Колыбельная для русала

"Когда из Темных Земель появляются ведьмы, мир вздрагивает, окропляя леса черным дождем. Дьявол дарует избранникам и избранницам силу, требуя от них взамен молчания и покорности. Немногим удалось уцелеть, сбежав из-под гнета адских когтей, да притом унеся с собой в мир крупицу Его силы - неосязаемой, дрожащей в венах вместе с горячей кровью. Волшебные нити спят под ногтями красавиц, и стоит только на эти чудные пальцы взглянуть - пропала твоя душа. С тех пор от луны стало веять холодом, а у волков и кур странно светиться глаза - люди прознали, что Дьявол растерял подданных. Среди очарованных колдунами глупцов нашлись и те, кто не желал повиноваться чарам дурмана, и первые крики исчезли в терзающем пламени". Идущий по песку человек на миг замер, прислушиваясь к шелесту моря. Осколки ракушек сладко захрустели под ногами. Ботинки сползли с ног, повиснув поводьями шнурков между пальцев. Человек стал един с морем, и только слизывающая следы волна упрекала его в существовании. “Вспыхнули костры - то Безликий возвращает себе обугленных красавиц, чьи раны не перестают сочиться искрами. Не все колдуньи склоняют головы пред страшным судом; есть и другие - напуганные до полусмерти, чьи волшебные пальцы мелко дрожат по ночам, а сердца часто-часто бьются, рассыпаясь вороньими вскриками. И тогда, обманувшие самого Дьявола, они бегут прочь от костров, как дикие лисы, только глаза блестят кислыми виноградинами”. Человек подобрал небольшой треугольник стекла, процеживая через него солнце - последние лучи заката превратились в изумрудные ленты - и снова посмотрел на море. “Ну что же ты? Говори”. “Бегут, бегут, совершенно не глядя перед собой... Милые мои несчастницы, так ли оглушителен Его шепот? В действительности ли Дьявол, отметивший прокаженную ведьму, цепляется за ее серьги и нашептывает одну за другой песни на неведомом языке? И они надламываются, рано или поздно, как обуглившиеся спички, и бегут к воде, моля о спасении истерзанной души”. “И море дарует им освобождение?” - удивляется человек, внимательно вглядываясь вдаль. Что-то отражало догорающий закат, переливаясь серебряными бликами. “Оно приняло беглецов, однако, были ли они благодарны за оставленную участь? Море лишило их чудес, обратив верхнюю половину в человеческую - в напоминание об их вечном грехе, а нижнюю часть уподобило своим детям, освобождая от дьявольского клейма. С тех пор дивные песни звучат с темных глубин, и длинные бледные руки жадно хватают зазевавшихся моряков. Но разве можем мы судить этих изувеченных созданий, ищущих спасение от одиночества?” *** Когда Эрен спрятал в карман кусочек стекла, прежде казавшаяся отколовшимся малахитом масса теперь походила на небольшого кита, выбросившегося на берег. Юноша взволнованно подскочил и ускорил шаг, представляя, сколько денег дядюшка сможет выручить за китовий ус и свежую тушу. “Быть может, в этот раз я сам отнесу рыбу в город, чтобы не утруждать его. Интересно, в самом деле кит? А что, если марлин? Или тюлень? Хотя нет, тут тюленей уже несколько лет не видели”. Стоило молодому рыбаку подойти ближе, как десятки чувств перевернули неокрепшую душу, перетягивая ее части каждое на свою сторону. Холодный пот сменился удушающим жаром; от кончиков пальцев до самого темного чуба волос пробежали стаи мурашек - Эрен сам не мог понять, был их причиной естественный страх или боязливый восторг. Он только смотрел прямо перед собой, и одеревеневшие ноги тонули в сыром песке, в то время как с губ стекало по каплям: - Русал… Удивительное создание, чью красоту изувечил налипший песок и сеть, опутавшая шею, хвост и одну руку. Эрен не мог поверить своим глазам. “Так это были не сказки…” Все, существовавшее для него прежнего, рухнуло, будто волна набежала на песочный замок, оставив от него сглаженные руины. Перед глазами ухмыляющимися светлячками заплясали ведьмы и черти, грозящиеся высосать душу страстным поцелуем; ночные истории шатающимися призраками проплывали где-то вдали, там, где с невидимым шипением море тушило небесный огонь. После долгих минут немого восхищения, юноша, будто дикий кот, в один прыжок оказался у сети, не решаясь прикоснуться к своей добыче. “Дышит ли он? Нужно ли русалам вообще дышать? Есть ли у него сердце, если верхняя половина - человеческая, или море поглумилось над своими неродными детьми?” Глаза жадно бегали по дивной находке, желая сохранить в памяти каждую чешуйку, каждый увиденный изгиб и незапятнанный водорослью бугорок. Изувеченный красотой морской демон… Его удивительное тело напоминало волну, оторвавшуюся от бесконечно прекрасного моря; наполненная холодной кристаллической жизнью, дрожащей под серебряными чешуйками, она была обречена сосуществовать с человеческой плотью. Длинный хвост, сотканный из тысячи расколовшихся жемчужин, утонул в мокром песке, рассеченный в некоторых местах жгутами сети. Эрен почувствовал, как его полоснуло чувство вины, будто каждая рана отпечатывалась на собственной коже, и тогда он подумал: “Это прекрасное существо состоит из страданий”. Он откинул путу водорослей, продолжая рвать сеть перочинным ножом, и любопытному взгляду открылся поджарый торс, соприкасаемый с чешуйным наростом. Глаза медленно поднялись выше, к двум мягким бугоркам и звездочкам холодных сосков, на которых застыли соленые капли. "Знает ли это удивительное создание, что оно проклято всеми земными и морскими Богами?" Пальцы аккуратно скользнули по чужой коже, гладкой, как обласканный морем камень. Ладонь плавно изучала каждый пахнущий водорослями и солью миллиметр, как вдруг ощутила под собой слабый стук, расходящийся дробью по всему телу. "Интересно, какое оно - твое сердце?" Эрен хотел было прислониться к груди ухом, как вдруг заметил на себе чужой испуганный взгляд. Два помутневших омута, дно которых проросло хризоколлой. Сердце под ладонью забилось так, будто вот-вот разорвет человеческую оболочку. Юноша медленно убрал руки, не отрывая взгляда от бледного лица напротив. - Ты собираешься убить меня? -раздался хриплый густой голос, от которого у Эрена перехватило дыхание. Длинные русые пряди незнакомца облепили плечи и лопатки, подсыхая песчаными колтунами. - Убить? - Ты пришел, чтобы убить меня? От неожиданности Эрен поднялся на ноги. На миг он представил, как ладонь крепко сжимает хвост гарпуна, нанося один за другим удары по извивающемуся на песке телу. Раз - голубые глаза трескаются, запечатлевая в себе проплывающее мимо облако и искаженное ненавистью лицо; два - стрела рыбкой вонзается в нежную кожу, и чешуйки хвоста пропитываются металлической вонью. "Красная ли у тебя кровь? Или голубая, как подобает детям глубин?" Три - Эрен вздрагивает и приходит в себя, прогоняя из головы образ выпотрошенного кита. Ловит взгляд незнакомца, сосредоточившийся на его лице. - Я не собираюсь тебя убивать. Русал удивленно вскинул бровь, и только сейчас юноша заметил неглубокие царапины, начинающиеся у лба и теряющиеся в волосах. - Тебе больно? Моя сеть... Подожди секунду. Руки ловко надрезали несколько разбухших пучков, и пленник вымученно вздохнул, расправляя освобожденные мышцы. Эрен сделал шаг назад, опуская нож на песок прямо перед собой, но русал не шелохнулся - по-прежнему эти странные голубые глаза выедали в нем дыры одну за другой, вот-вот норовясь добраться до самого сокровенного. - Я не пытаюсь украсть твою душу, - вдруг мягко улыбнулся незнакомец, и Эрену показалось, что весь мир застыл ради этого самого мгновения. Затянувшие солоноватый воздух сумерки, умолкнувшее на миг море, грудь, перехватившая вдох - все для того, чтобы эта удивительная улыбка пробралась в темный теплый уголок и растеклась по телу горячим вином. - Тогда почему не уплываешь? Ты совсем не боишься меня? Оба бросили короткий взгляд на впечатавшееся в сырой песок лезвие, и русал задумчиво пробормотал: - Был ли ты действительно вооружен? Юноша вздрогнул, будто эти слова зачесались где-то под ребрами. Охотник, вселившийся в тело, когда выброшенное на берег сокровище казалось марлином, его покинул. Кто из них жертва - юный рыбак, нащупывающий в кармане зеленое золото, или неведомое существо, чьи когти, по легендам, способны вырвать жилистое сердце несчастного человека? - Правда ли, что Дьявол просит у моря вернуть русалок, а потому они песнями заглушают Его вездесущий шепот? - вдруг спросил Эрен, сам удивляясь своему вопросу. - Возможно, - глаза напротив подернулись мутью, но ни один мускул на прекрасном лице не дрогнул. - Много же люди наколдовали сказок. - Но почему? Зачем так усердно гнаться за предателями? - Тоскует по своим влажным красавцам, - снова улыбнулся он, но на этот раз несколько иначе. Эрен с легкостью уловил эту лукавую искорку. - И красавицам, конечно же. Юноша звонко рассмеялся, и чудесное существо впитало этот смех, запечатывая его по крупицам в серебряные чешуйки. С моря подул ледяной ветер, и русал скрылся в мутной воде так, что набегающие волны изредка позволяли увидеть внимательные глаза. - Мне пора, - невидимыми губами прошептал он, и Эрен мог поклясться всеми сокровищами, хранящимися в его хижине, что слова таинственного гостя передало ему само море. - Постой… Как тебя зовут? Могу я… Увидеть тебя снова? Мне столько всего нужно у тебя спросить… Русал мягко улыбнулся, и в сгустившихся сумерках его силуэт мягко качнулся