Сука

      Намгю старательно изъебывается, пытаясь сильнее заглянуть вниз и разглядеть в не лучшего вида одеяле фиолетовую макушку. Гибкость тела удобно позволяла скрючиться в плохо понятную позу, от вида которой рядом какая-то старушка скривилась так, будто от представленного зрелища, ей случилось в красках представить, как бы ее, с ее окаменевшими костями, кто-то бы прямо сейчас изогнул вот так. Ради резко пришедшей в голову потехи, он отвлекается от объекта своего наблюдения и с совершенно непринужденным лицом, делая абсолютно безразличный и слепой вид, мягко направляет ногу, чтобы почесать ей голову. Смысла в этом было немного, а точнее, не было вообще – без руки так просто вычесаться ногой он все же не сумел бы, и причин, чтобы просто не использовать руку не было, но судя по тому, что вставная челюсть бабули сверху уже норовила оказаться на ее матрасе, выслеживая такие акробатическо-гимнастические номера, она еще не успела задуматься о искуственной показушности последнего представления, видимо, не умея так и в молодости, от чего и поражаясь ему столь искренне на его исключительную потеху.       Он возвращается взглядом на койку снизу. Как оказалось, уже опустевшую, потому что беззаботно развалившийся на ней пятнадцать секунд назад Танос, освоив межпространственное перемещение, просто испарился, вынуждая его едва не свалиться вперед, слишком сильно наклонившись, в попытке его найти. Убедившись, что свиделем его почти случившегося, болезненного и травмоопасного позора стала только бабуля, смотрящая на него своими странными, внимательными и по виду, как будто, тоже вставными глазами, он успокоил себя тем фактом, что, в любом случае, ей осталось недолго.       Слишком глубокий выдох сам вырывается изо рта, когда глаза нащупывают в толпе знакомое число под фиолетовым пятном. «124», гласит куртка Таноса, и на одно-единственное мгновение Намгю задумывается о том, что он видит, прежде чем найти на своей груди номер «230», которого там быть не должно. Проигнорировавший любые детали во время наведения порядка у зеркала в туалете и привыкший к тому, как двухсот тридцатый номер мозолит глаза, Намгю абсолютно забыл о том, что прижимающийся к нему грудью Танос уж точно был в одной футболке, видимо, скинув их кофты на одно и то же место. Когда же он наконец собирается вдохнуть обратно, он невольно давится воздухом в злой смеси шиканья и кашля, когда понимает, что Танос навязчиво трется рядом с недоебанной стервой с триста восьмидесятым номером на спине, которого он не мог точно рассмотреть, но который сам дорисовывался на знакомом силуэте с знакомой сучьей манерой поведенья в целом.       Намгю кривит губы и вновь оглядывается на старуху, продолжающую изучать его, пусть уже не причесывающегося ногой, но все еще застывшего в причудливо изогнутой позе. Она перехватывает его взгляд, почти тепло смотрит смешливыми глазами и от того, как она это делает, кажется, будто она всё понимает – и куда он наклонялся, и почему растеряно мотал головой по сторонам, и почему теперь скривил такое лицо, которое скривил, проявив все способности своей такой же гибкой, как тело, мимики, на что он сам только отмахивается, отворачивается назад и, прокляв навязчивую бабку про себя, ловко соскальзывает на лестницу, быстро сползая вниз к разворошенной койке, волком поглядывая в сторону остановившейся парочки и припадая спиной к стене, удобно и бесстыдно расположившись на чужом месте, в пол глаза следя за тем, как на свою же глупость, триста восьмидесятая вновь старательно отсылала Таноса бескомпромиссно, прямо, и, судя по всему, нахуй. Ха.

