Попробовать

Алюминиевая труба – полая, прочная, не скользит в ладоне. Резиновая дубинка – цельнолитная, украденная в недавней драке и пока не совсем привычная в руке. Кастет – незаметный, лёгкий, но неудобный. Макс ещё один раз оглядел своё оружие и всё-таки выбрал трубу. Выйдя из дома, он не стал её прятать, и под уличным фонарём, в темноте сумерек мелькнуло три блика: алюминий, серьга в ухе и дрогнувшая гладь лужи, в которую Макс наступил. Город был тёмный и мокрый. Бурые ноябрьские листья горами лежали у тротуаров, и чувствовалось, как их прелый запах поднимается вверх. В небо втыкались голые ветки, сучья торчали склизкие, гладкие, словно обмокнутые в мазут. В ближайшем овраге шумно копошились голодные воро́ны – Макс случайно их напугал. Он шёл проулками, и дома по обе стороны неприветливо глядели ему вслед большими черными окнами. Почти отовсюду уже тянуло сном и мраком, и только у городской площади мерцало в небе светлое пятно – пучок прожекторов, освещающий огромную гранитную глыбу. На ней – блестящий золотом слоган: «Бессилие рождается любовью». Макс хорошо его знал. Его все знали. Его писали на билбордах, он кричал с муралов, и брызги всех праздничных тостов омывали его слова. С этого слогана даже начинался букварь, который Макс читал в детстве. «Любовь – есть великая слабость, – говорил как-то школьный учитель и качал седой головой. – Ведь любящим человеком легко управлять: забери у него объект его обожания, и он всё сделает, чтоб вернуть утрату. Он слаб и уязвим. Ведь так?» Класс не реагировал: все сидели скорбно и неподвижно. Только девочка за второй партой тревожно мяла край рукава. Ей не хотелось, чтоб люди были уязвимыми, и учитель поймал её взгляд. «Человечество, однако, развивалось, – успокоил он. – Мы укротили оспу, мы приручили атом, мы покорили космос, и самое главное... самое главное! Мы победили любовь!» – учитель торжествующе замер. «Лучшие люди нашей науки... – он указал на портреты над школьной доской. – Лучшие люди! Они объединились и создали вакцину, которую мы сейчас называем прививкой от любви. Прививкой, чтобы не чувствовать. Вот вы чувствуете любовь? – он снова обвёл класс пытливым взглядом. – И я не чувствую! Потому что мы все привиты, и у всех у нас есть шрам». Он был уже у шести поколений – этот шрам, след от укола. Таврил каждого новорожденного, а через много-много лет сгорал в крематории. И было абсолютно ясно, что встретить человека без шрама – всё равно что человека без пупка – немыслимо и невозможно. Конечно, в первом поколении были люди, привитые уже во взрослом возрасте, но Макс никогда с ними не разговаривал – они давно уже все лежали в могилах. Он лишь слышал когда-то, будто люди попервости протестовали: ходили на демонстрации, громили больницы и говорили, что без любви жить нельзя. А потом выяснили, что можно – прочитали в газетах и услышали из приёмников. И семья, и дети, и работа, и искусство – всё оказалось возможным без любви – по привычке, по укладу или по предписанию. И Макс знал, что если сегодня придётся драться, то он для ловкости скинет с себя куртку, и на голом плече откроется шрам. И у противника будет такой же. Макс вообще много чего знал. Он знал, где они встретятся, знал, что они будут говорить, знал, что он отдаст и что получит взамен. И тем не менее, когда он очутился в окружении парковых клёнов, он понял, что наверняка не знает ничего. И посильнее сжал трубу. В условленном месте между забором и глухой стеной было совсем темно. Лишь горел, зависнув в полутора метрах над землёй, красный круглый огонёк. — Принёс? – спросил огонёк. — Только если и ты тоже, – ответил Макс. — Всё на месте, – огонёк переместился чуть ближе и от него тут же запахло табаком. — Тогда отдаю левой, забираю правой, – Макс полез в нагрудный карман. Тёплое стекло, защищённое до этого момента от уличной промозглости, прижалось к ладони. Макс чувствовал нагретую телом ампулу даже через слои упаковки. Драгоценную, важнейшую, способную кормить его ближайшую пару недель. Макс протянул обе руки во тьму: в одной – самый запретный наркотик, в другой – алюминиевая труба. Через секунду между металлом и кожей втиснулась пачка купюр, а ампула скользнула из пальцев. Громко хрустнула под ногой ветка, но в остальном всё было спокойно: никаких затянутых в форму спин, никакой земли, мажущей щёку – Макс чуть расслабился. — Посвети, посчитать надо, – сказал он, и в ответ рядом щёлкнула