над пенящейся водой. - Имена связывают, как твоя рыбацкая сеть, и ты более сам себе не подвластен. Потому море лишило нас этих пут, позволив забыть их и стать свободными. Последние слова утонули в шелесте волн, но неведомая сила продолжала направлять голос прямо в уши юноше, будто русал находился совсем близко, и его теплое дыхание покрывало румянцем щеки. - Старый причал, к югу от бухты. Я буду там на закате, если ты снова захочешь увидеть меня. Безымянный незнакомец ударил хвостом, разорвав волну хрустальными брызгами, и, опомнившись, Эрен что есть сил крикнул в остывающее море: - Эрен! Мое имя - Эрен. Бредя к городу по сырому песку, юноша долго смотрел на дрожащие волны, облизывающие покрытые наростами ракушки. Однако, перед глазами всплывали полупрозрачные, невесомые образы, заслоняющие огни засыпающих хижин - тонкая полоска соленых губ (и, как почему-то подумалось, очень холодных) и гладкое тело, сладко пахнущее водорослью; длинные пряди, налипшие на широкие плечи, но не их Эрен нес в своем сердце по пути к дому. Он все думал о глазах цвета толщи воды и о том, как замерла удаляющая тень, услышав необдуманный выкрик. “Будь я волшебником, превратил бы твои глаза в малахитовые озерца и поместил в крошечный кулон, прямо у сердца - и тогда твои воды колыхались бы вместе с биением моего существа и, быть может, сам бы я превратился в огромное прекрасное море”. *** - Правда, что русалы видят мир немного иначе? Русал некоторое время молчал, внимательно изучая лицо напротив, а затем тепло улыбнулся: - И что же о нас говорят? Быть может, у меня под хвостом спрятан третий глаз, а в более интересных местах... Эрен смущенно кашлянул и разложил перед собой ромбики стеклышек, пряча смех в чужих длинных волосах. Пальцы пробежались по выжженным солью морским богатствам и, остановившись на синем осколке, темном, как пугающая рыбаков бездна, подняли его к свету. - Люди говорят, вы - всевидящие. Мол, прежде чем броситься в воду, выцарапывали себе глаза, чтобы Он не мог украсть душу, пока тело летит в ледяную воду. Сжалившись над несчастными, море подарило вам свои собственные, способные видеть то, что другим неведомо... Юноша прищурился и вгляделся в стекло, окрашивая развалины пирса нежно-голубым свечением. Некогда зеленые водоросли потускнели, превращаясь в темные, вздрагивающие от шелеста волн, напуганные пучки; солнце скрылось за тучами, будто не желая участвовать в этой незатейливой игре; только русал по-прежнему задумчиво глядел на человека, и глаза его, искаженные самодельной линзой, стали невыносимо грустные. Эрену казалось, протяни он руку - и два волшебных омута испарятся, как случайное наваждение. - Это конец сказки? - Не совсем. Говорят, глазами русал высасывает из своей жертвы душу. Стоит только поддаться чарам, поймав русалочий взгляд - и моряк пойдет ко дну, убаюканный сладкой песней. - Интересно, - пробормотал русал, продолжая изучать чужое лицо через стеклянную призму. - Получается, я и твою душу высосал? Юноша вспыхнул, случайным рывком сметая с поросшей мхом доски разноцветные искры. С тихим бульканьем они исчезли в толще воды, и Эрен, не раздумывая, нырнул следом. Вечернее море едва ли могло погасить жар, запечатавшийся на пунцовых щеках. "Я будто пьян; тело немеет от холода, а в голове гудят огненные звезды". Пальцы взбаламутили дно, поднимая кверху расплывающиеся песчаные комья - красные и бледно-розовые осколки были безвозвратно подарены водяным. Зеленая и синяя крошки уместились меж крепко сжатых в кулак пальцев. "Почему я краснею, как смущенная дура в коротком платье?! Просто тяжелый день, Эрен. Тебе нужно было остудить мысли. Как-ни как, не каждый день приходится рассказывать русалам человеческие сказки". Вынырнув и восстановив дыхание, юноша аккуратно разложил оставшиеся от коллекции стеклышки на разбухшее дерево. - Я могу достать, если... - Не нужно. Все равно я вижу одно и то же. Парень прошелся пальцами по волосам, выуживая нити водорослей. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая воду у самого края света янтарными брызгами, будто кровоточил один из гаснущих лучей. Становилось холодно, и мокрая насквозь рубашка, облепившая тело, вынуждала то и дело чесаться. Лишь спустя долгие несколько минут Эрен заметил повисшую тишину, которая тут же вернула горячий румянец - все это время русал завороженно изучал просвечивающую под полупрозрачной тканью кожу, и этот голодный взгляд был прекрасен до неприличия. - Моя душа находится немного выше, - усмехнулся юноша, продолжая краснеть от такого внимания к своему телу. Он чувствовал, как русал невидимыми руками прикасается к нему в десятке мест одновременно, и кожа плавится от шершавого языка, а дышать приходится все чаще, закатывая от нетерпения глаза… - Возможно, ваши сказки не врут, - вдруг заговорил русал, и Эрен устыдился собственных мыслей. - Мы и вправду способны видеть чуть больше. - И что же ты видишь? - Тебя. Всего тебя. Слышу, как твои чувства зарождаются в сердце, не успев появиться полностью - будто далекий звон, нарастающий с каждой секундой. - А мысли… Их ты тоже читать умеешь?... - побледнел парень, и русал звонко захохотал: - Этого не умею. Они долго смотрели друг на друга, когда солнце полностью скрылось в набегающих волнах, оставив своих детей на произвол разыгравшемуся ветру. Рубашка почти просохла, но ткань штанов по-прежнему отдавала сыростью, покрывая кожу крупными мурашками. Однако, никто не смел шевельнуться, ожидая, пока другой примет на себя эту нелегкую ношу. От холода мелко стучали зубы. - Сколько сокровищ у тебя осталось? Эрен выложил на ладонь два темных кусочка стекла и вздрогнул, когда влажные пальцы коснулись его руки. - Покажи мне, как видишь этот мир ты. “И я рассказал ему все, что знал, а луна освещала это удивительной красоты лицо. Когда я смотрел на него, завороженный задумчивым взглядом, слова непроизвольно срывались с губ, будто никогда моими и не были; нам обоим казалось, что море говорит моим языком. Мы сидели бесконечно долго на отсыревших досках, наблюдая за перешептыванием отлива, и слушали сказки; о вьющихся виноградниках, убегающих в облака, и стеклянных горах, где никогда не бывает дождей; о молодильных яблонях и торговых площадях, кишащих языками и юбками… Он сидел тихо и только изредка кивал, кажется, будто соглашаясь с одной ему ведомой мыслью, как посеребренная плутовкой-ночью статуя. Быть может, ее творец упал замертво, покоренный своим созданием? А морская пена услужливо смыла старые кости, оставив камень в задумчивом одиночестве - и теперь мой черед ублажать эти тонкие губы. Я говорил без умолку, делая редкие короткие паузы, чтобы поймать вдох, а потому не сразу почувствовал подкравшееся со спины осознание, незаметно пристроившееся между лопаток -он вовсе не слушает, то, о чем я говорю.Нет ему никакого дела до огнедышащих гарпий и голубых озер, которые великаны каждую зиму питают своими слезами. Он будет приходить снова и снова на этот пирс, и я буду в который раз приветливо ему улыбаться, старательно делая вид, что не прождал на этих камнях несколько часов к ряду. Если это вправду так, и русалочьи чары - не выдумка сумасшедшего моряка, влюбленного до беспамятства, то ты жестокий лжец, мой милый русал, только прошу, не лишай меня своего колдовства”. *** “С тех пор я видел его каждый день. Отправлялся за рыбой, как только начинало светать, и уже к обеду имел довольно неплохой улов (дядя только нервно пожимал плечами, выплевывая слово “скудный”, перемешанное с кофейными зернами и жидким желтком). Это стало нашим маленьким секретом - старый причал, один из столбов которого раскололся от влаги и разбух, как пораженное чумой дерево. К тому моменту город стремительно разрастался, и в какие-то ничтожные три года атласная лента утонула у досок нового пирса, больше похожая на рубинового угря, чем на след народного торжества. Теперь же это место принадлежало нам одним. Слишком далекое, чтобы деревенские мальчишки облюбовали его под себя. Слишком тихое, чтобы местные рыбаки распивали вино, ублажая морских богов своим пьяным гоготом. Вообще я заметил, что местные недолюбливают тишину, мол, в беззвучьи из-под древесной коры вылупляются черти. - Любопытно, - рассмеялся русал, обнажая сточенные колышки клыков. - Выходит, все это время они прячутся там, держа свою скорлупу, потому что боятся человеческого голоса? Получается, люди, сами того не ведая, изобрели мощнейшее оружие для истребления нечисти? - Это было бы слишком просто. Нужно выдумать что-то такое, чего можно бояться, чтобы по-настоящему ужасные вещи не сводили с ума. Черти на эту роль подойдут лучше всего. - Русалки тоже? - вдруг посерьезнел мой друг, переменяясь в лице. Мне никогда не удавалось угадать, что он чувствует на самом деле - стоило его бровям чуть сместиться, образуя тонкую складку морщин, как я рвался утешить его, натыкаясь на совершеннейшее удивление. Когда кончики губ опускались, я был готов выпотрошить каждый закуток моря, чтобы найти то, что могло вернуть его дивную улыбку. - Многие считают русалок всего-навсего легендами, засыхающими на страницах пыльных книг. Я хотел было сказать ему: “Такие создания, как ты, совершенны - о них остается разве что беззвучно шептать, не надеясь увидеть чудо воочию - ведь любое неосторожное слово может всколыхнуть невидимый стеклянный