fucking skeleton

Перенесемся в момент, когда Рик долбит уважаемую наследницу, объект охраны и просто до жути одинокую красотку. Момент, когда в покрытой золотом комнате скребутся изголодавшие бесстыдники. Свежие шрамы и неуверенность затмевает изнывающее желание. Именно тогда, когда кучка уродцев старательно прикрывает зад Флэга-старшего. Алекси, усатый тугодум, упорно лезет к двери. Петли дрожат, так и кричат: не входить! За дверью тоже крик, но это больше звуки, чем слова. Алекси – ходячая железяка с дубоватым юмором, сующий везде свой горбатый нос. Его мохнатые брови ползут вверх и он говорит: — Это не смешно. Почему ты лыбишься? — Тормози, здоровяк. Перенесемся в тот самый момент, когда наступает время долбежки мозга усатого Алекси. Момент, когда доказывать свою сущность стало пресной рутиной. Радиоактивные кисти прыгают в воздухе, а угольные кончики прикасаются к халату. — Я ебучий скелет. Выглядит, будто я улыбаюсь, даже когда не улыбаюсь. Алекси, его акцент, этот мерзкий, фальшивый английский и он говорит: — Ю ар нот смайлинг? И не хватает фирменного «васап». Фирменного «чувак». Чувак ю ар нот смайлинг? Ноу ступид е факин хэд! Возможно, обгорелая башка и правда расплывается от личного возношения. — О, еще как улыбаюсь. Но ты не можешь это доказать. Мрачность по обе стороны тихонько съедает пустой коридор. Ласка шмыгает, дышит через зубастую пасть, пока глаз снова стекает влево. На скулеж все оборачиваются на лохматого, но это не он. Алекси не может успокоиться: — Теперь я могу постучать? И опустим момент, когда Рик, нахальный раненный бесстыдник, не осыпает благодарностями за прикрытый зад. Чувак, мы же урвали целую минуту. Но он просто отмахивается, когда выбегает с ванной комнаты. Рик ступид бро. Перенесемся в момент, когда усатый Алекси мертв. Сладкий момент, когда токсичный кулак взрывает мясистую голову рыцаря. Череп разносит за секунду: мозг расползается по сторонам, один глаз отскакивает от стекла, а другой отлетает на колени к Невесте. В машине все молчат. Только кровь Алекси шипит на костях. Кожа на кресле продолжает пузыриться, и дыра, еще свежая, еще теплая, дымится. И выглядит как раскрытые рты сидящих в салоне. — Какой позор. Перенесемся в тот самый момент, когда еще одна дыра – дуло пистолета теперь не целится в нового друга. Момент, когда рот мертвого Алекси так и остается раскрыт, вот негодик унес несказанные слова с собой. Унес преданную верность к принцессе и жалкое подобие шалости. Его нижняя челюсть соприкасается с металлическим нагрудником и задорит неприлично белоснежным рядом зубов. Отполированные и крупные, как он сам, покрышки. Не то, что у доктора — обгорелые угольки. И даже, блять, жалко его как-то! — Мне нравился этот парень. Перенесемся в момент, когда Поколистан, откровенно говоря, разваливается. Это трещина в земле, напичканная кирпичными джунглями. В помойных углах прячутся неоновые бордели, и вход здесь доступен всем: будь это метачеловек или слюнявая пьянь. Правило одно: без вреда девочкам. У каждой мужской особи по пушке на поясе. Каждая мужская особь готова сделать все, чтобы снести голову одинокой до жути красотке в богатом замке. Нищете на окраине по скромному домику. Здесь тихо, здесь забирайте все, но только не убивайте. В целом ничего тут так. Мирненько. Перенесемся в тот самый момент, когда приходится прятаться в чужом доме. Момент, когда разделение не идет на пользу. Тоска – вот что изображено на миниатюрных фотографиях в рамках, а не счастливая семья. Поражение – вот что кипит в пустой черепушке, а не удовлетворенная месть. Тень – единственное, что привлекает внимание. Ребенок на лестнице – голодный ребенок. И это плохой знак для любого родителя. Даже для бывшего родителя. Скелет в коридоре не есть хорошо. И это плохой знак для любого смертного. Свет над столом, как прожектор, прожигающий сцену с горе-актером. Тоска в деревянной раме висит на стене, наблюдает со стороны. Улыбается и напоминает о машине-ловушке. О собственной машине-ловушке. Поражение – вот что кипит в пустой черепушке. На столе две миски импортных хлопьев прямиком из Америки. Удивительно. Пачка молока и квадратный хлеб для тостов. И ребенок на кухне – счастливый ребенок. Ребенок – любопытная голубоглазая девочка с растрепанными от подушек волосами. Она долго наблюдает за радиоактивными язычками пламени на макушке. Стучит ложкой по дну миски, набивая рот разбухшими злаками. И ребенок тихо говорит: — Скелет? Перед глазами машина-ловушка, железный монстр с радиацией. Ребенок смеется. Перед глазами омерзительные угольные кости, сотворившие монстр с радиацией. Ребенок продолжает смеяться. Токсичный барьер, обхватываемый уголь, теперь его кожа. Его защита. Теперь он монстр с радиацией. И тон, горько осознаваемый свою сущность: — Скелет... Это я. Ребенок зачерпывает ложку с хлопьями и тянет руку через стол. Ей приходится встать на стул ногами, почти положить коленки на стол: настолько сцена обширна. Улыбка не сходит с лица, пока с ложки капает молоко. Она забавляется и снова тихо шепчет: — Скелет. Это небезопасно. Момент, когда любой родитель понимает, насколько такое недопустимо. Момент, когда Фосфор смотрит на молочную ложку. Набухший злак медленно соскальзывает и плюхается во вторую миску. Радиоактивный барьер на кулаках начинает щелкать, бурлить, как кожа в салоне машины Алекси. И Фосфор наклоняется вперед, обхватывает горящими угольками металл. А еще Фосфор думает о тюремной еде. О том, как ел бы детские хлопья вместо подаваемой зеленой слизи. Фосфор на самом деле все отдал бы, чтобы снова увидеть свою семью. Но это не тот момент для скорби. Это время пресной рутины. Ребенок смеется, когда от радиации плавится ложка. Фосфор разжимает зубы, свои черные, словно механизм челюсти, и лопасть металлической ложки вместе с хлопьями падает на стол. Ребенок смеется, даже когда дразнит молочными зубками, поддев пальчиками уголки рта. И опустим момент, когда Фосфор – монстр с радиацией, лишь горько усмехается. Он опускает голову. — Выглядит так, будто я тоже улыбаюсь. Но я не улыбаюсь.