грохнулся на пол. Разбив нос о плитку, он, шипя, принялся судорожно рыться в вещах. Не дожидаясь развязки, я выстрелил. Пуля прошила его бедро. Он взвыл, схватился за рану и оскалился. Взвизгнула девушка в спальне. - Ты меня предал, - сообщил я, из последних сил сохраняя самообладание, - ты знаешь, чем такое карается. Считай, что тебе повезло. Дрожащей рукой Гнида продолжал копаться в шмотье, и наконец, выудил оттуда кобуру. Но даже расстегнуть её не успел. Выстрел – и его голова упала ниц, с зияющей дырой в бритом затылке. Тёмная лужа расползлась под ним – часть её впитала одежда. Я шумно выдохнул сквозь плотно сжатые зубы и направился в комнату. По разным сторонам от кровати жались три шлюхи – голые, растрёпанные, они прикрывались одним на всех одеялом, и в унисон дрожали. Одна плакала. - Пожалуйста, не убивайте! - заскулила уже знакомая мне блондинка. - Нахуй отсюда, - скомандовал я, опуская кольт. Второй раз повторять было не нужно. Топая босыми ножками, все трое похватали свои тряпки и ринулись к выходу. Труп Гниды они встретили тихим воем. - О господи, господи… - шёпотом запричитала одна, но её товарки вытолкали её в подъезд. Дождавшись, пока всё стихнет, я, борясь с головокружением, собрал вещи: набил спортивную сумку деньгами из морозилки, закинул пистолет и прибил сверху одеждой. Сменил вонючие кеды на ботинки. Перешагивая через тело Гниды, наступил-таки в лужу крови. Брезгливо вытер жёсткую подошву об его спину и трусы. Остановился у двери, в последний раз окинул взглядом квартиру. Поморщился тяжелому железному запаху, поправил ремень на плече, и вышел. Даже запирать не стал.

* * *

Наш старый район, в котором мы с Джеком выросли, давно и навсегда заброшен. Сначала отсюда уезжали те, кто мог уехать, потом власти расселили оставшихся, намереваясь снести убогие домики и построить на этом месте жилой комплекс. Однако улицы из моего прошлого до сих пор здесь – стоят, непоколебимые. Живые трупы. Обветшалые дома отрезаны от газа и электричества, сады заросли, а по разбитым дорогам шныряют бездомные собаки. Отличное место, чтобы залечь на дно. Однако я здесь не за этим. Я здесь, чтобы подумать. Чтобы вспомнить. Старый родительский дом почти не изменился. Одно окно разбито, дверь вскрыта. Внутри – бардак. Грабили. На потолке пятно, на стене вспухли обои в разводах – прохудилась крыша. В последний раз я был здесь перед вторым курсом академии, когда помогал родителям с переездом. Джек тогда даже не вышел на крыльцо, чтобы попрощаться со мной – его дом располагался ровно напротив. Он дулся. Я уехал и оставил его наедине со своей тоской, а свою спрятал поглубже и забрал с собой. Я всегда так делал. Джеков дом и сейчас виднелся сквозь пыльные окна – тёмный, в облезлой фиолетовой краске. Призрак прошлого. Я бросил сумку на кухонную столешницу, и прошёлся по комнатам. Кровать в моей комнате мы забирать не стали. Я даже не застелил её перед уходом, она так и осталась стоять – не заправленная, покинутая, мёртвая, отсыревшая. Много она знала. Знала и молчала. В этом минус людей – они болтают, тогда как вещи хранят молчание. Я стащил с кровати матрас и кинул его перед камином в гостиной. Сломал все стулья, что нашёл, и сложил стопкой, вместо дров. Когда искал бумагу для розжига, потроша все ящики, что еще не успели выпотрошить грабители, наткнулся на заныканный одиннадцать лет назад дневник. Отряхнул его от пыли, и, подумав, бросил на матрас. Потом зажёг толстую свечу и поставил её в подсвечник в форме птичьей клетки. Из двух кусков хлеба, сыра и колбасы состряпал сэндвич. Когда всё было готово, уселся на матрас, подложил под спину все пуховые подушки, что нашёл, и взял в руки дневник. Прошлое дохнуло на меня с его страниц, и мне стало толи дурно, толи так хорошо, что головокружение, к которому я уже привык, усилилось до «вертолётов». Я подождал немного, откашлял горькую слизь, и прикурил сигарету от тлеющей в камине головешки. Девятое апреля. Когда проходили с пацанами мимо дома тётки Хоуп, видел, как Длинный Уве зажал Джека у крыльца. Уве бесили все, это из-за того, что недавно отец побрил Уве наголо за разбитое окно, но Джек – особенно. Джек рассказал, что видел, как Уве рыдал. Я хотел вступиться за Джека, но всё равно сделал вид, что не заметил. Потому что зассал. Зассал, что пацаны не поймут. Стыдно. Помню тот день. Уве сорвал с Джека шапку. Джек глядел на него исподлобья, как затравленный зверёк. Фигурные губы его были добела сжаты. - Заебал как клоун ходить тут, позоришь весь район, мудила, - когда Длинный Уве говорил, слюни летели у него изо рта во все стороны. Он швырнул шапку в грязь и потоптался на ней. В нём было дохуя злости, больше чем во всех нас вместе взятых. Однако никто тогда ещё не знал где обитает настоящее зло. Мы смотрели сквозь него. Для верности Уве харкнул себе под ноги. - Ещё раз увижу тут – убью нахуй, - угрожающе задрал верхнюю губу он. - Убивалка не выросла, гандон, - негромко процедил Джек, от чего у Уве глаза на лоб полезли. Вместо того, чтобы возмутиться, он молча ударил тяжёлым кулачищем Джека в живот. А потом ещё и ещё раз. У меня всё сжалось внутри, скрутилось в узел, и едва не выпало через зад, но страх оказаться на его месте сковал меня. Джек сполз по стене и сгруппировался на земле. - Чучелло, блядь, ёбаное! – взревел Уве, и дважды пнул Джека куда придётся. Потом его позвал кто-то из старших, и его сдуло. Джек всегда отличался от остальных. В то время как я искал уважения среди сильнейших, он плевал на это с высокой колокольни. Ему было интересно другое, то, что я считал глубоко вторичным. Я думал, система его сломает, но я ошибся. Джек нашёл свой способ сопротивляться ей. Двенадцатое апреля. Длинный Уве едва не погиб в пожаре. Их дом загорелся поздно вечером, предварительная причина – бухой папаша уснул с сигаретой. Сам он отправился в морг, а Уве – в реанимацию. Тётки шептались, что он похож на кусок варёного мяса. Его шансы выжить – тридцать на семьдесят. Тринадцатое апреля. Уве