шлейф, и волшебное существо рассыпется, растекаясь по ладоням талой водой”. Но не стал. Долго смотрел на серебряные чешуйки, переливающиеся золотым светом, а затем пробормотал: - Вы - как ожившие черепки звезд, что расчерчивают горящими хвостами небо и с тихим шипением тонут в темных глубинах. Скажи, разве люди могут поймать хоть одну? Они существуют в наших мыслях и в то же время недосягаемы, но становятся ли они оттого менее прекрасными? Он так долго смотрел на меня, что кожа покрылась мурашками. Возвращаясь глубоко ночью в постель, я слушал хруст затерявшегося в складках простыни песка и думал, чувствуя, как сковывающее бедра возбуждение из меня вытекает. Тогда я поймал себя на мысли, что мои мысли подобны дешевой рыболовной сети, в которой ему посчастливилось запутаться в тот роковой день. Можно ли восхищаться созданием Дьявола до замирания сердца? Дозволено ли мне… Любить мужчину так, как порой страстный юноша пылает чувствами к юной красавице? Изнемогаю ли я душой потому, что он проявил ко мне доброту? - Никогда не видел, чтобы люди так сильно любили море, - однажды вздохнул он, и я вспыхнул до самых кончиков ушей, делая вид, что щурюсь от попавшего в глаза солнца. Море. Мне был приятен его завораживающий шелест. Было в этом что-то таинственное, недосягаемое, будто я стал частью чего-то прекрасного и необъятного. Каждый день я приходил к старому пирсу и сидел на обласканных солью камнях, по нескольку часов к ряду наблюдая за волнами, поедающими одна другую. А затем узкая полоска разрезала водную гладь, и мое сердце принималось биться как сумасшедшее, когда я старательно раскладывал на песке найденные за время ожидания ракушки. Краем глаза я видел, как серебряные пластины рыбьего хвоста загораются над водой, тут же в ней исчезая, а затем меня окликивает его чудный голос, и я будто бы вздрагиваю от неожиданности. - Задумался и потерял счет времени, - тихо смеюсь я, а сам незаметно делаю глубокий вдох, успокаивая дрожь в пальцах. - Как сегодня улов? Он цепляется сильными руками за доски пирса, подтягиваясь, чтобы оказаться чуть ближе; темные от влаги волосы струятся по лопаткам, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не потянуться к ним; по мягким буграм мышц стекают соленые капли, заставляя меня, как привороженного, чертить воображаемую дорожку языком от ямок ключиц до кораллов сосков, опускаясь ниже по сладкому горячему торсу. Море… Кажется, будто я совсем потерял голову. Будто тону в вываренной темноте, и всюду - его глаза, распарывают меня изнутри и стеклянными жезлами дырявят насквозь, пока в изнеможении не закричу. *** А потом Его подарок мягко опустился мне в руки, и все изменилось". Три небольшие жемчужины, немного склизкие, пахнущие камнями и плесенью. Заходящее солнце купало драгоценности в своих лучах, и Эрен чувствовал, как те тяжелеют, впитывая в себя свет. - Я хочу отблагодарить тебя, - тихо проговорил русал, не отрывая взгляда от растерянных глаз напротив. - Это яйца акул? - предположил юноша, внимательно разглядывая круглые бусины цвета слоновой кости. - Или, может, редкие морские стекла? - Ты правда не знаешь, что это? Русал удивленно моргнул, и несколько холодных капель разбилось о кромку остывающего моря. - Нет, иначе не пытался бы угадать. Безуспешно, судя по твоему выражению. - Это жемчуг. Перламутровые осколки сокровищ, спрятанные в раковинах самых темных глубин. Одна такая жемчужина может стоить целое состояние. Русал нахмурился, увидев в чужих глазах жадные звезды. Эрен смотрел на свои руки, как завороженный, едва ли вслушиваясь в смысл сказанных слов. Еле шевеля холодными губами, он прошептал: - Это?... - Дороже, чем золото, но послушай… Эрен, казалось, перестал дышать, будто от легкого дуновения его морское золото может рассыпаться, растворяясь в соленой пене. - У меня есть условие. Русал тяжело вздохнул и резким рывком поднял свое тело на сырые доски заросшего пирса. Тяжелые от воды пряди хлестнули по лопаткам; показался кончик хвоста, отдающий серебристо-голубым, рассеченный на два тонких полумесяца. Морской чародей прислонился к юноше так близко, что ткани мгновенно прилипли к торсу, обволакивая поджарое тело - русал прильнул к сложенным в лодочку ладоням, в которых покоились подаренные им жемчужины, и зашептал: - Только прошу тебя, человек, что украл мое сердце; молю, прояви благоразумие… Слова сладким шелестом стекали с его подбородка, а губы раз за разом орошали поцелуями чужие пальцы, прерываясь разве что на короткие вдохи. Эрен чувствовал, как жаркие прикосновения выводят его из транса, вгоняя в новый, и этот ступор куда страшнее, ведь чудесные голубые глаза обращены к нему с мольбой, а манящие губы все шепчут, и кажется, будто можно протянуть руку и слиться в сердечном объятии с обожаемым другом, да пусть море обратно забирает свои дары, ведь главный из них - здесь, и под грудой обворожительных мышц бьется трепетное хрупкое сердце. “Украл… Неужели он сказал это… Обо мне?..” - … Что бы ни шептали тебе голоса, слушай лишь мой; не продавай весь жемчуг сразу, выжди время. Перламутровые жемчужины - редчайший товар, и к тебе потянутся торговцы со всех морей, чтобы вызнать секрет. - Секрет… - Люди жестоки, они сделают все, чтобы получить желаемое. Ты же скажи, что нашел жемчужину в пасти серебристой рыбы, труп которой прибило к берегу. Повремени, а затем спустя несколько месяцев будто бы вылови вторую в заливе, спрятанную в треснувшей раковине. Эрен слушал и завороженно кивал, не отводя глаз от ставших болезненно родными черт. Его мысли стянулись в тугой комок и пульсировали, натянутые между висков; голова вот-вот грозилась рассыпаться на части и исчезнуть в набегающей волне; грудь распирало что-то теплое, перебивая дыхание. Весь остаток дня юноша существовал, мучаясь от душившей тяжести мыслей. “Скажет ли он что-нибудь? Заговорит ли со мной после этого? Быть может, стоит оставить небольшую записку и передать жемчужину в почтовом конверте, чтобы после он сам вышел поговорить со мной?” Но когда Эрен, превозмогая внутренний трепет, вложил теплую жемчужину в ладонь дяде, тот побледнел - казалось, будто этот человек вот-вот рухнет замертво. Некоторое время он стоял неподвижно, не веря тяжести, наполняющей длинные пальцы, а затем принялся восторженно жать племяннику руку, то и дело порываясь его обнять. - Быть того не может… Боже правый, откуда?! - Я нашел ее в трупе рыбы, которую… Но договорить молодой рыбак так и не смог - дядя, бормоча про себя что-то на языке ухватившего куш торговца, стиснул парня, по-отечески трепля ему волосы. - Уж теперь-то мы с тобой заведем дела, верно, Эрен? - тепло улыбнулся он, и юноша подумал, что никогда прежде не видел, как дядя умеет широко улыбаться. - Мы ведь с тобой семья, как-никак, а значит - никаких секретов, правда ведь? Задыхающийся от залившей щеки краски Эрен разве что радостно кивал, а когда дядя предложил поужинать с ним за одним столом, и вовсе лишился дара речи, чувствуя, как щиплят от подступающих слез глаза. - Расскажи мне, мой мальчик, еще раз про эту рыбину, - попросил мужчина, наполняя чужой стакан гранатовым винным мерцанием. Эрен повторял заученные строчки одна за другой, давясь горечью спирта и макая хлеб в жидкий желток, растекающийся по тарелке расплющенным солнцем, но мысли его были уже далеко; два прежде несоприкасаемых мира схлопнулись, соединенные нитью чудесного случая. Крошечные жемчужины оттягивали нагрудный карман рубашки, будто бы впитывая в себя судорожное биение восторженного сердца; искупанные в вине усы дяди то и дело морщились в довольной улыбке, желая поведать юному отпрыску о непростой жизни и ее немалой цене; а где-то там, у старого пирса его ждало удивительное существо, прячущее свое несчастье в самых красивых на свете глазах. Засыпая той ночью, Эрен подумал, что никогда прежде не чувствовал себятаким таким счастливым. *** "И счастье мое выплеснулось наружу, когда наступил Тот День". Тем вечером старый пирс пустовал; редкие волны с тихим плеском разбивались о его доски, не понимая, куда красивые голоса унесли сказки. - Ляг рядом со мной. Море сегодня теплое. Эрен вздрогнул, вырвавшись из путаницы мыслей. Взглянул на говорящего и застыл, наливаясь краской: волнистые пряди рассыпались по песку, погребая под собой осколки ракушек; серебристый хвост слабо подрагивал, приподнимаемый набегающей волной; соленая пена едва ли касалась упругой груди, на которой юноша задержался чуть дольше положенного. "Если бы я только мог показать тебе то, что вижу сам..." - Эрен, - улыбнулся русал, и голубые глаза вспыхнули озорной искоркой. В свете заходящего солнца они казались особенно яркими. - О чем задумался? - Да так, ничего особенного, - пробормотал юноша и осторожно лег рядом. Вечерние волны остудили уставшие от дневной беготни ноги. Солнце стремительно растворялось на горизонте, растекаясь апельсиновыми дугами. - Ты странно пахнешь, - тихо заговорил русал, когда юноша лег на сырой песок, прислонившись теплым плечом. - Как-то по-другому. - О чем ты? - Не знаю. Раньше я отчетливо чувствовал тот запах. - Чем же я всегда пах? - рассмеялся Эрен, но взгляд русала оставался холодным, как пустившая трещину сердцевина дрейфующего ледника. - Одиночеством и рыбьей чешуей. Ты приносил этот запах день за днем, оставляя его на моей коже. Позволяя даровать