angels don't wear wings.

глаза аккуратно разглядывают белый пол. тут тихо и светло. спокойствие этого места давит на грудь, поэтому Рома взгляд не поднимает — голова кружится от белых с нотками розового цвета стен. тут только постоянно заправленная кровать, диванчик и пустая тумбочка в углу. тишь кажется слишком громкой и отдает странным жужжанием в голове. иногда Рома гадает, есть ли тут окна, или это стены настолько белые, что разливают по помещению свет. хотя, даже если это окна, то почему за ними всегда день? Рома больше сочетается с ночью. он выделяется на фоне белой пустой комнаты. на нём тёмная одежда, да и волосы не светлые. — тебе одиноко?— голос звучит как издалека, и прикосновение кажется галлюцинацией. острой и яркой. — да,— не поднимает глаз. боится. — могу я это исправить?— рука проводит по волосам. от этого больно, но без этого Рома сходит с ума больше, чем обычно. — можешь,— губу прикусывает. его выворачивает наизнанку, он порой дёргется и прикрывает глаза. внутри сидит что-то мерзкое и странное, давит и царапает изнутри. — посмотри на меня,— рука ласково касается подбородка, совсем ненавязчиво приподнимая. Антон напоминает ангела. он сочетается с пустотой и бледностью стен. сапфировые глаза словно светятся, а молочная кожа сияет, как серебро на солнце; и вправду с небес, только без крыльев. он смотрит нежно, заставляя дыхание Ромы участиться. этот взгляд слишком тяжёлый. казалось бы, будь Антон немым — это и не было бы проблемой. он отлично общается глазами. — тебе плохо? — очень,— глаза от боли прикрываются и тут же открываются. закрыть их будет, кажется, неуважительно, но Рома хочет быть послушным своему ангелу и, наверное, даже хранителю, — помоги мне. пожалуйста. Антон слегка надувает губы, складывая брови домиком; Рома никогда не понимал, издевается он или сочувствует с таким выражением лица, но даже издевательства будут от него приятными. поэтому Рома много об этом не думает. ангел смотрит пару секунд и руку тихо опускает. накрывает ею ладонь Ромы — она шершавая наощупь и совсем неподвижна, расслаблена. рука Романа опускается на чужое бедро по воле самого Антона. прикосновение совсем нежное, но ударяет в голову — зрачки серых глаз резко расширяются, а в горле встаёт ком. жужжание из головы уходит, а свет в комнате становится еще ярче. — тш-ш-ш…— звучит эхом, и руку сдвигают чуть выше; грудь Ромы начинает вздыматься спокойнее, — вот так,— ласково подбодряя, шепчет Антон. — спасибо,— дышит через рот. благодарит, словно Бога, — спасибо большое… на это, ангел лишь аккуратно кивает, прикрывая глаза. теперь — сжимает бедро. чужой ладонью. это не похоть, это лишь помощь, которой Рома безумно благодарен. Антон тихонько выдыхает и отпускает его руку. та не ускользает — трогает уже самостоятельно. это до боли приятно и изысканно. Роме стыдно, но он не сдается. пачкает, оскверняет белую кожу грязными, людскими руками, но ангелочку не жалко собственных бёдер — он всегда отдаётся. Рома всё глубже проникает в волшнебный мир с каждой последующей минутой. ему хочется большего; одного прикосновения не хватает, чтобы голые стены не сковывали. Антон всегда чувствует, когда тому не хватает. делает всё постепенно, ведь порой бывает и чересчур. аккуратно садится на колени чужие, слегка поёрзывая. гладит плечи, слегка сжимая и разжимая. Рома ему в плечо утыкается, обдавая горячим дыханием через нос. в лёгких нехватка воздуха, то-ли от жара, то-ли душит его что-то. но сейчас, когда можно расслабиться, Рома внимания не обращает ни на дыхание, ни на бешенное стучание сердца, ни на полупустую комнату, в которой окон то-ли нет, то-ли есть. — ты самый лучший,— шепчет тихо, когда с него стягивают медленно футболку и кладут где-то