***

      Танос старательно делал умное лицо, садясь рядом с Намгю с некоторой несвойственной хозяину кровати аккуратностью. Он не смел сводить глаз с приспущенной с чужих плеч, сидящей на руках кофты: совершенно свежие гематомы исключительно сексуального характера резко расплывались по выглядывающей из под ворота растянутой футболки кожи надплечий, ключиц, плечей и шеи где-то яркими, а где-то «вымывшимися» красками. Смотрели они точно на него своими разноцветными глазами, явно стараясь не отпустить его взгляд на лицо Намгю, который, в свою очередь, вглядвался в него с ленивым интересом. Казалось, этим вниманием тот умудрялся разом щупать его под всеми тканями одежды и в целом по всему телу своими легкими пальцами, что на самом деле сейчас аккуратно тарабанили неясный ритм по дешевому матрасу. От всего этого зрелища Танос непроизвольно сжал пальцы что на руках, что на ногах. —О чем говорили? – Намгю, оперевшись рукой на матрас, скорректировался в позе, присаживаясь поудобнее, вытягивая ноги и едва заметно подаваясь корпусом вперед. —Принес соболезнования за произошедшее недоразумение. Затем сказал, что зря она так пошла жать крест – раз выжила сейчас, и в следующей игре не промажет, а деньги ей тоже ой как нужны..       На то, насколько далеко закатились чужие глаза, он только отмахнулся, между этим всё норовя скоситься взглядом ниже чужого подбородка. Намгю же, насмотревшись на собственные мозги, глянул обратно в его глаза, затем на лоб, а затем снова в глаза, как будто теперь пытаясь выискать за ними хотя бы долю того же, что содержала собственная черепушка, явно сомневаясь в умственных способностях человека, бубнящего рэп и такую хуйню. Хотя, разделять понятия «рэп» и хуйня тоже было не совсем неправильно. —И на что ты надеялся? – В почти нейтральном тоне прячутся яркие нотки криков о том, что Танос – идиот, если пытался расчитывать в ответе триста восьмидесятой хоть на что-то, кроме прямого посыла по исторгнувшее его хозяйство прародителей. И, возможно, Танос сумел бы вовремя сострить что-то на это к месту, если бы не был так занят тем, чтобы подсесть к Намгю ближе и удобнее, при перемещении оперевшись рукой на его колено. Сев поудобнее, когда момент уже был потерян, он только пожал плечами, не убирая ладонь.       Намгю смотрит на Таноса в попытках разгадать его неожиданно зависший вид. Малость дерганный, тот странно то разжимает, то сжимает его ногу крепче, в перерывах шустро тарабаня по ней пальцами невпопад его собственному ритму, отбиваемому на матрасе. Выводя того из этого странного и несвоевременного ступора, он удобнее закидывает на его скрещенные в узел ноги одну из своих, вытягивая и натягивая те в носке и позволяя чужой ладони удобнее огладить его собственную коленку, периодически сползая то на бедро, то на голень. —А чё ты так? —Чё? – Намгю замечает, как дергается чужой кадык. —Кофта. – Танос кивает в его сторону — застрявшая на уровне локтей одежда, не открывая рук полностью и открыто демонстрируя плечи, смотрелась почти вызывающе и явно не была настолько удобной, чтобы сидеть в ней просто так.       Пальцы Намгю тянутся вверх и разворачивают расстегнутый край приспущенной кофты, тыкая безымянным в непринадлежащие ему цифры два-три-ноль на груди. Танос сглатывает слюну, после этого вновь упираясь слабо расширившимися зрачками в один из синяков на изгибе выгрызенного плеча, прежде чем наконец заглянуть в причерные глаза. —Ты бы трахнул ее? – Губы Намгю слабо кривятся. —Я бы трахнул тебя, – рука Таноса сжимает рукав собственной одежды, натянутой не на него, пока он сам говорит скорее рефлекторно и бездумно, совершенно по-собачьи едва не роняя слюни.       Между ними висит какая-то странная секунда, в которую глаза Намгю смотрят на репера, будто только ждущего команды, с оценивающим снисхождением, прежде чем Намгю дергает губами. —Я до туалета не пойду, – и теперь Танос только тянет край кофты, другой рукой сползая на его бедро и крепко сцепляя то пальцами.       Намгю позволяет. Кофта оказывается спешно стянута с тела, пока его руки, тоже не собирающиеся больно медлить, нащупывают наполовину застегнутую молнию его, но не его одежды, спешно вжикнувшую, прежде чем разойтись, позволяя лишнему аксессуару оказаться быстро сброшенным с Таноса и остаться брошенным рядом с ними.       