тебе исцеление. Но сегодня… Ты другой. - Это называется “духи”, - улыбнулся Эрен, - женщины на Площади вечно душатся, чем попало. Так что я вполне могу пахнуть ландышем и скисшей помадой одновременно. - Ты никогда раньше не рассказывал о Площади. Эрен зажмурился и задержал дыхание, когда соленая пена с крупицами песка хлестнула его по лицу, перебирая спутавшиеся волосы. Русал, будто бы даже не прикрывая глаз, пристально смотрел на своего друга. - Раньше я не ходил в город, - начал тягуче свой рассказ юноша. Из-за плещущейся в ушах воды собственный голос звучал как-то глухо и незнакомо. - Дядя говорил, я тяжело болен, а потому не могу выходить к людям. - Болен? - Да. Странная зараза, прицепившаяся ко мне с самого рождения. Когда мать умерла, я едва ли себя помнил; единственное, что я смог выцепить из памяти ранних лет - стены, убегающие к самому небу, и подвешенные к потолку звезды, мягко звенящие от случайного дуновения ветра. Наш огромный дом опустел, и тогда моя хворь пустила первые корни. Дядя приглашал лучших врачей, но все они со странным выражением лица разводили руками, позвякивая пуговицами и яростно пожимая дяде руку. Раз за разом холодными вечерами он садился напротив меня, оглядывая с ног до головы, и тихо спрашивал: "Как ты себя чувствуешь, Эрен?" "Хорошо. Так же, как и всегда". "Не переживай, мой мальчик", - мягко успокаивал меня дядя, гася прикроватный ночник. - "Ты тяжело болен, но твое тело не желает этого признавать. Вот скажи, что ты сейчас чувствуешь?" "Ничего". "Это и есть самое страшное, Эрен! Коварство этой болезни в том, что ты будто бы не чувствуешь, как она скребется внутри - но поверь, однажды твоя кровь закипит прямо в венах, как молоко, но будет слишком поздно. Этот недуг невидим для человека, однако его след уже осел на твоей коже. Погляди сюда". Как я ни глядел, никак не мог увидеть то, на что он так усердно указывает, но все равно послушно кивал. "Вот именно, Эрен. Потому я здесь, с тобой, и буду рядом даже когда ты вырастешь. С тех пор я медленно взращивал внутри себя неизлечимую болезнь - со временем оказалось, что мне не рекомендуется жить на верхнем этаже. Будто бы мои легкие съежатся и лопнут, а потому мне осталась небольшая уютная комнатка в северном крыле особняка. Жаль, ведь я искренне любил огромные окна и темно-зеленые стены, увешанные тонкими листьями." В остальных комнатах дядя завел свои порядки, определив некоторые из них под игорные, столовые и гостевые нужды. Однако, вскоре между нами побежал холодок, и мы стали отдаляться друг от друга, будто запертые в одних стенах незнакомцы; все чаще он обедал один, небрежным жестом намекая на головную боль и меня как ее первопричину; мы могли не говорить сутками, заперевшись каждый в своем непрозрачном мире. Его был чуть больше, мой замыкался на удочке и старой лодке, оставшейся в подарок от матери. Дядя - глава городской стражи, а потому в деньгах мы никогда не нуждались. Только иногда он просил меня приготовить рыбу для приезжих торговцев, а затем случайно запирал ворота на ключ - мне приходилось до самого утра бродить по спящим улицам, но я не мог сердиться на его рассеянность. Как-никак, он заботился обо мне, даже несмотря на мой недуг. Эрен снова закрыл глаза, позволяя морскому ветру растрепать спутанные волосы. - Ты понимаешь, что он сделал с тобой? - пробормотал голос, показавшийся таким тихим и незнакомым. Взгляд русала сузился до двух крошечных щелок, на мгновение блеснувших металлом заточенных сабель. “Он выглядел так, будто готов броситься и в эту же секунду перегрызть мою шею прелестными клыками. Умереть на его руках от этих самых рук - есть в этом что-то завораживающе трагичное”. Однако, ни один мускул не дрогнул на лице морского принца. Сделав глубокий вдох, он продолжил говорить, хоть от юноши не укрылось, какой ценой дались ему последние слова: - Ты похож на тусклый огонек свечи, а он - грубые пальцы, пытающиеся заставить тебя угаснуть. Понимаешь? - Не говори глупостей. Он… - Обладает тобой, - отрезал русал, и на его бледном лице заходили желваки. В мягких чернилах сумерек Эрен не мог оторвать глаз от этой обнажившейся искренности. Он готов был распасться на куски от дядиного крика, только бы его милый русал еще один раз взглянул на него так. “Так. Почему именно этот взгляд? Из сотни других, чарующих и внимательных, я распят именно этим, жестоким, обеспокоенным, властным? Почему я дрожу от трепета, стоит кому-то сделать вид, будто он нуждается во мне?” Однако, тоскливая задумчивость не успела овладеть юношей - вновь смягчившийся русал, как ни в чем не бывало, наклонился прямо к чужому лицу и внезапно прошептал: - Поцелуй меня. Солоноватый запах мягких волос. Совсем близко, некоторые пряди касаются щеки, оставляя на ней невидимые отметины. Эрен почувствовал, как его сердце, бесшумно разорвавшись, растекается по всему телу, продолжая пульсировать в кончиках пальцев. Холодная вода обхватила тело, не позволяя вдохнуть. От переизбытка эмоций кружилась голова - поначалу ледяное спокойствие, а затем огненный град, и юноша мечется под горящими осколками, как счастливый безумец. Потемневшие глаза напротив внимательно изучали чужое лицо. - Это глупо, конечно, - пробормотал Эрен, пытаясь проглотить румянец, - но мне только что послышалось, будто ты попросил поцеловать... Сильные руки вцепились в ткань вымокшей рубашки, и их губы слились в поначалу неловком и пылком, а затем глубоком, чувственном поцелуе. Щеки обоих неистово полыхали, будто уходящий закат отпечатался на коже своих любимцев. Эрен аккуратно запустил руку в спутавшиеся пряди, чуть оттягивая их на себя, и русал тихо простонал ему в губы. "Я думал, что умираю и наполняюсь жизнью одновременно. Все вокруг потемнело, и я дышал его воздухом, чувствуя, как эти пальцы мягко обнимают меня за плечи. Быть может, тогда я в самом деле умер от счастья?" Оторвавшись от губ друг друга, они жадно глотали воздух, выдыхая его горячими струями. В глазах мелко пульсировали черные звезды, и когда Эрен с немыслимым усилием приподнял веки, сердце, казалось, давно остановившееся от неисправности, провалилось в ноги с тихим шлепком. Из-под влажных ресниц голубые глаза пропитывали его собственные, утягивая в свою чарующую бездну; юноша чувствовал, будто может в них задохнуться, если не отведет взгляд. На пухлых от легких укусов губах застыли капли чужой слюны, которую так и хотелось украсть обратно. Малиново-красные щеки русала с каждой секундой лишь наливались краской, а пальцы жадно ласкали шею, пытаясь запечатлеть каждую черту лица. Эрен перестал чувствовать холод моря - в томных объятиях он плавился, не в силах сдерживать выпирающее желание. - Я никогда прежде не встречал такого, как ты, - прошептал русал, снова вовлекая юношу в пылкий поцелуй. "У меня тоже никогда не было такого, как ты", - хотел было ответить Эрен, но сильные руки внезапно обхватили его собственные, упирающиеся в сырой песок, и обласканное похотью тело рухнуло в воду. “Я почувствовал, как падаю все глубже и глубже, когда же на самом деле вода едва покрывала грудь. Происходящее по-прежнему казалось видением, будто я умираю где-то далеко-далеко, в забытом Богом овраге, и прекраснейший из ангелов снизошел до моих губ, дабы даровать забвение. Наши губы сомкнулись, удерживая под водой спасительный воздух, будто мы были одним целым. Дышащим жаром, похотью и соленой водой. Многорукое длиннохвостое существо, которому достались мое бренное тело и его удивительной красоты глаза”. Ставший бесконечным поцелуй заглушал мысли, но те крохотными рыбками продолжали мерцать под закрытыми веками. "Губы. Все те же голодные губы и язык, переплетающийся с моим собственным. Не могу дышать, но мне и не хочется. Соленая вода и песок скрипят на зубах, но его вкус перебивает все прочие. Набегающая волна царапает кожу водоворотом ракушек, но я уже не способен что-либо чувствовать; все мои мысли - в нем, весь я стал им, более не существующий отдельно". Разорвав затянувшийся поцелуй, русал позволил обоим вынырнуть, расположившись чуть выше на влажном песке, и лукаво улыбнулся. Эрен ощущал, как его торс соприкасается с пышущим жаром телом, а холодная чешуя упирается в очевидный бугор в области паха - морской чародей навалился всем своим весом, но парень едва ли поморщился от тяжести. - Позволь мне отблагодарить тебя как следует, - выдохнул русал в губы юноше, и тот почувствовал, как мысли сгущаются и пьянеют. - Но ты ведь... И без того много для меня сделал… - Я могу больше. Влажные губы вновь скользнули ниже по чужой шее, едва касаясь сосков через прилипшую ткань рубашки, бесстыдно облегающей тело юноши. Пальцы медленно расправились с пуговицами, а шаловливый язык благодарно изучал каждый открывшийся миллиметр мягкой груди. Набегающая волна окатила прилипших друг к другу возлюбленных, и русал тихо простонал в чужую грудь. Эрену казалось, что его возбуждение вытекает из тела невидимыми струями, смешиваясь с морской пеной; от каждого ласкового прикосновения ему хотелось послушно выгнуться и раствориться в любимых руках. - Сейчас я принадлежу тебе полностью, - прошептал русал в самое ухо парня, прикусывая мочку. - Как и ты - одному только мне. Губы огненными рыбками побежали по коже, пересчитывая ребра одно за другим. Юноша чувствовал, как чужая слюна обволакивает каждый его