умер. Ну и ладно. Район будет спокойнее. Он просто предавал всё огню. Иногда умные в целом люди верят в несусветную чушь. Виной тому – когнитивные искажения. Моим главным искажением было убеждение в том, что Джек – слабый. Что останься я с ним, мне бы пришлось тащить его, защищать и беречь, но я не замечал, что Джек всегда себя защищал сам. И делал это отлично. Он сам продирался сквозь тернии к звёздам, своим путём, неведомым мне, просто его тернии оказались гуще и глубже моих. Я считал его жертвой, в то время как он был настоящим хищником. Его наивность и нелепость вводила меня в заблуждение, но я не видел главного. Того чугунного стержня, что был у него внутри. Насилие, равнодушие матери, голод, предательство – не сломали, а закалили его. Дурацкие шапки и ужимки лишь маскировали живоглота, скрывающегося за маской одинокого мальчишки. Чудовище. Джек – чудовище. «О боже, боже, всё в крови», - думал я, немигающими высохшими глазами глядя на залитый кровью пол джековой кухни. Там же, на полу, прямо в луже, лежало тело с ножом, торчащем из спины. Это был какой-то залётный мужик – их бывали сотни у Джека дома. Они приходили к его матери, чтобы выпить или закинуться чем-то позабористее. Этот остался до утра. Хорошо, что мать ушла в магазин в тот момент, когда «какой-то пидор» ворвался в дом и нашпиговал мужика. Шестнадцать ударов. «Наверное, ревновал», - предположил Джек, - «они всё время её ревнуют». Он смотрел мне в глаза прямо, без смущения, и я понимал, что он врёт. И он понимал, что я понимаю. Но он знал, что я ничего не скажу. Потому что мы друзья. «Ты ведь понимаешь», - сказал он, - «каково мне.» Этого было достаточно. Я боялся Джека. Но когда я хоронил своего пса – моего дорого Гаспара, который, шляясь по району, нажрался отравы, - лопату в руки взял именно Джек. Отчим отказался возиться с могилой, мои тогдашние «друзья» все как один оказались заняты, и я, содрогаемый рыданиями, пошёл копать её один. Когда у меня кончились силы, было ещё неглубоко. Вот тогда и появился Джек. Худой и с фингалом – очередной подарок от матери или её ухажеров. Он принёс свою лопату, сто раз починенную. - Мне очень жаль, - сказал он, кривясь от слёз, и я поверил ему. Мы похоронили Гаспара в лесу. Нечто бесконечно светлое и тёплое удивительным образом уживалось со злом в джековом тщедушном теле. И хотя мне трудно было это признавать, это нечто трогало меня до глубины души. Он каждый раз топил моё сердце заново. Восемнадцатое января. Чердак. Коротко и лаконично. Настолько личное, что даже дневнику незачем об этом знать. Похож, я записал это, чтобы не забыть. Себе сегодняшнему. Мог ли я тогдашний представить, что приду сюда через много лет? Что буду не стражем порядка, а наркоторговцем и убийцей. Как Джек. Вряд ли. В тот день было чертовски холодно. Температура упала глубоко за линию ноля, да ещё кусачий ветер продувал куртку и штаны. Ветер же крал тепло из домов, поэтому греться там не было смысла. Мы с Джеком грелись на его чердаке. Малыми, мы всё время там прятались, от его матери или её хахалей. Было там такое место, в которое не мог пролезть взрослый. Будучи подростками, мы и сами туда уже еле-пролезали, и я постоянно думал о том, что не вылезу. На это, кстати, Джек ответил гениально: «ну, сломаем тогда стену, делов-то». И правда. Мой друг всегда знал, что сказать. На чердаке было не теплее, чем на улице, зато там было спокойно. Место у слухового окна мы грели своими задницами. Джек в своей тонкой осенней курточке совсем замёрз, не помогали даже три кофты под ней. Дрожа, он без конца растирал ладони, стараясь согреть их. Я взял его руки и поднёс к губам. Сначала обжёг дыханием, а потом прильнул губами к ледяной костяшке. Глаза мои были закрыты, и я не видел выражения джекова лица, зато слышал его прерывистое дыхание. Он сжал тонкие пальцы в кулаки, но я только сильнее прижался губами к его костяшкам. Он замер. Замер и я. Мы оба молча впитывали красоту момента, боясь разрушить хрупкое чувство единения. Потом он приблизил лицо. Я поднял голову – он выглядел обеспокоенным. Я хотел было спросить, чего он хочет, но он просто сделал. Он поднырнул и несмело коснулся меня губами. Он поцеловал меня. Пепел тлеющей сигареты не выдержал, и свалился на матрас. Я не сделал ни одной затяжки. Какие-то жалкие закорючки на бумаге уносили меня покрепче самой забористой дури. Рукописные мелкие буквы дрожали в неровном свете пламени камина. Вокруг, за исключением ещё одной свечи, было темно. Хотя… Полоса слабого света привлекла моё внимание. Просто блик на потолке. Откуда? Я повертел башкой в поисках источника. Подумал, что где-то, возможно, припарковалась тачка, и пара крепких парней в ней жаждут встречи со мной. Я подполз к окну и осторожно выглянул в щель между плотными шторами, воняющими пылью и старьём. Улица была пуста – только тощий пёс рылся в пустой мусорке на другой стороне дороги. Источник света сразу бросился мне в глаза – и кажется, я забыл, как, мать его, дышать. Свет лился из джекова подвала. Кто-то забрался в дом напротив. Какой-нибудь вонючий бомжара или сволочь вроде меня, шкерится и греет свою задницу у камина… Вот только у Чонов отродясь не было камина. У них был старый газовый котёл, весь в наклейках – Джек клеил на него всё, что ни попадя, от стикеров из жвачек до обёрток от газировки. Нужно проверить. Пистолет в руку, капюшон на башку, и на улицу. Я пересёк заросшую дорогу и оба тротуара, сумев не привлечь внимания пса. По старой копской привычке прижался к стене дома, осторожно выглянул из-за угла. По левому боку шло узкое длинное подвальное окно – из него и лился мягкий жёлтый свет. Он оказался ярче, чем мне показалось вначале, и не мерцал. Мягко опустившись на руки, я припал к земле и заглянул в него. И едва не задохнулся от перехватившего дыхания. Затрепетавшее сердце прибило кровь к лицу, вызвав новый приступ головокружения. В освещенном лампами подвале, за столом, перебирая кучу толстых проводов, спиной ко мне, сидел Джек.