справа, — я тебя люблю,— и снова учащенно дышит, добавляя: — мой ангел. — я тебя тоже, милый,— его голос звучит заботливо и отчаянно, словно он о чем-то сильно сожалеет. гладит по сухим волосам, пальцами проникая где-то между прядей. и снова опускает ладонь ниже, только уже свою. гладит крепкие ключицы, пока Рома слегка отодвигается, дабы дать своему ангелу больше простора. у него ощущение, что он Антона топит в своей плаксивости и нуждаемости. тоскует, сидя каждый раз на белом диване и ожидая помощи. благодарит за всё подряд — ему и мелочей достаточно, чтобы чувствовать себя должным всю жизнь. если это, конечно, можно назвать жизнью. Антон молча расстегивает ему ширинку. слегка трёт пальцами пару секунд, а после оттягивает резинку нижнего белья. водит по твёрдой плоти рукой. старается как можно медленнее, совсем незаметно ускоряясь. Рома не просит быстрее; ему уже стыдно просить. одни просьбы, просьбы, просьбы. ему неловко перед ангелом, который итак всё делает. прогибаясь в спине, Рома тихонько выдыхает. стесняется громче, хотя, для спасителя своего можно и постараться. позже, рука быстро соскальзывает, и пальцы Антона тянутся к его одежде — он особо не прикрывается светлыми шортиками и футболкой. стягивает вниз первый предмет одежды, и тот тоже ложится куда-то в сторону, а потом и футболка падает рядом с ним. остался последний барьер, прячущий самые чувствительные места. — их можешь снять сам, если хочешь,— и снова ангельский голос ласкает барабанные перепонки. Рома неуверенно, но твёрдо кивает, облизнув пересохшие губы. тянет руки, пальцами спуская вниз ту ненужную преграду. он открывает себе взор на самые сокровенные точки столь святого существа. дыхание спирает, будто видит это впервые, хотя, на деле, видел уже кучу раз. тонкие руки Антона снова оказываются на широких Роминых плечах. снова гладят, снова сжимают с особым зефирным пристрастием. он приподнимается, поддаваясь немного вперёд и медленно садится. у Ромы сами по себе закатываются глаза. голова плавно ложится на спинку дивана, а губы приоткрываются, издавая шёпотом протянутый стон. стенки чужого отверстия сжимают и разжимают его плоть, немного скользят вверх-вниз, и так по кругу. где-то в жилах закипает кровь, а шея покрывается жаром. он едва заметно синеет от нехватки воздуха и краснеет от бурлящего внутри тестостерона, смешанного с эндорфином. это сказочный мир, волшебство и нежно-розовые облака, в которых хочется остаться подольше. каждое движение Антона сопровождается дрожащим вздохом потерянного в эйфории Ромы. теперь светлые стены не давят, а тишина не слишком громкая. он, может, чуть позже даже поймет, есть ли тут окна, но сейчас явно не время. внутри начинает кипеть еще сильнее, потому что оргазм уже близок. — спасибо…— еще раз благодарит, хоть и не кончил еще; сжимает белоснежные бёдра, но не сильно, не позволяя себе еще большей наглости. он, может, нашел бы и другой способ справиться с болью. не что-то, связанное с прикосновениями и желанием иметь ангела-хранителя, прыгающего на нём. но сейчас это единственный, по его мнению, способ. когда комок мерзости внутри начинает испаряться и разрываться еще быстрее, сердце пропускает пару лишних ударов. секунда, и блаженство с особой скоростью растекается по телу. конечности дрожат, а глаза закатываются. в светлой тишине звучит последний тихий стон. Рома поднимает голову, отдышавшись. вокруг снова ничего, кроме тумбочки и кровати. он снова смотрит на шторы, непонятно зачем висящие здесь. снова задумывается, есть ли тут окна или нет. снова один, в белом мраке и странным жужжанием в голове. ну и, наконец — с чем-то отвратительным, что сидит внутри него, и снова долго-долго ждущий своего ангела без крыльев.