сантиметр, будто жидкий сахар, застывающий глянцевой коркой - он ощущал этот язык всюду, словно тот пошло вылизал все его мысли. “Сбежавший от самого Дьявола, ты вынудил меня гореть заживо изнутри”. Русал прильнул к горячим бедрам, пробуя на вкус бледную кожу. Эрен ощутил, как по телу побежали звездочки мурашек, собираясь покалывающим удовольствием там, где нежные руки прикасались к нему. - За таким сокровищем, верно, охотится много девиц? - ухмыльнулся русал, грубым рывком стягивая штаны прямо с ремнем. Его взору открылся горячий член, подрагивающий от неосторожных прикосновений. - Ты уверен, что… - Я хочу тебя, - выдохнул морской чародей, прокладывая соленую дорожку от сосков до пупка, то и дело возвращаясь на штрафные круги. Его язык, удивительно мягкий и до неприличия длинный, исследовал миллиметр за миллиметром; аккуратно огибал каждый сосок, вынуждая его встать колом, а Эрена тяжело вздохнуть; ощупывал каждый изгиб пресса и колышки ребер, как слепец, пробирающийся по неисхоженной прежде земле. Наконец, снова вернувшись к бедрам, он поднял на юношу затуманенный похотью взгляд и пробормотал: - Ты подобен искуснейшему изваянию, что оживает под чарами моих тёплых рук. Одно прикосновение за другим, и мягкая глина пьянеет томными вздохами. А я и не догадывался, сколько похоти таит твое хрупкое сердце. Русал смочил руку слюной, размазывая вязкую жидкость по коже. От каждого дрожащего вдоха, вызванного прикосновением влажных губ, его глаза становились темнее, а лицо приобретало властное выражение - будто необходимо было обласкать каждый открывшийся ему сантиметр, чтобы укротить животный голод. Он жадно втягивал в себя воздух, прижимая горячий член к горлу, ласкал его языком, вынуждая Эрена задыхаться от охватившего его жара, а затем нехотя отстранялся, лукаво заглядывая в чужие глаза. Оттягивал тонкую кожу, пробираясь языком под складки, и обхватывал его губами так плотно и глубоко, что юноше казалось, будто из него по крупицам высасывают душу. “Если бы он в ту же секунду бросился на меня, разрывая плоть сточившимися клыками, наказание было бы соразмерно греху”. Когда русал почти прижимался лбом к дрожащему животу, укладывая ладони на каменные от напряжения бедра, Эрен неосознанно двигался навстречу, чувствуя, как все его существо сливается с телом морского любовника, образуя пульсирующий желанием ком. От каждого такого толчка русал шумно выдыхал, поднимая кверху струящиеся похотью глаза. “Такой красивый”, - подумалось парню, и эта мысль теплыми мурашками пробежала по всему телу. “Темные и глубокие, как грозовое небо… Самые прекрасные глаза достаются самым несчастным.” Эрен глубоко вздохнул и закатил глаза, когда шаловливый язык вновь заглотил его полностью. "Если бы ты хоть на секунду мог ощутить то, что я чувствую", - подумал про себя юноша, но продолжение эгоистичной мысли тут же вспыхнуло волной сладкого удовольствия. "Если бы я почувствовал тебя в себе, прекраснейшее из творений Дьявола, я бы рассыпался по кусочкам прямо в твоих горячих руках". Эрен представил, как чужая рука властно сжимает его волосы, заставляя прильнуть к мягким бедрам; юноша касается щекой огненной похоти, чувствуя, как она подрагивает от скопившегося в ней нетерпения. Эрен смотрит, как завороженный, машинально двигая ладонью, но требовательные пальцы вынуждают приблизиться к нежной плоти губами, оставляя на головке капельку вязкой слюны. От этого прикосновения внутри все сжимается, замирая в немом восторге. "Я весь в твоей власти, чародей, околдовавший мое тело и душу". Волшебный язык без устали осыпал юношу ласками, будто танцовщица, овладевшая горячим шестом. Свободной рукой русал прикоснулся к чужой щеке, пальцами размазывая теплую слюну, как подтаявший воск. Слегка подался вперед, заставив Эрена как следует намочить слюной большой палец - от развернувшегося перед ним зрелища щеки морского красавца вспыхнули, возвращая краску в похотливо приоткрытые губы. С большим трудом оторвав взгляд от полуголого раскрасневшегося юноши, русал набрал в рот еще немного слюны, тонкой полупрозрачной струйкой обволакивая дрожащее от жара тело. Эрен проглотил рвущийся наружу вздох, но тут же с губ сорвался еще и еще один - пальцы морского чародея принялись размазывать слюну по чувствительной коже, поглаживая головку так сладко и пошло, что у парня перед глазами поплыли звезды. Эрен глубоко выдохнул, и проворный палец скользнул глубже, превращая юношу в пунцовый гранат, с хрустом лопающийся от переполняющей его похоти. Неумелый язык украшает горячую кожу неловкими поцелуями, и русал проглатывает вдох, прижимая чужую голову ближе. Эрен покорно обхватывает головку губами, наощупь исследуя каждый чувствительный миллиметр и продолжая внимательно наблюдать. Дорожка из слюны убегает чуть ниже, и русал закусывает губу, закатывая глаза ("Нет же, милый, я хочу видеть, как плещется в твоих самоцветах похоть; как этот ласковый взгляд становится голодным и жестоким до умопомрачения, но поверь, мое сердце и без того отдано тебе без остатка. Я пресмыкаюсь у твоих ног, опечатывая собой это прекрасное тело, и принадлежу тебе, созданный, чтобы боготворить"). Язык поднялся чуть выше, пробуя солоноватость со всех сторон, и русал роняет сладкий стон, вынуждая Эрена ответить тем же. Пальцы пропускают через себя темные пряди волос и сжимают их что есть сил, когда головка члена упирается в нёбо, несколько раз касаясь задней стенки языка. Стоны, один за другим, стекают с губ русала, как плавленый сахар - Эрен чувствует, как они струятся по его вискам, оставляя липкий след румянца на щеках. Влажный палец, сорвав слюну с губ, медленно вошел внутрь, и Эрен вспыхнул, чувствуя, как обхватывает своей плотью каждый его миллиметр. Язык по-прежнему развращал мысли, так, что, когда палец начал двигаться внутри, юноша ощутил, как его кости растекаются под пылающей кожей. “Если бы только… ты вошел в меня до предела, склонившись над распахнутыми в мольбе губами, и опалил их успокаивающим шепотом; перебивал нежность необъяснимой, животной грубостью, выдалбливая последние мысли… “ Теплые губы вынуждали Эрена извиваться и заполнять ночной воздух рваными стонами. Палец сменился двумя; юноша чувствовал, что едва ли может дышать, перекрикивая сорванным голосом дробь сердца. Русал жадно глотал пропитанный любовными соками воздух и ронял короткие поцелуи, едва касаясь чужих губ своими. Будто хотел попробовать накопившуюся на них сладость прежде, чем ту подсушит безжалостный морской ветер. Два огненных тела переплелись в изнывающий от любви костер, способный, казалось, высушить жаром море. Эрен впился пальцами в светлые пряди, и русал принялся с еще большим усердием… развращать обласканное водой тело, становясь все грубее и голоднее, не в силах больше скрывать животный блеск в темных глазах, которые… дурманили, запечатывая в себе каждый звук, каждый изгиб и вздох, наполняясь мутными разводами. Звезды разорвались, заполняя собой чернильные пятна; парень почувствовал, как сладкая, несколько болезненная дрожь пробегает по всему телу, подобно всепоглощающей волне тайфуна. Голова вмиг опустела, и жар от лица опустился в живот, собираясь внутри огненными спиралями. Русал отстранился с довольной улыбкой, и через мутную пелену удовольствия Эрен увидел, как в зрачках напротив отражается растерзанное существо, обласканное дьявольскими губами. Некоторое время юноша лежал, не в силах пошевелиться от разлившейся по телу усталости - словно тягучий мед, она наполнила собой каждую клеточку остывающего тела. Будто чужими губами он все же пробормотал: - Могу ли я… Сделать для тебя… Русал улыбнулся одной из своих самых нежных улыбок и оставил на холодной щеке поцелуй: - Милый Эрен, Русалы не могут высвободить свою похоть из грешного тела. - Получается, ты никогда?... - Твоего любовного жара хватит на нас двоих, - усмехнулся он, уставше опускаясь на сырой песок рядом. Эрен закрыл глаза, обласканный усталостью и похотью его моря. Погружаясь в сладкую дремоту, он слушал, как чужой голос шепчет на самое ухо о саблезубых русалках, покрывших рубином кораллов морское дно, и серебристых рыбках, после смерти превращающихся в ржавые монеты. Горячая рука мягко легла на грудь, ледяные волны чуть отступили, едва касаясь кончиков пяток. "В тот день я услышал его самые чудесные сказки" *** “Однако, люди страшатся не дьявольской красоты слуг - к слову, про нее сложено немало витиеватых сказок. Мол, глаза их обладают чарующей силой, которой сам Хозяин дивился. Взглянешь раз - в сердце твоем поселится крошечная искорка, и не сможешь ты впредь позабыть своего заклинателя. Каждую ночь, напитываясь лунным светом, она будет расти, выедая сердечную плоть, пропуская серебряные нити сквозь больное тело. Измученные внутренним зудом, несчастные мечутся на пропахшим потом постелях, а затем, не выдерживая, бегут к морю, умоляя прекрасное существо появиться хоть на одно мгновение”. Бегущий по сырому песку человек отмахнулся, вглядываясь вперед, туда, где виднелись очертания знакомых бревен. Вечерний туман заволок берег сладковатой дымкой, пряча от глаз шуршащие на ветру кусты. “Истерзанные обожаемым проклятием, они бросаются в воду, застывая окоченевшими льдинами. Но такие дары море не принимает”. Человек замер, оглядевшись по сторонам. Непрошенные мысли ползли следом, углубляя