* * *

В себя я пришёл уже дома, в холодном тёмном коридоре. Обнаружил себя, вцепившимся в колени и улыбающимся, как придурок. Осознав это, оторвал промёрзший зад от пола и приполз к камину. Упал на матрас, стараясь успокоить дико колотящееся сердце. Что-то странное приключилось со мной. Будто бы я смотрел фильм, и внезапно, его главный герой материализовался в моей реальности. Сложно было поверить в происходящее. Но прикрыв глаза, я раз за разом воспроизводил в памяти его образ – белую майку, чёрный комбинезон, рукавами завязанный на поясе, отросшие, слегка кудрявящиеся от влаги, волосы, переливающиеся под гладкой кожей предплечья мышцы и сухожилия. Никакой шапки. И блик на потолке никуда не делся. Джек был настоящим. Идиотская игривость заставила мои губы снова растянуться в улыбке. Зубы сами прикусили губу. Непонятное веселье заполнило кишки. Кончики пальцев покалывало от излишнего нервного напряжения – им хотелось прикосновений. Я решил занять их дневником. Листая отсыревшие страницы, я то и дело возвращался к мысли, что щекотала мне мозг – Джек рядом. Как в детстве, когда всё ещё было хорошо, и всё было впереди. Отравленный химикатами разум воспринимал это как шанс вернуться к началу и всё исправить. Следующий год. Шестое февраля. Отчим избил за то, что в перепалке назвал его уродом. Не жалею. Очень болит плечо и башка. Когда-нибудь наберусь смелости, и вышвырну его из дома. Отчим пиздил меня до кровавых соплей каждое воскресенье. Дважды это закончилось сотрясением. Причин для гнева было сотни: похмелье, ссора с матерью, неосторожное слово, неправильный взгляд, но их объединяло одно – его хреновое настроение. Матери он говорил, что делает из меня мужчину. Обычно, после того, как он заканчивал, мать обнимала меня и громко рыдала. Иногда она клялась развестись с ним, и поначалу я даже ей верил. А потом наступала новая неделя, всё налаживалось, у неё на полочке появлялась новая статуэтка Шивы, которые она обожала, и обещания её растворялись, как сахар в кипятке. Мне запрещалось проявлять излишние эмоции. Отца они раздражали, любой намёк на мои чувства он называл «распусканием соплей». «У мужика должно быть два чувства – голод и злость», - говорил он, - «ну и бабу ещё хотеть можно, но молча, и с каменным лицом». Так ты трахал мать, да, уёбище? Я должен был сохранять такое лицо всегда. Когда мать впадала в очередную истерику, - «её эмоций хватит на нас всех», - я брал на себя роль спасителя, спокойного и безэмоционального, я был сильным плечом. А потом забыл, как это – выражать свои чувства. Восьмое февраля. Заебало всё. Хочу напиться. Пацаны позвали к Ки на хату, будет пиво и виски. Отчим будет в ярости. Похуй. Домой после попойки я не пошёл. У меня в ту ночь было на удивление хорошее настроение. Я бродил по тёмным улицам, куря одну за одной. Остановился напротив джекова дома и мотаясь из стороны в сторону, долго смотрел в окна. В них мелькали голубоватые всполохи – кто-то смотрел телевизор. Я потрепал себя по волосам и решил зайти. Дверь мне открыл Джек. Дырявая футболка висела на нём как на вешалке, открывая соблазнительную ключицу. Я пожевал губы: - Чё делаешь? – спросил я, облокотившись на косяк. - Кино смотрю, - хрюкнул отчего-то повеселевший Джек, - а ты чего такой нарядный? - Да, хуйня… - отмахнулся я лениво, - чё, кино интересное? - Пойдёт. - Но могло быть и поинтереснее, да? – я склонил голову набок. Я бы хотел, чтобы мои глаза хитро блестели в полумраке, но пока что так блестели только глаза напротив. Кто-то отчаянно завопил из охрипших динамиков старого телека в зале. - Могло, - Джек всегда ловко играл в мои игры. - Помнишь, ты хотел сходить на заброшку, ту, которая у фармы? – перешёл я наконец к делу. Чёрные глазки Джека вспыхнули, но виду он не подал. - Ну и чё? - Го прямо сейчас? - я шмыгнул носом, - если не зассал. Джек прищурился. - Ну го, - наиграно равнодушно. - Давай надевай подштанники, жду, - махнул рукой я, отставая от двери. Джек буквально трясся от возбуждения. Никакая напускная невозмутимость не могла скрыть его внутреннего трепета. Фить-фить, - нетерпеливо шуршали его штаны, пока мы шли к заброшенному зданию на границе района. Мне было весело. Я остановился, чтобы прикурить, прикрывая замерзшей ладонью огонёк от ветра. Меня пошатывало. - Ты еле стоишь, - хохотнув, прокомментировал Джек. Я захлопнул зажигалку и закинул её в карман куртки. Сжал сигарету зубами, дымя как паровоз. Ощущал себя чертовски взрослым. Джек вернулся ко мне, взял под руку и резвым шагом повёл дальше во тьму. Рукав его шапки то и дело скользил по моей скуле. Я нашёл это приятным. Сто лет назад это была усадьба. Потом – детский интернат. После прекращения финансирования, здание забросили, и какое-то время там ошивались сатанисты. По крайней мере, так они себя называли. Отчим говорил, что они гоняли этих идиотов как ссаных куриц. Как бы то ни