Танос подается ближе, рывчатым движением силясь подтянуть Намгю на себя за его лодыжку, следующим впиться в бедро и затем, наваливаясь на него, переложить мешающуюся ногу на плечо, жадно глодая и без этого опухшие губы и мажа по ним языком и зубами. Он голодно рвется до чужого тела так, будто не трахал его не больше часа назад в проссатой кабинке мужского туалета параноидальной расцветки, из-за чего теперь со звериным усердием откровенно пытается съесть растянувшийся в оскале рот. Он жадно грызет его, сосет и почти бесприлюдий трахает, будто успев заебаться от собственной долговременной диеты из девчачьих пухлых губ с запахом вишни и теперь никак не насытясь не слишком благоухающей пастью личного хищника, своими пизданутыми феромонами и странными, кислыми слюнями, должно быть, отравляющего и парализующего его, чтобы потом удобно заглотить целиком как поддавшуюся гипнозу мышь.       Сжимая перекинутую на плечо ногу так, что в ответ на грубость ему прикусывают губу, Танос скользит второй ладонью под и так задравшуюся футболку, ощупывая мягкую кожу чужого живота и теперь спускаясь слюнявыми следами по чужому подбородку до открывшейся шеи. Он тычется в нее носом то-ли слепым котенком, ищущим материнскую сиську, и, с таким топографическим кретинизмом явно не пройдущим естественным отбор, то-ли совершенно озверевшим псом, всё порывающимся в один из раз проскользнуть по чужой артерии, избивающейся бешеным пульсом, рвущими зубами, вместо тянущих, просасывающих и лижущих губ с языком, лишь бы наконец прочуять вместе с солоноватым, но, в общем пресным вкусом внешней кожи забивающий рот кровавый металл, вызывающий нечто между рвотным позывом и голодным урчанием желудка.       Пройдя по коже вниз и проскользнув под резинку штанов, не встречая никаких преград вроде трусов и сразу касаясь лобка, рука Таноса только и успела всего то практически мимолетно прикоснуться к приставшему члену, огладив его головку, когда с соседней койки раздалось заметное и громкое покашливание. Он сам поворачивается головой на новый звук сразу – обострившиеся до предела ощущения воспалили его мозг целиком, сделав из самого Таноса одну сплошную, раздраженную эрогенную зону, жаждущую только закрытия «потребности» и готовую скалиться и гавкать на любого, кто может этому помешать. Намгю, только спустя какие-то мгновения, в которые он возвращался из едва не растекшегося, поддавшегося состояния, неспешно переводит на неравнодушного одни только недовольные глаза.       Кривя губы и, на мгновение, с силой сигнально-резко сжимая чужое плечо, он возвращает взгляд на совершенно невменяемого Таноса, потерявшего всякие недоразложившиеся остатки извилин: «—Мы что-то затянули.»       Танос смотрит на него – зажатого к койке, изогнутого, раскрытого. Смотрит на тело, смотрит во внешний, но хоть какой-то слой хоть какой-то души. В его глазах совершенное и чистое безрассудство, в значении полного отсутствия воли, сознания, признаков разума и понимания хоть каких-то преград. Он глуп, глуп как животное, подобно собаке слыша чужие слова, не понимая их, но с умалишенной преданностью ловя интонации и какие-то подтексты. Он глуп, глуп как животное и по-такому же животному голоден, особенно остро и внимательно сосредотачивая свой тупой взгляд на нем в затрещавшем от напряжения моменте подсознательного понимания команды, необработанной работающим исключительно на инстинктах мозгом. Намгю тяжело сглатывает изжигающую после поцелуев рот слюну́, вырабатывающуюся слишком обильно от этого ебанутого, звериного взгляда, от этих диких, липких рук и от собственного, совершенно животно-задавленного положения то-ли пойманной добычи, то-ли побежденной самки, почу́вствовав, как у него перехватывает дыхание, пропускает тянущий разряд возбуждения по пояснице и дергает текущий член, у головки зажатый чужими пальцами, спустя секунду резко отстранившимися от него.       Танос в какое-то мгновение скидывает его ногу с плеча, вылезает рукой из его штанов, и, без промедлений, переворачивает все его тело лицом вниз, сразу подтягивая за бедра выше беспардонными движениями и тут же накрывая своим телом, прижавшись к подставленной заднице стоящим членом. Он сдергивает с Намгю, стоящего на локтях, штаны, собирает по его бедрам вытекшие следы масла, смазывает ими свою плоть и абсолютно бессовестно приставляется головкой к чужому входу, все еще мягкому после ебли в туалетной кабинке. Сейчас он даже не проверяет, смотрит ли возмутившийся, к чему привело его недовольство, полностью теряя голову от того, как в нее ударило обладание вот этим телом, так плотно сжатым в скользких руках, среди всех этих людей, запертых вместе с ними и не имеющих ни шанса прикоснуться к его кошке. Теперь он плюет на все, кроме этого, на все, кроме удовольствия и на все, кроме ощущения под собой, абсолютно заполонившего его и без того пустую голову и захватившего и его сознание, и бессознание.       