лунки, которые не успели зализать волны. “Потому русалки не позволяют несчастным влюбленным сбежать, унося с собой кусочек темной души. Томными путами они одурманивают моряков; нежными руками утягивают на дно, осыпая спасительными поцелуями до тех пор, пока обреченное тело не коснется кромки воды. А затем резким рывком влекут к самому дну, чтобы справить свою желанную трапезу”. “Глупости. Русалкам незачем есть пропитанные ромом и похотью тела”. “Многие думают так же, срывая услышанную сказку с губ нянечки, чтобы глубокой ночью размазывать ее по собственному лицу. Однако, юные слушатели бывают так невнимательны - старые рассказчики, усы которых еще сто лет назад прокоптила табачная горечь (говорят, будто эти самые усы и состоят из тонких струй пепла, нанизанных на морщины губ), разве что пожимают сухими плечами (порой задумаешься, не ожившие ли они пни, вдохнувшие ведьминскую пыльцу). Одним им известно, что вырванная из сердца русалки искорка, подобно прозрачной моли, выедает в несчастном дыры, напитываясь и наливаясь соком - и когда дети морские разрывают убиенную плоть, ищут они лишь одно. И найдя, с громким хрустом пережевывают одолженное. Одни сказители говорят, будто вкусом кожица русальей души похожа на тонкую пленку, внутри которой запечатана густая вязкая кровь; другие, что эта самая кровь бирюзовая, а на зубах оседает лунной пылью и вязкой хвоей; третьи признаются, что пробовать не доводилось”. “И что с того?” - раздраженно пробормотал человек, переходя на быстрый шаг. Увидев знакомый силуэт, он бросился бегом, едва ли вслушиваясь в морской шелест. “Несчастные, заблудшие души, потому ли вы не смыкаете по ночам глаз?” Шум воды становился все неразборчивее, вытесняемый гудящими мыслями. Эрену казалось, от перехлеста невидимых крыльев его вот-вот вывернет, и воображаемый рой сгинет с остатками ужина. Юноша крикнул, увидев задумчиво застывшего русала, и, не получив ни слова в ответ, осторожно приблизился по сырым доскам старого пирса. Поставил чуть поотдаль обласканную теплом бутылку и легонько коснулся чужого плеча: - Сегодня я чуть припозднился. Давно ты здесь? Русал не шевелился, буравя взглядом мутные шапки волн, разбивающиеся о кончик его хвоста. В мягком свете сумерек жемчужная чешуя переливалась, будто самоцвет витража. - Нет. Пальцы легли на холодную кожу, покрывшуюся крошечными льдинками. Издалека могло показаться, что морской воздух засахарил непрошенного гостя. - Ты давно не был в воде, - взволнованно пробормотал Эрен, зачерпывая несколько пригоршней холодного моря. Кристаллический нарост мгновенно растаял, стекая по гладкому телу напряженным молчанием. - Что-то случилось? - Тебя долго не было. Мне начали приходить в голову самые странные мысли. - Расскажи мне. Русал оторвал взгляд от беснующихся волн и глубоко втянул носом воздух. Некогда печальные черты лица огрубели, как если бы пламя откусило от глины кусочек, окропив рану тонкими трещинами. - Я снова чувствую этот запах. - Не может быть. На этот раз никаких духов. Разве что запах хлеба и молока, я был у пекаря прежде, чем примчаться сюда. - Да, об этом я и говорю, - отчеканил русал, по-прежнему избегая взгляда юноши. - Об этом запахе. Несколько долгих минут Эрен не мог подобрать ни одного слова, вглядываясь в такой холодный и далекий (ах, милый мальчик,ты можешь дотянуться рукой, но достанешь ли?) силуэт. - Ты говорил, что принадлежишь мне. Мне одному. Эрен увидел свое испуганное отражение в узких щелках помутневшей бирюзы. Никогда прежде море, плещущееся в них, не казалось таким чужим. Корабли задыхаются, опускаясь на дно под тяжестью этого взгляда; капилляры парусов брызжут щепками и трещат кремовыми белками; позвонки мачт хрустят под натиском его тишины. В довершение сказанного, русал дрожащими пальцами выудил тонкую прядь, в длину которой был аккуратно вплетен кусочек стекла, обмотанный металлической проволокой. В дымке тумана зеленоватое стекло в волосах блестело, как звезды, запутавшиеся волокнах каната. - Это так, - виновато улыбнулся Эрен, оставляя робкий поцелуй на краешке чужой губы. Взгляд русала несколько смягчился. - Прошу тебя, не грусти… Я вижу, а то, что остается невидимым, чувствую каждой клеточкой кожи. Морской чародей закатил глаза, но все же накрыл ладонь юноши своей собственной. - Когда ты такой, мне как будто тяжелее дышать. Будто, пытаясь впитать эту грусть, мое сердце кровоточит все новыми и новыми ранами. Договорив, Эрен виновато улыбнулся и, вспомнив о припасенном сокровище, потянулся за бутылкой. После изнуряющей битвы изумрудное стекло рассталось с пахнущей табаком пробкой, и сладкий запах прелого винограда опьянил ветер. Эрен аккуратно откупорил кувшин, и сладкий запах прелого винограда невидимыми струйками смешался с солеными сумерками. Русал сделал глубокий вдох и закашлялся. - Ты решил отравить меня и продать мою голову? - Попробуй, - Эрен слегка наклонил кувшин, прислоняя его к чужим влажным губам. - Это называется "вино". Юноша вздрогнул, заметив, что не отводит глаз от лица русала слишком долго. Он внимательно наблюдал, как крошечные рубины капель стекают по подбородку, собираясь липкими струйками у шеи, и опускаются ниже, заливая пьянящей сладостью грудь и поджарый торс. Русал пил жадно и, казалось, даже забывал дышать, словно дурман алкоголя вытравил все возможные мысли. Наконец, чужие руки ласково оторвали его от кувшина, и Эрен сделал несколько долгих горьких глотков, ощущая, как медленно загораются щеки. - Что это? - Что ты чувствуешь? - затаив дыхание спросил юноша, опустошая драгоценный сосуд от последних капель соблазна. - Расскажи, что чувствует морской принц, вкусив кровь Бога? Русал некоторое время молчал, встретившись мутным взглядом с другими такими же блестящими глазами. "Мне кажется, я готов умереть, посмотри он на меня еще хоть секунду", - сглотнул Эрен, облизывая запекшиеся губы. "О, море, почему твои создания так прекрасны?" - Я чувствую... Тепло, - пробормотал он, закрывая глаза и опуская голову на колени юноше. Мокрые волосы мгновенно напитали ткань соленой водой, но Эрен будто и вовсе этого не заметил - как зачарованный, он следил за изредка приоткрывающимися губами, которые все продолжали томно шептать: - Оно разливается по всему телу, как солнечный свет. Я чувствую, так тепло, где-то глубоко внутри под остывающей оболочкой. Кажется, если искромсать мою кожу ножом, вытечет само солнце. Мне хочется говорить и слушать, я могу объять весь океан в своем сердце и в то же время оно такое ничтожно хрупкое, что его стук эхом отражается у меня в голове. Ты испытываешь что-то подобное? - Да, - прошептал Эрен не своими губами, накручивая кончики русых прядей на длинные пальцы. - Ты все еще зол на меня? "Если бы ты знал, что я чувствую, если бы ощутил, как меня разрывает изнутри при мысли об этих чудесных глазах, ты махнул бы своим удивительным хвостом и исчез навсегда, а я... " Прервав русала на полуслове, юноша выпалил следующую фразу в сладкий воздух, так, будто, чем быстрее она вспорхнет, тем менее заметной окажется: - Я сделал одну небольшую глупость… Но это так, пустяки. - В чем дело? - терпкий голос русала ласково прилип к плечам, обтекая манящей невинностью молодое тело (слегка охмелевшее, однако кто из нас не грешен!). - Помнишь, жемчуг, что ты подарил? Дурак, полный дурак, сам знаю, не удержался… Глаза русала остекленели. Если прислушаться, можно различить, как с тихим треском лопается помутневшая радужка. - Дядя в тот раз так на меня посмотрел… Как будто увидел, понимаешь? Никогда прежде он не говорил со мной так долго. Не угощал дорогим вином, не позволял обедать его серебром… Он будто очнулся от долгого сна, вспомнив, что любит меня больше всего на свете. Что-то темное всколыхнулось на дне русалочьих глаз. - Ты обещал мне, Эрен. - Знаю, знаю, но пойми, прошу тебя, милый - если бы ты знал, как мне хотелось снова почувствовать на себе этот взгляд… - У нас был уговор, - некогда мягкий голос хлестнул Эрена по щеке забродившим виноградом. - Сколько ты отдал? - Ты не понимаешь, я просто… - Я спрашиваю - сколько жемчуга ты отдал ему? Впервые Эрен почувствовал, как его сердце колотится быстро-быстро, как у загнанного в ловушку зверька. “Не может быть. Это всего-навсего плохое вино, да и только. Не могу ведь я в самом деле…” Бояться его? “Тогда почему ты молчишь, Эрен?” - Весь. Юноша почувствовал, как доски пирса трещат под натиском чужих когтей. Русал переменился в лице, будто пьяная похоть ощетинилась звериным оскалом. Эрен подумал, что, разорви его сейчас на грязные клочья, мир не заметит исчезновения одной из своих теней. “Твоя обеспокоенная злоба меня завораживает, морской принц”, - и глаза напротив смягчились, будто бы уловив полупрозрачный плавник юркой мысли. “Я должен бояться твоего гнева, но в действительности едва ли удерживаюсь, чтобы не утопить в нежности твою острую, шероховатую злобу. Впейся в меня своими клыками, и мы станем близки так, как только могут быть близкими два пульсирующих чувствами существа, слившихся воедино в акте всеполглощения”. - Эрен… - русал приподнялся на локтях, выдыхая жар алкоголя в лицо напротив. До одурения близко, и слишком желанно, чтобы отказаться от желанного преступления. - Неужели ты совсем ничего не понимаешь? Мягкий коралл губ коснулся щеки, оставляя цепочку невидимых следов