было, дом оброс слоем жутких легенд разной степени кровавости. Из правды – тройное убийство (разборки мафии), да пара суицидов. В анамнезе – куча страшилок и «прижившихся» призраков, которых так хотел увидеть Джек. Внутри было темно, как в грёбаной пещере, на глубине в километр. Тусклый джеков фонарик едва освещал нам путь, спасая от того, чтобы напороться на арматуру. В холле нас встретила кованая лестница, полуспиленная на металлолом, а от неё в четыре стороны уходили длинные коридоры. Мы бродили по ним, заглядывая в пустые комнаты и огромные выбитые окна. Джековы плечи были напряжены, весь он был собран и сжат, как пружинка в его коробке. Дыхание тихое, а шаги – осторожные. Я подумывал напугать его, но всё не решался – даже будучи поддатым, я не исключал того, что нервный Джек может не оценить шутки и пустить в ход свой выкидной нож. В правом крыле мы наткнулись на огромную пентаграмму, белой краской нарисованную на полу. Её пытались стереть растворителем и даже перекрасить, но она всё равно оставалась отчётливо видна. - Ну и бредятина, - сказал я, скривив лицо, - все эти ритуалы. Они не там зло ищут. Ад пуст… - Все черти здесь, - закончил фразу Джек и взглянул на меня. Полумрак очертил длиннозубый оскал. Мне вдруг стало жутко, и я уже хотел было поделиться своими ощущениями, как вдруг из коридора донёсся гомон и грохот шагов. - Холл, - сказал Джек, - рефлекторно присев. Я прислушался. Несколько парней, человека четыре-шесть. Это могли быть «свои» парни с района, а могли и чужие. Второй вариант не сулил нам ничего хорошего. Громко перешучиваясь, они принялись разбредаться по усадьбе. - Пошли, - я взял Джека за рукав куртки и потащил в сторону кладовой. Её большие двойные двери ещё оставались на месте. Мы по очереди проскользнули внутрь и осторожно прикрыли за собой дверь, оставив небольшую щель – разбухшая древесина не позволяла плотнее. Во втором часу тёмной февральской ночи мы с Джеком замерли в узкой кладовке, стараясь не дышать и прижавшись друг к другу, как в переполненном автобусе. Открытый кусочек джековой шеи под моим носом благоухал неповторимым ароматом кожи. Я вдыхал его и боролся с пьяным желанием уткнуться в него носом. Джек дёрнулся, когда двое парней ввалились в комнату. Лица мелькали в свете фонариков. Я не узнал их. - Я же говорил, она здесь! Здесь они его и убили, - сказал тот, что пониже, - по любому где-то пятно осталось. Я слышал, кровь не отмывается до конца. - Это выдумки, - парировал второй, с сосредоточенным лицом разглядывая убранство комнаты. Он опасно приблизился к нашему убежищу, а Джек опасно задышал, часто-часто, как пёс, почти ткнувшись лбом мне в висок. Его губы были так близко к моим, и от него так сладко пахло, что в волна крови моментально ударила в пах, оживив член. Я хотел немного подвинуться, чтобы стояк не упёрся в джеково бедро, но побоялся наделать шума. - Говорят, они принесли жертву, чтобы проклясть это место, - сказал низкий, - кошки и собаки не прокатывали, пришлось человека. - Нахрена им это? – сморщившись, поинтересовался высокий, обернувшись. Свет его фонарика тем временем бил точно к нам в щель. Я увидел Джека – он скосил взгляд к свету, верхняя губа его была чуть задрана, а брови напряжены. Торчащие из-под шапки волосы задевали его ресницы. А я дышал его запахом и тонул в возбуждении. - Должны быть места средоточия зла, - пояснил первый, - они притягивают всю нечисть туда, как углекислотные москитные ловушки в лесу. - Как благородно, - фыркнул второй, продолжив осмотр. - В таких местах ещё открываются иногда порталы в другие миры. А кому не охота узнать, как там – на другой стороне? Сердце предательски продолжало наливать член кровью. Кажется, Джек почувствовал это, но не отодвинулся. Свет снова мазнул по его лицу – он опустил взгляд на мои губы и приоткрыл свои. Уже тогда он был чуть выше меня, и осознав это, я весь задрожал. Меня прошибла абсолютно безумная мысль: как это было бы, потерять всяческий контроль, раздвинуть ноги как девка, и отдаться ему? Прямо здесь, прямо сейчас. Схватить его за куртку, прижаться еще ближе, впиться в него с мокрым поцелуем, прикусить его нижнюю губу, вылизать его гладкий подбородок, и оставить на шее метки. Эти мысли ещё сильнее распалили меня, и щёки зажгло. Не в силах бороться с собой, я чуть повернул голову и мазнул губами по джековой щеке. Он горячо выдохнул мне в скулу. Его член дёрнулся. Голова закружилась. - Пошли, - резюмировал высокий, в последний раз осветив пентаграмму, - нихера тут нет. Низкий не стал с ним спорить, и шурша мелким мусором под подошвами, тоже покинул комнату. Они быстро скрылись в коридоре. Джек шумно выдохнул, и немного отстранился. Только сейчас я понял, что с минуту он не дышал вовсе. Теснота и близость стала неловкой. Я толкнул дверь и не без труда выбрался наружу. Разочарование и голод – вот, что я испытал в тот момент.