Намгю сразу давится воздухом, когда Танос налегает на него сзади. Он мычит, стонет, поднимает плечи и опускает голову. Рефлекторно, бедрами, пытается сбежать, избегая злостного нарушителя неприкосновенности входа, а инстинктивно норовит податься на того назад, наконец оказываясь зажатым в очередном ебанутом сексе в этом ебанутом месте с этим ебанутым животным, ебануто возбуждающим его до ебанутой, тянущей, томленой боли в члене, чувствуя, как уже, от ощущения одного только легкого давления на собственную дырку, у него предательски слабеют и разъезжаются колени.       Он слышит чьи-то голоса, гневно дышащие, даже прикрикивающие, где-то возмущающиеся. Они далеко – по крайней мере в сравнении с псиным, загнанным и дерганым дыханием над его ухом. Игнорируя их, он лишь крепче сжимает уже сбившуюся, дешманскую простынь на кровати, пытается переставиться руками, чувствуя, как от такого положения локтей немеют мизинцы, и, именно в этот момент, протяжно и несдержанно ругается стоном, когда Танос не находит времени, чтобы в него войти, лучше, чем когда он потерял последнюю и единственную, нормальную опору, держащую его в этой животной позе.       Намгю гнется. Руки Таноса крепко держат его на месте, сподручивают подчиняться нужде, а не бессмысленному в животном мире разуму или нетребующемуся рядом с ним рефлексу. Он ругается, мычит и, со звуком, тонко, втягивает в себя воздух, силясь привыкнуть и, меж тем, прикрывая судорожно бегающие из стороны в сторону, закатывающиеся глаза, на выдохе же, теперь, наоборот, разувая глотающий воздух рот пошире и не боясь закапать текущими слюнями хоть что-то в этом ебанутом месте. Когда Танос вновь толкается внутрь него, он полноценно распластывается по койке грудью, вытянутыми руками цепляясь за кроватный каркас и налегая на парня бедрами в ответ, несдержано выдыхая зажатым пыхтеньем. Ебануто.       Танос порывается схватить его за волосы. Намгю недовольно рычит – грубый рывок заставляет до прихруста прогнуться в спине, в попытках облегчить давление на голове, пока же нижняя его часть, без полного контроля, сжатая в одной только скользкой руке, начинает попеременно зашатываться то туда, то сюда, плохо перенося часть напора. Не сразу, но, наконец, спустя не так много времени, они четко сходятся в одном темпе, ведь относительно удачно сложившийся в карьере Танос, видимо, смог стать подобием музыканта не без одаренности природным чувством ритма, с которым, вместе с усердием, он теперь трахал своего любовника. Любовник, в свою очередь, пусть не был сильно музыкальнен, но сам по себе, в своей поддатливости и адаптированности, ловил всё налету, сейчас ловко подстроиваясь под того в подмахиваниях задницей назад и в очередной раз завывая что-то свое во всё новой попытке свести его нахуй с ума.       Танос дерет тугую задницу. Намгю отчетливо чувствует, как дергается его тело, как едва не шатается вся многоэтажная, приваренная к полу шконка и даже как кружится земной шар. Он мяучит, прогибается, жмется к матрасу в позе течной кошки и вновь и вновь задыхается в собственных гортанных звуках давящимися гоканьями, хрипами и кашлями вместе со слюнями и всеми остальными телесными, своими или чужими, жидкостями, перемазавшими и раздражающими ему подбородок и некоторые части лица, на которые натекло всего, пока он отлеживался, развернув голову на щеке.       Танос жмется к нему сзади. Часть его торса жмется к части спины Намгю, когда тот приподнимается или рвется вверх. Другая часть тела того же отчетливо заставляет его внизу сжиматься вокруг нее. Всё происходящее кажется странным и нереальным даже гораздо больше, чем в прошлый раз перед той туалетной стенкой, своей жуткой расцветкой нахуй сводящей с ума. Он охуевше глотает воздух, ощущая, как сводит живот, как крутит голову, как сдавливает грудь и насколько жарче и душнее становися вокруг. Глотку всё сильнее прожигает от каждого шумного и обрываемого новым стоном глотка слюны, и, почему-то, только теперь, он в каком-то странном масштабе осознает, что сейчас он трахается на глазах пары сотен человек. Но когда рука с волос пропадает и сползает давлением по линии хребта, чтобы сначала впиться ногтями в его задницу, а затем обхватить и заодно захватить ладонью его член, он сразу напрочь забывает о каждом существующем человеке в этой комнате. Конечно, и до этого сварившиеся мысли не столько полноценно осознавали их присутствие, сколько просто допускали на подкорке, отмечая это совершенно неважным, по сравнению с происходящим, но теперь, Намгю не просто не думает о них — теперь Намгю не думает совсем, абсолютно несдержанно повизгивая, рыча и жутко мыча.       