нежности вплоть до самого уголка губ - вдох застыл посреди горла, и Эрен поддался поцелую, чувствуя, как от близости кружится голова. - Иди ко мне. Мягкие, но требовательные объятия заставили юношу соскользнуть с отсыревших бревен пирса в прохладу моря. Кожа мигом покрылась мелкими мурашками, но щеки Эрена рдели так жарко, что этим теплом можно было вскипятить беспокойные волны. - Иди сюда, ближе, ближе, пожалуйста… Ноги нащупали сыпучее дно и медленно двинулись навстречу увлекающим губам. Русал все продолжал говорить. Казалось, голос его звучит отовсюду сразу, отделившись от жаркого языка, и перекрикивает само море, едва различимым за всепоглощающим шепотом: - Эрен, милый Эрен, я никогда прежде не посвящал себя человеку; я готов жить ради тебя, или же умереть в эту секунду прямо у твоих ног, зная, что ты умрешь рядом со мной. Люди жестоки, они видят в тебе один лишь жемчужный блеск, но стоит ему угаснуть - ты вновь превратишься в чужую тень, замурованную рыболовной сетью. Иногда я бываю так глубоко, что не вижу солнечного света - однако, ты, Эрен, сияешь ярче всех небесных светил. Вглядываясь сегодня в сгущающуюся темноту, я осознал - мое сокровище ускользает из рук, невинное, искреннее и мной обожаемое. Если бы я только догадывался, какая встреча мне предстоит в будущем - ежечасно выбрасывался бы на сырой берег, покрываясь соленой коркой, только бы услышать эту осторожную поступь снова. Руки ласкали шею, зарывались в волосы и оттягивали на себя темные пряди - Эрен будто бы растворялся в поглощающих его волнах, пьяный от вина и любимого взгляда. - Я хочу сделать тебе самый дорогой подарок, Мой Человек, - прошептал морской чародей, и юноша едва ли ощутил холод воды, коснувшейся ребер. - Стань моим. Стань моим навсегда, - поцелуй за поцелуем, а в глазах мерцают пунцовые звезды, - моим счастьем, частью меня, дышащей в унисон с дробью моего тела. Ты превратишься в удивительной красоты существо, мой милый Эрен: по ногам пробежится приятная дрожь, рассыпаясь серебристыми чешуйками по прелестной коже, и почувствуешь, как становишься свободнее, легче, отрекаясь от части греховной человеческой оболочки. Я никогда более тебя не оставлю; порожденный мной, ты будешь вечно обласкан моей любовью. Мягкие руки влекут дальше от пирса. Волокна склизкого ила липнут к пальцам, как тонкие усы канатов. - Быть со мной, быть вечно, провожая столетие за другим, глядя, как рассыпаются скелеты старых звезд, порождая новое свечение. Я хочу уподобить тебя себе, а потому прошу лишь одного - единственного, что трепетно брызжет рубиновыми самоцветами под слоем подаренной мне плоти, которую я с таким обожанием ласкал и подчинял. Юноша разлепил ресницы, очарованный глазами напротив. - Сердце. Подари мне свое сердце, Эрен. Юноша пошатнулся. Любимые глаза - по-прежнему томные, ласковые и пьяные - впервые показались ему чужими. Что-то пробралось к нему внутрь, разрывая бережно переплетенные русалом сказки. Кровавые нити сладко ныли, вырывая из необъяснимого транса. “Томными путами они одурманивают моряков…” -вспомнился юноше шепот моря, и перед глазами запестрели темные пятна. Казалось, еще секунда, и голова взорвется, рассыпаясь в воду приступом тошноты. Сердце бешено колотилось в груди, как сорвавшееся со склона колесо, перемалывающее траву спицами. “Нежными руками утягивают на дно, осыпая спасительными поцелуями…” Крик застыл глубоко в горле, и от невозможности его выплюнуть дышать становилось все тяжелее. “До тех пор, пока обреченное тело не коснется кромки воды”. А русал все продолжал нашептывать сказки, и руки его казались тяжелее разбухших от рыбы сетей. “Кто ты… Кто ты на самом деле? Любовь, бережно укрытая глубоко в сердце или… Нет, не может это прекрасное чувство пульсировать по всему телу страхом, что как яд, распространяющийся по жилам цветущего дерева. Передо мной морское чудовище, предавшее своего повелителя. Способное ублажать, мучить и убивать искушением. Тварь, которая может одной лишь искрой мысли поработить все мое существо, заставив принадлежать себе без остатка, идти за его ласками в море, глубокое, удушающее и бесконечно одинокое; идти, пока его клыки не вопьются в дрожащее горло; до тех пор, пока в голове не разорвется чернильная темнота. Он жаждет меня лишь потому, что ищет у моря прощения”. Эрен, в оцепенении стряхнул с себя бледные руки. - Ты... Ты... - Все хорошо, Эрен, все в порядке. Я никуда не исчезну, я буду с тобой, вот, видишь? Чужие пальцы потянулись к лицу юноши, заставив его отшатнуться, скованного по грудь водой. Он представил, как пальцы ног срастаются в полупрозрачный ласт; по всему телу струится чешуя, охватывая слипшиеся вместе ноги волной жемчужной ржавчины. “И я стану ему подобным, кровожадным до юных сердец чудовищем”. - Не.. Не подходи ко мне! - заорал он, чувствуя, как тело болезненно сжимается от этого жуткого крика. И только глаза напротив оставались полны прежнего болезненного возбуждения. “Монстром, что вселяет в уставшие сердца надежду, чтобы после с громким чавканьем выгрызть набухший отросток”. На долю секунды шум волн застыл в ушах, столкнувшись с пульсирующими кровяными сгустками где-то глубоко внутри испуганной человеческой оболочки. Эрен не мог больше пошевелиться. Обожаемое им море раскололось прямо у него в руках, засадив искрящиеся осколки глубоко под кожу. Дно под ногами превратилось в тягучий кисель, в котором увязали холодные пальцы. Давным-давно дядя рассказывал ему историю о старом рыбаке, который, не выдержав одиночества, застрелился. Выпил послеобеденный кофе, оставив остывшую лужицу на дне чашки, аккуратно застегнул пуговицы парадной рубашки и, выпрямившись по струнке на стуле, направил на себя дуло. Долго вглядывался в чернильный глаз, пробуя на вкус смертельный холод железа. Он чувствовал его даже под языком - будто крошечное пчелиное брюшко, перекушенное напополам, сочится горечью. Говорят, он сидел так с полчаса, а затем обнял ружье и заплакал. Дом содрогнулся от щелчка, утонувшего где-то между грудью и животом. А затем еще и еще один. Раз за разом он шевелил пальцами, ощущая, как крошечная свинцовая птица расправляет внутри него уставшие крылья, разрывая хлипкую плоть кровавыми брызгами. Стрелял и плакал, пока старые глаза не подернулись мутной пеленой. Эрен почувствовал, как взгляд русала пробивает внутри него первую дыру. “Его умертвили не пули, а собственное бессилие”. Вода ледяными когтями впилась в тонкую ткань рубашки. Позволила освободиться от сковавшего тело страха. Уступая место глухому гневу, рвущемуся откуда-то изнутри по свербящему горлу. - Какого было на вкус мое сердце? Русал снова попытался прикоснуться к чужим ладоням, но Эрен резким рывком вышел из воды по пояс. Лунный свет пристыженно серебрил потемневшие от воды пряди. - Эрен, я бы никогда не… Ты совсем другой. Неужели ты не… - Не понимаю?! - рявкнул рыбак, заглушая отчаянным криком шорох встревоженных листьев. - Я ничего не понимаю?! - Не понимаешь, - мягко парировал морской чародей, переводя задумчивый взгляд с милого лица за облепленные полупрозрачной тканью плечи. - Конечно! Разумеется, куда мне понять чудовище! - отчеканил он, выплевывая последнее слова в неспокойное море. - Как давно ты приворожил меня? Тогда, умирая в рыболовных сетях? - Эрен, я не… - Понимаю, понимаю… Моими мучениями ты решил насладиться чуть дольше прежних. Сколько их было до меня? Несчастных юношей и девушек, что вручили свое сердце и душу морскому дьяволу, стремящемуся к искуплению? Десятки? Сотни? Скольких ты убил прежде, чем решил потешиться над глупцом-рыбаком? - Эрен, я и вправду люблю тебя, - прошептал русал. Прохладный ветер мгновенно сорвал хрупкую фразу с губ, перемалывая ее с бурлящей пеной. - Ты желаешь обладать мной. Подчинить себе, превратив в покорного слугу, готового боготворить каждую из твоих прелестных улыбок. И я раб, я твой вечный раб, не способный освободиться от этих чар. Это и есть твоялюбовь? Выращенная на лжи и предательстве. Каково смотреть на эти губы, зная, что они целовали по твоему приказу? Эрен почувствовал, как задыхается от смешавшихся внутри чувств. Будто закупоренное гноем дупло дало трещину, пуская по коре тонкие желчные струйки. - Только так я и умею любить. Тихий ответ утонул в ужасе следующих секунд, пронесшихся перед глазами ночным кошмаром. За спиной юноши раздался хруст, и тяжесть чужого скользкого тела тут же навалилась на грудь, заставив завалиться на спину. Ледяная вода лизнула щеки прежде, чем невидимый молоток расколол череп на две части, как переспевший орех. Затем еще один громкий звук. Переплетение знакомых голосов. Болезненный вскрик совсем близко. И темнота, пропускающая сквозь себя последнее чувство - чужие руки, неистово цепляющиеся за рассыпавшееся тело. *** Открыв глаза следующим утром, Эрен почувствовал себя чужим. Будто настоящий он застыл в ледяной толще, придавленный теплом обожаемого и ненавистного в ту же минуту тела. Однако, сейчас он не испытывал прежнего гнева - внутри что-то замерло в странном предчувствии, выгоняя из гудящей головы мысли. “Вот оно как… Больно. А сказать, где болит, не могу. Все мои внутренности пусть съест жестокое море. От меня более ничего не осталось”. Несколько нетвердых шагов. Эрен покачивается, как переполненная до краев бочка, а внутри плещется гной, вязким теплом заполняя