* * *

Похоже, уже тогда я был влюблён в Джека, только всячески это отрицал. Всё время я боялся, что Джек заберёт контроль. И в то же время, я, блять, этого отчаянно желал. Я из раза в раз выбирал тех, на кого мне было похер. Боялся, что Джек испортит мне карьеру, моё восхождение. Ему это было не интересно. Я не понимал его. Когда он рассказывал о том, что у него в голове, я был свиньёй, перед которой метали бисер. Будучи идиотом, я думал, что мне придётся тащить на себе этого оборванца, как называла его моя высокомерная мать, я думал, что он будет тормозить меня, отвлекать, соблазнять. Теперь я вырос и понял, что я хочу соблазниться. Выйдя на крыльцо, чтобы отлить, я обнаружил в дверной ручке леденец. Крошечные, карамельные мурашки пробежались по загривку от предвкушения скорой встречи. Но я не хотел торопить события, наслаждаясь каждым мгновением. Я забрал подарок и вернулся к камину, чтобы успеть дочитать дневник до того самого момента. Момента, когда он придёт. Двадцатое июля. Вчера пришли анализы. Рак. Мама плакала всю ночь. Она говорит, что не верит врачам, будет искать бабку. Просил отчима поговорить с ней, но он не слышит меня – бухой. Украл у него две бутылки виски. Если бы можно было вырезать амигдалу и жить дальше, было бы круто. Всё будет хорошо. Двадцать первое июля. Мать подозрительно весёлая. Доктор Ильсан звонил ей раз десять, она не берёт трубку. Мне не нравятся её взгляд. Позже. Джек сказал, что это, возможно, наркота. С его матерью бывало такое, когда она ещё баловалась таблетками, а не пускала дерьмо по вене. Я сказал ему, что моя мать, в отличие от его, нормальная. В тот вечер мы с ним в первый и единственный раз подрались. По-настоящему. - Моя мама – та ещё зараза, но она не всегда такой была, - сказал Джек сердито, - ты хоть знаешь, как на наркотики подсаживают? Зависимость – это болезнь. Мама больна, но это не целиком её вина. - Ты защищаешь человека, который пиздит тебя шнуром от телека, и ненавидит сам факт твоего рождения, - ответил я, не желая даже сравнивать этих женщин. От джековой матери меня тошнило. Даже в те редкие моменты, когда она делала причёску и наносила макияж. Обычно в такие дни она надевала свои лучшие платья, а маленькие глаза её блестели от колёс. Она пекла панкейки, которые я не мог есть, и уходила на свидание или в притон на соседней улице, и запах её приторных духов ещё долго щипал мне нос. Но обычно она просто была под кайфом. А когда дурь отпускала, обращалась в бешенство. Джека она ненавидела за всех мужчин. С ними у джековой мамаши не складывалось – они то обворовывали её, то избивали, то насиловали и не платили за это. Отомстить им она не могла, поэтому выплёскивала ненависть на слабейшего. Когда мы были помладше, я гадал, когда она его убьёт. Я даже просил свою мать усыновить Джека, на что она скривила лицо и сказала, что ей в доме шушера не нужна. - Лет десять назад тут всем толкали наркоту, но почему-то мои предки не подсели, - ляпнул я, ощущая, как отчаяние в очередной раз накрывает меня. Я всегда скрывал боль за презрением. Диагноз матери не выходил из головы. - Думай, что говоришь, Агуст, - почти прорычал помрачневший Джек. - А то что? – горько усмехнулся я, - хуже уже всё равно не будет. - А то я ударю тебя, - пригрозил он, - тебе лучше извиниться за свои слова. - Ты? – я рассмеялся, - ударишь меня? Ну давай попробуй, я хоть погляжу, как это б… Это стало моей ошибкой. Вообще всё, что я в тот день напиздел, было моей ошибкой. Я заслужил всё, что случилось дальше. Его кулак врезался мне в нос. Острая боль прошила всё лицо, брызнули слёзы, из ноздрей заструились ручейки солоноватой крови. Я грохнулся на землю, свалившись с бетонного блока. Когда муть в глазах разошлась, я увидел Джека – он возвышался надо мной – чуть менее тощий и нескладный, чем прежде. Я подумал о том, что его удар сильнее, чем я себе представлял. Он согнулся и взял меня за воротник кожаной куртки: - Скажи, что тебе жаль. - Иди нахер, - истерично выплюнул я, шмыгнув кровавыми соплями. Я попытался его отшвырнуть, но не вышло. Попытался встать, но он поставил ногу в потрёпанном кеде мне на грудь. - Ты свихнулся?! Я дотянулся и наотмашь залепил ему звонкую пощёчин. Внутри кипело от злости. Он схватил меня за запястье и согнулся пополам, приблизившись ещё сильнее: - А ты думал, я твою хуйню всю жизнь терпеть буду? – поинтересовался он, морща тонкий нос, - отсоси, Юнги! Меня взорвало. Обида и жалось к себе захлестнули меня. Я сделал рывок и ударил лбом в его лоб, потом повалил его набок и принялся отчаянно бить кулаками куда придётся – в грудь, под рёбра, в живот. Разок заехал в челюсть, и судя по тому, что зубы его окрасились кровью, от удара он прикусил язык. Я порвал ему и без того растянутую кофту. Потом Джек извернулся и больно пнул меня ногой в солнечное сплетение. После этого мы отцепились друг от друга, и лёжа рядом, пытались отдышаться. Ярость выветривалась из моей тупой башки, да и сил продолжать уже не было. Разум медленно затекал обратно в уши. Прошло не меньше пяти минут, прежде чем Джек заговорил: - Знаешь, - сказал он, - моя мамаша и правда сторчавшаяся шлюха. Но тебе не стоило тыкать меня в это лицом. - Больше не буду, - прохрипел я, и тяжело уронил голову на землю.