Звук, издаваемый горлом Таноса, скребет тому глотку. Каждый толчок, всаживаемый им, делается всё яростнее, навязчивее, провереннее и ловчее. Чужое тело, готовое, ластящееся, сводит с ума по нарастающей все интенсивнее. Он недовольно рычит, когда не может удобно разлечься и задавить Намгю так, чтобы совсем близко, совсем тесно и совсем отчетливо вдыхать и тянуть его запах из абсолютно любой точки его кожи, и от этой глупой, животной ярости ему хочется все сильнее заебать свою кошку так, чтобы даже с расстояния было отчетливо ощутимо все это ебанутое сочетание ее феромонов, переполненных им.       Он мнет член Намгю, ласкает его рукой и давит на головку пальцами. Он слушает его стенания через собственные, сдержать которые он просто не может, и, все с большим чувством трахает и трахает, трахает и трахает, трахает и трахает и трахает и трахает его тело, погружаясь в то и в ощущения того, как сталкивается и соприкасается их кожа, как сжимаются на нем чужие мышцы и как его пальцы сжимаются вокруг чужих частей.       Он сходит с ума. Он нахуй сходит с ума, прилюдно трахая сзади свою кошку в ее течной позе и теперь чувствуя, как едва не мямля какие-то приказы или угрозы, Намгю изливается на его пальцы спермой после того, как он хорошо и плотно выдоил его, все равно продолжая сцеживать остатки с гиперчувствительной плоти и за какие-то десятки секунд лично доходя до конца. Намгю видит яркие пятна, плывущие перед глазами. Коленки подкашиваются окончательно, а конечности немеют вместе с головой, за раз наполнившейся пищащим, тихим шумом пустоты. Пропитанная слюнями простынь под его ртом неприятно раздражает опухшие губы. Он не знает, как свести глаза вместе, когда по спине пробегает очередная электрическая судорога, ощущая, как окончательно перегружается всё его сознание от того, как Танос, совершенно по скотски, вновь крепко сжал его все еще слишком чувствительный член.       И теперь, на односпальном ложе, тот заваливается прямиком на подбитого под него Намгю. Не выходя, Танос утыкается лицом в изгиб его шеи и, наконец, особенно жадно втягивает воздух. Перед его глазами чужая шея, в которую он тупо утыкается губами и расслабленно просунутым меж зуб языком просто так, не пытаясь ее не вылизать, ни укусить, и лишь совершенно удовлетворенно наслаждаясь тем, что они только что сотворили. Прижатый Намгю, не видя разницы в состоянии открытых и закрытых глаз, ощутил всевозможную усталость от произошедшего, спустя какие-то пять секунд начиная чувствовать слишком нереалистично-реалистичные ощущения жара и духоты в помещении, переполненным людьми, лёжа под только что затрахвшим его, распаренным телом. Ноги и руки одновременно оказались и сухими, и липкими, и скользкими, а по спине слишком отчётливо ползал обжигающий, холодный пот. И, почему-то, не смотря на то, как сильно бесило это ощущение, вылезать из под Таноса ему все равно почему-то так и не захотелось, пусть желание набить морду бабке с верхней полки, ехидно ухмыльнувшейся постепенно почти прозревшему ему, почти заставило его это сделать. —Я убью ее. —Кого?       Намгю прикрыл глаза, ощутив, как звук короткого вопроса прорисовался каждым символом на коже его шеи. —Забей.       Хищная ухмылка расползлась по губам Намгю, когда он прильнул щекой к чужому, горячему лбу. Через силу протянув руку назад и схватив чужое запястье, он резким движением притянул его выше, заставляя пальцы того ухватиться за его бок, а не слишком заебанную задницу. —Когда очухаешься.. – Накрыв чужую ладонь своей, он совершенно интимно понизил голос так, будто пол минуты назад его не слушало две сотни человек. – ..отсосешь мне?       Слюна, капнувшая на его ключицу и то, насколько крепко сжала его бок чужая рука, говорили гораздо громче любого слова, которое Танос так и не смог сказать то-ли озверев, то-ли охуев, то-ли все сразу, лишь только крепче ластясь к чужому телу и особенно глубоко дыша.