высохшие капилляры. Сгорбившаяся фигура прилипла к столу, замурованная винной слякотью. Услышав шорох в дверях, она болезненно скривилась и пробубнила что-то невнятное, лениво моргая пьяными глазами. Слезящиеся и опухшие, они подрагивали под морщинами век, как крылья майского жука: - На площади… Иди… Эрен пошатнулся, но смог устоять на ногах. Не говоря ни слова, он направился к двери, и, лишь взявшись за ручку, заметил окровавленный гарпун, стыдливо спрятавшийся за старыми метлами. Дядя царапал угол стола погнутым серебряником, не поворачивая головы в сторону застывшего юноши. - Такой чистый, как ангел, и грязный, как шлюха… - с глупой усмешкой напевал он, и Эрен почувствовал, как лезвие спящего гарпуна оставляет в теле очередную зудящую воронку. “Это был его голос… И его руки. Наверное, он хотел защитить меня… Услышал крик с моря и выстрелил в темноту…” “Ты стоял ближе к берегу”, - тяжело вздохнул милый голос, и юноша почувствовал, как очередная дыра сладко заныла. “Получается, он…” “Получается”. “Но зачем?” “И вправду, зачем…” “Он хотел… Чтобы после обвинить меня и… Получить дом… Разве это так?...” “Разве это так?” Дверь распахнулась, когда парень навалился на нее всем телом, выпуская ночные кошмары в тишину улицы. Застыли фырчащие телеги и скрипящие кони, шорох тканей и звон монет в глубоких кувшинах. Город задержал дыхание в предвкушении чуда. “Получается, я говорю сам с собой? Это ведь не его…” “Не его”. “А сам он…” “Скоро полдень, Эрен”. В ватных ногах будто бы скопилась вся кровь, оставляя опустошенное тело брести к площади, туда, где слышался нарастающий гул возбужденных голосов. Пришлось сделать глубокий вдох, выныривая из тонкой спицы крохотной улицы в перешептывающуюся, дышащую потом и пышными юбками толпу. “Зачем они здесь?..." Милый голос умолк, оставив юношу в пугающей пустоте, вытравившей из тела все прочие чувства. "Не может этого быть… Разве с морским принцем так легко совладать?" "Тебе ли не знать, Эрен". Однако, чем громче шуршали утомленные голоса, тем туже скручивалось сердце, будто кто сильной рукой стягивал пульсирующую мышцу в кровоточащий жгут. От сотни перекрикивающих друг друга запахов слезились глаза. Вдруг толпа разом стихла. Парень сделал глубокий вдох и юркнул чуть вперед, так, чтобы хоть издали разглядеть чудо, о котором неугомонно твердили из-под каждой юбки. Взгляд его тут же приковал высокий мужчина, черным пятном застывший над обгладывающими его зеваками. Чей-то звучный голос вызвал очередной приступ тошноты. - С самого утра, а все никак не тяпнет... - вздохнул кто-то под ухом, и из-под мышки последовал такой же уставший ответ: - Им бы все при параде... Хоть бы мешок стянули, на голое пузо смотреть тошно. Эрен почувствовал, как ледяные мурашки укрыли шею. Странное осознание, такое простое и в то же время невозможное, чтобы произнести его пусть даже в самых далеких мыслях. "Мешок... мешок... Господи, если ты меня слышишь... " - Освобождая душу заблудшего существа от нечисти, мы даруем ей исцеление... Ибо Бог отвернулся от бесовского творения, и единственные, способные одарить чудовище милостью - мы, Божьи рабы, и пусть руки наши напитаются дьявольской кровью, чтобы Господь не карал и без того обреченное. Толпа взорвалась криками, вздымаясь и опадая, как грудь раскрасневшейся от возбуждения женщины. Эрен послушно покачивался, как того желали острые плечи, и все всматривался в узкие щели ушей и бугристых щек, туда, откуда неустанно доносился бесстрастный голос: - Поглядите же, во что обратили бесы исполненную пагубным желанием душу! Посмотрите, что похоть и колдовство сотворили с некогда человеческим телом… Юноша услышал, как собственная кровь бешено стучит в висках. На несколько ужасающих секунд краем взгляда он зацепил эшафот, петлю, пережимавшую плавники некогда бирюзового хвоста - теперь полупрозрачные жилки покрылись соляным наростом, будто море из последних сил стремилось скрыть свое дитя от жестокой толпы. Эрен почувствовал, как сердце испуганно сжалось. Одичавший взгляд бежал по ссохшимся чешуйкам, на которых, как крошечные сталактиты, наслаивались полупрозрачные кристаллы; бледное тело покрывалось соленой коркой, будто инеем в иссушающий полдень августа. Плечо впереди чуть наклонилось, и вдалеке показались очертания безжизненных рук, мертвыми плетьми покачивающихся от сотрясающего воздух приговора. - Прежде, чем небесная кара настигнет это несчастное существо… - шорохи вновь стихли, и невидимый оратор стянул с головы русала холщовый мешок. - Запомните лик затаившегося греха! Эрен почувствовал, как взгляд милых глаз, из последних сил ищущий его собственные, разрывает его изнутри, будто боль не могла уместиться в мышечной каше, еще вчера стучавшей искренним счастьем. Вчера… Как давно это было. “Больно, но я впервые молю, чтобы не переставать ощущать каждую ее ноту. Мои дыры не заросли. Подернулись тончайшей сеткой капилляров, но стоит им появиться, я срываю паутинку руками. Пусть болит. Это последнее, что во мне от тебя осталось”. Тем временем голос монотонно растекался по площади, заползая в одни уши и следом вытекая из следующих. Толпа застыла в тягучем безвременье, липкая, жаркая и ненасытная. Эрен не знал, что через минуту будет молить об этой удушающей вечности. Все случилось так быстро, будто Боги сжалились над умирающим существом. - Этими руками морские отродья душат несчастных, разрывая плоть, а затем обмазываются их кровью, чтобы умилостивить своего Дьявола, - пророкотал налившийся торжеством голос, и Эрен почувствовал, как внутри что-то натянулось. - Отсечем твари руки, впитавшие в себя страх тысячи моряков. "Нет, пожалуйста, останови... " Палач рассек топором воздух, и по толпе пробежал вздох изумления, заглушающий тихий вскрик. В повисшей следом тишине раздался еще один свистящий удар, завершающийся глухим шлепком. Затем еще и еще. Эрен почувствовал, как солнце опускается к нему в ноги, прячась от кровавого зрелища. Тошнота подкатила к горлу, застыв металлическим рыбным запахом. Руки. Нежные руки, некогда выводившие невидимые узоры на коже юноши, лежали на деревянном хребте эшафота, покрывшиеся мертвенной соляной коркой. "А теперь пора лишить рыбу головы!" - воскликнул оратор, и толпа неуверенно загудела. "Нет, нет... Пожалуйста... " Едва переставляя ноги, Эрен протиснулся через плечи кричащих впереди, но его собственный голос тут же утонул в жестоком человеческом море: - Пожалуйста... Пожалуйста.. Черные перчатки вновь ухватили рукоять смерти, и безумные рты умолкли, затаив вдох томительного ожидания. - Стойте, останови... Эрен застыл, поймав на себе одинокий взгляд. Дрожащие ресницы приоткрылись, и юноша почувствовал, как милая бирюза глаз раскурочивает внутри него кровавые дыры. Собрав последние силы, русал слабо улыбнулся. "Я никогда не говорил ему, что люблю. Окружал его этой мыслью, как безусловной истиной, но ни разу не произнес вслух, будто бы боясь, что холодные волны раскроют мою хрупкую тайну. А теперь мое море умирает передо мной, и последний его всплеск замирает, запечатанный в этой улыбке". Лезвие сверкнуло в воздухе, отразившись в сотне жаждущих глаз. А русал по-прежнему не отводил взгляд, будто весь мир, его окружающий, сосредоточился в одном-единственном человеческом существе, обреченном, стоило тому только ступить на прогретую солнцем щебень площади. Улыбка. Одна-единственная. Предназначенная его человеку. Ласковым взглядом морской принц спустил череду выстрелов, прошивающих огненной дробью содрогающуюся в крике грудь. А губы… Эрен попытался запечатать внутри себя каждую крупицу мгновения, так, чтобы, лишь разорвав тело на куски, можно было извлечь драгоценность, но… Он впервые ничего не почувствовал. Эта улыбка приказала юному сердцу остановиться. А затем вспышка острого лезвия рассекла бледную плоть - по коже тут же побежали алые струйки, пропитывая соленые кристаллы поддельным рубином. Мгновенно пропитали слипшиеся пряди волос, стекая по вискам, заполняя мутнеющие глаза кровавой пеленой. Эрену казалось, он ослеп. Что-то внутри него надломилось, будто палач невидимым лезвием разорвал хрящи, перебивая ему самому горло. “Я больше не чувствовал ничего, кроме разбухаюшей внутри горечи. С каждым шагом и вдохом нарыв просачивал в горло невидимую желчь. Я стал высушенным колодцем, запечатавшим в себе последний стон умирающего на дне животного. И некому меня зарыть. Я мертв, но мое тело по-прежнему существует, удерживаемое восторгом толпы. Их безумство оставляет на любимом теле видимые одному мне отметины… Он прокажен, покрытый язвами не скрываемого любопытства. А теперь он мертв. Холодно. Мне так холодно без моего моря… “ Голова с громким шлепком покатилась по эшафоту. На девятую от полудня минуту в мертвых глазах отразилось холодное солнце. *** "...И перед смертью своей они в последний раз умоляют море, изрыгивая крики в сырой песок. Бегут, бегут, разрывая волны отчаянным криком. Мертвые изнутри, несчастные более не нужны морю, но оно впускает безумцев, и те гибнут, обреченные своим забвением. Последнее, что они слышат прежде, чем тьма чернильными пятнами выкалывает им глаза - тихая песня, исходящая будто бы с самого дна моря. И безумцы бросаются на звук колыбельной, рвут легкие, как тонкую яблочную кожуру, и все плывут, плывут, плывут пока не утихнет шепот русалочьей колыбельной”.