* * *

Не могу больше ждать. Если во мне осталась хоть капля решимости, толкающая меня вверх сквозь все рубежи и сплин, то пора действовать самому. Может быть, Джек только этого и ждёт. Я выбрался на улицу. Пьяный от предвкушения, заинтригованный, неадекватный. Я существовал в каком-то параллельном мире, вне времени и пространства. Оставалось только гадать, разделяет ли Джек со мной этот приход. Встав напротив его дома, я набрал в грудь побольше воздуха. - Джек! Стыд согрел уши, а страх быть обнаруженным сплёлся с желанием того же. Тощий пёс, уснувший у рухнувшего крыльца тётки Хоуп, поднял морду. - Джек! – крикнул я ещё раз, и дверь открылась. Из абсолютно чёрного проёма материализовалась смутная фигура, кутающаяся в широкий шарф на манер платка. Фигура передёрнула острыми плечами и прикрыла рот ладошкой: - Джека нет дома, - сообщила она искажённым, но до умопомрачения родным голосом, - ему что-то передать? - Доброй ночи, госпожа Чон, - сказал я, моментально подхватив суть, - передайте ему, пожалуйста, чтобы зашёл за мной, как вернётся. Я бы хотел с ним увидеться. - Хорошо, Юнги, я передам, - жеманно махнула рукой фигура, снова исчезла в черноте дома. Внутри меня сверхновой зарождался дикий интерес к происходящему, а вместе с ним, из глубин ила на дне, поднималась смертоносное чувство бесконечной любви. Подчинившись заданным им правилам игры, я вернулся домой, нарыл в кармашке спортивной сумки ручку, взял дневник, и принялся писать: Двадцать шестое октября. Я дома. Джек скоро зайдёт за мной. Наверное, пора извиниться перед ним за неосторожные слова о его матери. Нам обоим уже перевалило за тридцать: я был копом, потом курировал наркобизнес Скорсезе. Окружной прокурор застрелил меня, и я полгода пролежал в коме. Джек в порядке: он вырос, прославился на весь город как Поджигатель, обзавёлся шелухой, и загремел в Аркам. А недавно женщина, которую мы оба любили, чуть не убила нас обоих, но, если бы не она, мы бы не встретились снова. «Жизнь – это просто куча хуйни, которая просто случается», - говорил один мой старый знакомый, бывавший мэром. Но я люблю эту хуйню. Я люблю Джека. - Юнги! Я не успел поднести зажигалку к сигарете. Джек позвал меня. Пора идти. Поднявшийся ветер срывал листву с ветвей и уносил в тёмное беззвёздное небо. Джек стоял напротив дома: на нём была лёгкая куртка поверх комбинезона. Ветер играл отросшими прядями. Я подошёл к нему. В полумраке улицы его лицо было трудно разглядеть: мне показалось, что несмотря на все наши злоключения, он выглядел отлично. - Привет, - сказал я. - Привет, - ответил он. - Как оно? – спросил я. В ответ только едва-виднеющаяся улыбка сердечком. - Спасибо, - чувствуя необходимость отблагодарить его, сказал я, - за то, что вытащил. - Да, ерунда, - отмахнулся он, и вдруг взбодрился, - хочешь, покажу тебе кое-что? - Давай, - согласился я, и он повёл меня к своему дому. У крыльца он присел на корточки и долго возился с проводами. Найдя, наконец, нужные, он поднялся, и выразительно посмотрел на меня: - Смотри. Вилка туго вошла в розетку (он сморщил нос от усердия), мелькнула искра, и вдоль улицы начали загораться огни. По лампочке зажглось на каждом крыльце, где-то вспыхнули окна, а на одном доме заиграли рождественские жёлтые гирлянды. Мёртвый район ожил, и даже вялый пёс поднялся на ноги, удивлённо осматриваясь. - Блять, Джек… - выдохнул я, заворожённо глядя в сверкающую даль. - Нравится? – осклабился Джек, наблюдая за моей реакцией. Я повернулся к нему и увидел, что белки его глаз полностью красные, а кожа раздражённая. Я выглядел не лучше. - Да, - улыбнулся я, - когда ты созидаешь, мир меняется. Джек забавно помотал головой от одного плеча к другому – это значило, что он смущён, но ему приятно. - Пройдёмся? – предложил я, - мне интересно, как у тебя дела. Ты ведь расскажешь мне? - Да там ничего интересного, - он положил провода, и мы не спеша зашагали вдоль по улице. Он выглядел немного озадаченным. - Расскажи про Аркам, - предложил я, - как там было? - Унизительно, - немного подумав, ответил он, - страшно. - То, что про вас с Лик болтают – это правда? Про кучу трупов на городской свалке? - А ты всех идиотов слушай! – рассмеялся Джек, застенчиво сунув руки в карманы. Звук его голоса ласкал мне слух, а смех – щекотал. - Пхах, ладно. - А у тебя как дела? – Джек почесал нос. - Если не считать, что чуть не подох, то вполне неплохо, - усмехнулся я, - жаловаться не на что. - Я слышал, ты сильно поднялся. Для этого сбежал от нас? - Я сбежал от Лик, - поправил я, - посчитал, что без тебя она свихнётся. Я побаиваюсь сумасшедших. Джек промолчал. - А меня? – вдруг спросил он, - только не говори, что никогда не считал, что я немного того. - Не гони, - я легонько толкнул его в грудь, - ты не пытался убить меня! В его жутких глазах мелькнуло что-то, какая-то неприятная эмоция. Мне сделалось от неё дурно, как от пущенной наоборот пластинки со старым шлягером. - Давай на сегодня сделаем вид, что этого всего ещё не было? - попросил он, и