зажигалка. Нет, всё-таки было приятно отдать товар и не попасть в подставу. Пять, десять, двадцать, двадцать пять... Все нужного номинала – Макс удовлетворённо мотнул головой, и в тусклом свете на мгновенье увидел чужое лицо – острые скулы, чёлка на один бок и ярко-голубые глаза. Макс – как всегда – знал, что их ждёт. Сначала глаза будут смотреть в зеркало в ванной и досконально изучать ампулу. Потом – не отрываясь наблюдать, как прозрачная жидкость ползёт вверх по шприцу и уходит под кожу в линию вены. После они заслезятся, а затем, минут через десять, если всё пройдёт правильно, зажмурятся. Резко и быстро, лучше любого рефлекса. Невозможно будет держать их открытыми перед яркостью бьющейся вспышки. Она взорвётся в голове. Как фейерверк, как натрий по воде, как вселенная, решившая родиться. Миллиард фатонов, разогнанных до безумства – вот, что это будет за сила – картечь по сознанию. Её взрывная волна... она опрокинет на пол, заставит сползать по стенке. Она будет плавить. И человек с чёлкой, распластавшись на земле, жидкий, абсолютно жидкий, будет утекать в паркетные стыки, и нелепо, будто в первый раз их увидя, перебирать дощечки дрожащими пальцами. Он станет балансировать на линии горизонта, и падать, падать – всякий раз с неё падать. И он не будет чувствовать ног, и руки тоже ему откажут, и всё его тело изойдёт в пар – он почувствует любовь. Синтезированную, выведенную в пробирке, не настоящую, но любовь. Вопреки всем шрамам. Потом глаза откроются. Сохрани вас небо, увидеть эти глаза. Красные, почти кумачёвые, залитые кровью под самый край и растерявшие целостность всех капилляров. Сперва им будет виден только потолок, потом – скользящие стены, а сразу за ними ещё долго – минут тридцать – только пол. Паркет, ковёр, кафельная плитка, запачканная каплями рвоты. Человеческий организм скривится в ванной, и весь целиком провозгласит отторжение. И шрам будет тому причиной. Чтобы выжать до капли напитавшуюся губку, надо посильнее её сжать – тело станет поролоновым. Поролоновые руки, поролоновые ноги... невидимая исполинская рука скрутит и сломает, и твёрдые жгуты мышц будут готовы порваться: икры, плечи, брюшной пресс... шея, неспособная держать голову. Поклонившийся и покоренный, как птица вверх тормашками зажатая в кулаке – под тысячью атмосфер – будет человек. Будет кривиться и биться, пока испарина не соберётся в капли и не сползёт по лицу – тогда человека отпустит. На расширенные до тех пор зрачки наползут веки, и на утро никто уже не сможет сказать, что было с этими глазами. И может быть, через месяц Макс снова столкнётся с ними взглядом, когда голубой радужке снова захочется оказаться в красном плену. Зажигалка давно погасла, круглого огонька тоже нигде не было видно, и чёрные голые ветки уже нельзя было отделить от неба. Макс шёл домой. Всё те же улицы, но в обратном порядке – по правую руку снова появился гранит. «Бессилие рождается любовью» – напомнил он, и Макс с отвращением замотал головой. Любовью рождается сила. Созидающая, строящая. Собирающая пазл из тысячи кусочков и ваяющая статуи из пыли и воды – сила неограниченного потенциала, запрещённая и отнятая у его людей. Макс не питал иллюзий, он знал, что сейчас в его ампулах наркотик – зонт вместо сухой погоды – временное средство, приносящее в итоге больше боли, чем любви. Но не бывает успеха без прототипов, и половина сегодняшней прибыли уйдёт на реагенты. На пипетки, на пробирки, на конусные бумажные фильтры, так щедро идущие в расход – на всё, что нужно на пути к идеалу. Макс убьёт очередной квартал. У него будет целое кладбище часов, дней и месяцев, проведенных в домашней лаборатории, но он создаст настоящую любовь. В ампуле будет плескаться пятновыводитель: не краска, созданная лишь чтоб временно замаскировать отметину, а такое средство, что способно подчистую вывести любой след. Навечно убрать с плеча шрам, и всё, что за ним стоит. Позволить чувствовать и проявлять любовь. Макс поймал себя на том, что буквально стоит на площади, сверля постамент взглядом и шепча проклятья. Это было небезопасно, и одёрнув себя, он ускорил шаг – через четверть часа уже стоял у входной двери. Было странно, имея за пазухой свой месячный оклад, идти завтра на работу. Подписываться в журнале, отзываться на Андрющенко и целое утро сидеть на совещании, слушая, как их химзаводу урезают финансирование. Он повернул ключ, из квартиры пахнуло хлоркой и стекломоем.