я легко согласился. - Я приехал из академии на каникулы? - Но в твоём доме потекла крыша, поэтому ты остановился у меня, - подхватил Джек, - и у нас с тобой впереди две недели свободы. - Идеально. Мы шли вдоль освещённой улицы, почти сталкиваясь плечами, и болтали обо всякой выдуманной ерунде: о моей учёбе, родителях, о том, как Джек влез в какую-то передрягу и задолжал злому гангстеру, о том, как я положил глаз на девчонку из общаги. - А как же я? – в шутку спросил помолодевший на десять лет Джек – лёгкий и доверчивый. Я хотел было уже придумать искромётную остроту, но вдруг свет ламп замигал, а спустя секунду погас, и вся улица снова погрузилась во тьму. Мы замерли, озадаченно глядя в наш конец улицы. Меня накрыла непрошенная реальность, и холодок побежал по спине. - Генератор сдох, - резюмировал Джек, - и не мудрено, я думал он вообще не потянет. Меня отпустило. Я доверял ему. Собравшись с мыслями, я усилием воли вернул себя обратно в выдуманное прошлое. - А ты – мой бро, - сказал я, грубо схватив его за куртку, - как ты можешь ревновать меня к какой-то девчонке, когда мы с тобой – братья? Джек смерил меня удивлённым взглядом, а потом засмеялся: - Ой, да захлопнись! Дрочишь, небось, на однокурсниц, и мечтаешь поскорее стать легавым, чтобы… - Я дрочу на тебя, придурок, - я притянул его к себе, и он едва не воткнулся носом мне в глаз. Я наклонил голову набок и снизу впился в него с поцелуем. Он сграбастал меня в объятия и прижал так крепко, что мне сразу стало жарко. Я забрался пальцами в его шёлковые волосы и сжал их у корней, обозначая этим жестом – «моё». Мы стояли посреди улицы и целовались так плотно, так сладко и мокро, что мой член встал толчка за три. - Я люблю тебя, - успел бросить я в короткое мгновение между поцелуями, но Джек быстро снова заткнул меня. Мы вылизывали рты друг друга, пока не устали челюсти. А потом я потащил его домой. Джеков дом погрузился во тьму и холод – без генератора обогреватель остыл. Оставался только один вариант – плоский, воняющий сыростью матрас у пресловутого камина. На него-то я Джека и толкнул. Уходя, я потушил огонь, но угли всё ещё тлели в чёрном зеве. Красноватый свет красиво очертил джекову скулу, его плечо и ключицу, когда я стянул с него куртку и расстегнул комбинезон. - Сегодня ты сверху, малыш? - эта сучка умела свести меня с ума одной интонацией. Лицо у него было томно-надменным. Рыча, я взял его за горло и утопил в подушках, попутно закидывая наверх длинные ноги. Он протянул руку и огладил мою челюсть изящной ладонью, потом щекотно провёл по губам и аккуратно убрал прядь моих волос за ухо. Он мог быть таким нежным, что ни одной девушке и не снилось. Трахая Лик, я ощущал сопротивление. Она впускала в себя, позволяла иметь её тело, ни никогда – душу. При всей своей покорности она оставалась закрытой, держалась особняком, забирала своё и исчезала в тумане. Джек же позволил мне забраться себе под кожу, и отравить свою кровь моей токсичной страстью. Я стащил с него комбинезон и белье, он раздвинул ноги. Я сплюнул на ладонь, мысленно ругая себя за некрасивость жеста. - Давай скорее, - попросил Джек, - выеби меня, наконец. - Не переживай, детка, - сказал я, размазывая слюну по его дырочке и толкаясь внутрь сразу двумя пальцами, - ты получишь всё сполна. Он вскрикнул, оскалился и схватил меня за член: - Забей на эту хуйню, я тебе не принцесса. Два раза повторять не нужно было. Вымазав член слюной, густой от поцелуев, я приставил головку ко входу. Надавил, и анус податливо раскрылся, впуская в головокружительно горячее и очень узкое. Джек схватился за мои плечи. Долгий стон вырвался из него. Я задрал его ноги чуть сильнее, и проник ещё глубже. Мне было так хорошо и сладко, что отчаянно захотелось утопить его в своей нежности, но я сдержался. Вместо этого, я навалился на него сверху, взял за за лицо, и принялся размашисто трахать его конфетную дырку. Джек прикрыл глаза и едва сдерживался, чтобы не начать стонать, как девка. Я прильнул губами к его открытой шее и слегка прикусил нежную кожу. - Погоди-погоди, - остановил меня он, - кожа еще горит. - Тогда поцелуй меня, детка, - сказал я, и он высунул язык, чтобы небрежно облизать мои губы. Оторвавшись, я ускорил темп. Джек притянул меня к себе и опрокинул набок. Пара неловких движений, и я на спине, а он – сверху. Он медленно опустился на мой член, каменный от дикого возбуждения. Я держал его за талию – его краснеющая в углях кожа покрылась мурашками. Усевшись, он посмотрел на меня немного смущённо, чем вызвал только желание трахать, трахать и еще раз трахать эту сучку, как можно глубже и грубее. Вытрахать из него весь стыд. Я толкнулся бёдрами вверх, и Джек немного подпрыгнул. - Не стесняйся, Джек, - криво ухмыльнулся я, гладя его кожу. Кряхтя, он принялся двигаться. Глаза он закрыл, а лицо отвернул. Его крупный член прижимался к моему животу. Я легонько коснулся его кончиками пальцев, и он шумно выдохнул. Он нашёл нужный угол, и принялся постанывать в такт плавным движениям. Я периодически толкался ему навстречу. Через пару минут он извивался на мне как заправская шлюха. Его начало потряхивать, он свёл брови к широкой переносице, и рвано, жалобно заскулил. - О боже, Джек, - не сдержался я, чувствуя, как приближаюсь к сладкому концу, - что ты творишь, твою мать. Он только заскулил ещё громче, двигаясь вверх-вниз, судорожно дрожа всем телом. Я чувствовал плотный комочек его простаты, которой он насаживался на меня раз за разом, и мечтал взорвать её насаждением. Я даже не заметил, как он начал кончать, только обнаружил, что сперма слабыми толчками вытекает из него, согревая мой живот. Его руки лежали на моих бёдрах. Голос его звучал низко и лихорадочно, будто его била тихая истерика. Боги, он был прекрасен. Уронив голову мне на грудь, Джек пару раз шмыгнул носом. Я гладил его по голой бархатной спине. - Пожалуйста, не дай мне сойти с ума, - попросил он. Я перевёл взгляд на выпавшую из кармана его комбинезона упаковку таблеток. - Этому не бывать, - заверил его я, - не бойся. Джек перевернулся и уставился в потолок: - Когда я свалил от Чонгука, то вернулся в квартиру, в который мы с Лик, хм…жили, - сказал он, нервно сплетая и расплетая пальцы, - но долго там не пробыл – меня начало жёстко глючить. Дрянь всякая мерещилась, в основном на периферии. Возможно, это последствие отравления, Гук сказал, такое может быть. Но было стрёмно – я вспомнил наркотические сны в Аркаме. Я струхнул, что сойду с ума, как Лик, и убью себя или кого-нибудь ещё. И решил навестить Чимина. Имя неприятно царапнуло, но я решил дослушать. - Я пришёл к нему не как к другу, или Бэби Джи, а как к доктору. Ты же знаешь, что он психиатр? Мне нужна была помощь, но в Аркам было нельзя – там Лик. Встреться мы там, и всё началось бы сначала. Чимин вошёл в моё положение и устроил мне сеанс психоанализа, или как оно называется, - Джек поиграл пальцами в воздухе, припоминая, но быстро сдался - да хрен с ним. Короче, я говорил, он слушал. Я хотел от него рецепт чего-нибудь помощнее, чтобы точно отпустило. Он долго ломался, но всё-таки выписал эти таблетки. Я пошёл в аптеку, хотел купить, но фармацевт не поверил в рецепт – на нём, само собой, не было печати. Тогда я достал пистолет. Я тогда выглядел ещё хуже, чем сейчас – с чернющими синяками под глазами. Очкастый крендель струхнул и отдал таблетки. Я деньги ему оставил и свалил с колёсами. - И как, помогло? - А ты как думаешь? – Джек посмотрел на меня с усмешкой, - если бы не помогло, я бы, может, прирезал тебя при встрече. - Силёнок бы не хватило, - съязвил я, дразня его. - Да что ты, - оскалился он, нависнув надо мной, - проверим?

* * *

Подушка впитывала мой скулёж вместе со слюнями. Джек трахал меня сзади, шлёпая своими яйцами о мои. Я снова отдал ему контроль, и отключив голову, наслаждался результатом. Моя оголодавшая дырка изнывала от желания, и вспыхнула удовольствием, как только его толстый член наполнил её. Мой зад издавал хлюпающие звуки, которые Джек назвал очаровательными. Он хулигански шлёпал меня по бледному заду, и болтал что-то грязное, но мне было плевать. Он делал то, в чём ему, блять, не было равных. Когда я уже был на грани, Джек вжал меня в матрас, придавив своим телом, и придушил. Глаза мои до боли закатились, я вцепился в его руку, лишь бы он не отпускал, и жалобно взвыл, чувствуя, что кончаю. В этот момент в мире не было человека счастливее. Лежа на любимом плече, я наблюдал за тем, как поднимающееся солнце заливает заброшенный дом оранжевым светом. Знакомые узоры обоев вспыхивали золотом, пыльный хрусталь люстры – сверкающим блеском. Я наблюдал как яркая полоса медленная полоса приближается к нам: вот она уже тронула моё белое колено. Не согрело, но кожа засверкала так, что глаза заслепило. Так же сверкали новые рубашки и свежее постельное бельё в спальне пентхауса, пока не прольёшь на них кофе, или не истечешь кровью после пулевого. Бабки, уважение, машины, побрякушки – я всё это попробовал, всё прошёл. Ради всего этого уговаривал себя рисковать каждый день. Всё терял, начинал заново. Крутился как обезумевшая белка в бесконечно вращающемся колесе. А теперь лежал и думал, что не хочу возвращаться в эту дикую гонку. Сумасшедшая мысль, но я ощущал себя прекрасно на комковатом отсыревшем матрасе, посреди пыльного хлама, под текущей крышей. Все эти неудобства показались мне ничтожными, их можно было легко исправить. Что было вне зоны моего контроля, так это разрушительная стихийная сила, что очаровательно сопела сейчас у меня под боком. Джек не из тех людей, которых можно посадить на цепь или подсадить на деньги. Я не мог бороться с ураганом, я мог только позволить ему резвиться, отдавшись на его милость. Как спастись от торнадо, если оно подошло слишком близко? Держаться его центра. Я лежал и разрабатывал план. Правила игры изменились, но я люблю трудности. Трудности и есть жизнь. Теперь мне было не страшно. Я уверился в одном: всё будет хорошо. Но позже. Джек и я, мы об этом позаботимся.

6 декабря 2024