Король обезьян

Пляж              — Увези меня. Увези меня к морю. Я тут уже четыре дня, или пять, и ещё ни разу на пляже не был, даже ноги не намочил, — взмолился Юнги, когда, наконец, забрался внутрь бронированного бегемота.              Как-то так само собой получилось, что вся съемочная группа одновременно отвернулась в тот момент, когда главная звезда вместо штатной машины, села в нештатную.              Ехали долго, но время не ощущалось, когда перед тобой в золотой час раскинулось море. Откуда-то заморосил дождик и казалось, что машина летит сквозь кометный хвост. Брызги рассыпались искристой пылью вокруг черных бортов. Юнги открыл окно и высунул руку в этот солнечный поток. Чимин смотрел на него и не мог поверить, что бывают на свете люди, которые сами собой излучают свет. Он смотрел и понимал, что это тот самый момент, который останется с ним навсегда, без всяких фотоаппаратов. Где-то в тайном уголке памяти отпечатывалось каждое движение головы, каждое слово, каждая взлетающая от ветра кудряшка. Сохраняется лучше, чем на любой пленке. Эту счастливую улыбку и распахнутые от восторга смеющиеся глаза он будет видеть в самых прекрасных снах. Эти пальцы, пропускающие сквозь себя космическую пыль, длинные и полупрозрачные, вызывали жжение в области сердца. Его личное божество явило себя во всем своем сиянии. Рука всё-таки потянулась за фотоаппаратом. Он сделал несколько кадров, но даже не посмотрел результат. Юнги же, не догадываясь, что его уже возвели на пьедестал, просто подставлял лицо влажному ветру и надеялся, что не наглотается тропических жуков.              — А где все? — удивленно огляделся Юнги, когда они вышли на пустынный пляж.              — Это мой собственный, — потянул его за руку Чимин. — Идем! Охрана будет по периметру. В этот раз я тебе обещаю тишину и спокойствие.              — А разве можно огораживать пляж? — подозрительно прищурился Юнги, пытаясь вспомнить, что он когда-то читал про законы в разных странах.              — А кто огораживает? — деланно возмутился Чимин. — У меня тут проект по строительству эко-отеля, а дальше — заповедник, в котором мы сохраняем популяцию морских черепах. Ну подумаешь, что отель совсем маленький, и пока не достроен. Тут есть домик для биологов. У нас с ними договор. Я им пару микроскопов, а они мне разрешают тут гулять. Даже лекции иногда читают. А если честно, то у помощника моего тут есть один интерес. Такая драма была, расскажу тебе как-нибудь. Разувайся, тут такой приятный песочек.              — А черепахи? Мы им не помешаем? — балансируя на одной ноге, стягивая носок, уточнил Юнги.              — Вроде бы не должны. Сейчас не самый пик сезона. В песке есть гнезда, но их немного, и они отмечены флажками, так что никакой экологической катастрофы мы не устроим, если пройдемся тут и немножко посидим, — ответил Чимин, подхватывая качающегося спутника под локоть, и со смехом замечая, — хм… я мог бы загадать желание.              — В каком смысле? — переспросил Юнги, увлеченный пропусканием песка сквозь пальцы ног.              — Говорят, если падает звезда, то можно загадать желание, но никто не уточнял, какая это должна быть звезда и что будет если уронить эту звезду самостоятельно, — задумчиво произнес Чимин, обнимая Юнги и заводя свою ногу за его.              — Я тебя сейчас сам уроню, — рыкнул Юнги, упираясь пятками, и выкручиваясь из захвата на бросок.              Они упали на песок вместе, весело хохоча.              — Ой! Нога! — вдруг охнул суровый рэппер.              — Что случилось?              — Неловко подвернул.              — Дай посмотреть?              Чимин отряхнул от песка узкую белую ступню и аккуратно ощупал подъем и тонкую лодыжку. Юнги глядел, как завороженный. Он не ожидал, что ему на ногу подуют, прошепчут детскую прибауточку про “Не боли, не боли”, а потом поцелуют в самое тонкое место. Легкое дыхание коснулось кожи, а чувство было, что капнули раскаленным воском.              Юнги смущенно заворочался и забрал ногу, а Чимин не понял, что случилось, ведь они уже ушли немного дальше невинных чмоков. Он только усмехнулся, глядя, как суровый рэппер отворачивается и поднимается с земли, игнорируя протянутую руку. Сам же Юнги радовался, что в этих широтах так стремительно темнеет и не видно его огнем пылающих щек.              Пока они дурачились, солнце рухнуло за горизонт, сдернув за собой день, как скатерть со стола. На буйках в море зажглись фонари.              — Тут даже звезды другие, не такие как дома, — заметил Юнги, рассматривая небо. Чимин же вместо неба рассматривал выгнутую белую шею с пульсирующей жилкой.              — Да, в Южном полушарии все наоборот, мы даже ходим вверх ногами, — с трудом оторвался от созерцания Чимин и потянул Юнги за собой. — Пойдем найдем место, — кивнул альфа на большую сумку, в которой что-то приятно шуршало и позвякивало.              — И купаться пойдем?              — Пойдем!              — Голые?              — Ну только если ты не боишься гигантского спрута Кайо ду Абисмо, который похищает молодых и красивых омег, забавляется с ними, да так, что бедняжки потом ни на одного человека смотреть не могут, — зловещим голосом нараспев принялся рассказывать его величество.              — Это что же он с ними делает? — вскинул брови певец.              — Всякое… Говорят, у него восемь щупалец и каждое большое и умелое, — бесстыдно подмигнул Чимин и подхватил одной рукой сумку, а второй подцепил Юнги под локоть.              — Какие у вас легенды интересные, — задумчиво протянул омега, — а интересно, достаточно ли я молодой и красивый по меркам древних спрутов.              — Будь я древним спрутом, точно бы применил к тебе все восемь щупалец, — Чимин приобнял Юнги за талию, чмокнул в макушку и обдал сладким мандарином.               — Идем, найдем место подальше от деревьев, а то цикады тут хуже работающей бензопилы, — потащил Чимин спутника вдоль пляжа.              И правда, как только стемнело в деревьях началась какофония звуков. Чтобы услышать друг друга, им пришлось идти по самому краешку, там где волны облизывали ноги.              Босые ступни тонули в мокром песке, ветер уносил жару, принося облегчение и ясность. Можно было бы, наверное, услышать дыхание океана, но все заглушали цикады, разрывающие ночь звуками, похожими на треск электрических разрядов.              Парни так вымотались за день, что далеко уходить не стали. Разложили плед между двумя валунами, оказавшись будто между каменных лап сфинкса.              — Тётушка Пак тебе тут кое-что передала, — хитро улыбаясь, Чимин достал из сумки несколько контейнеров.              — И ты всю дорогу молчал? — возмутился Юнги, открывая один и обнаруживая там острые крылышки.              — У меня еще и соджу есть, — альфа вынул две зеленые бутылки, которые мгновенно запотели на воздухе.              — Я шебя пшощу, но шолько шейчаш, — вцепившись зубами в капающее жиром крыло, прошепелявил Юнги.              — За твой талант! — протянул Чимин Юнги бутылку соджу.              Они пили, закусывали и пытались угадать, какой из самолетов сейчас пролетит через лунный диск. Чем меньше становилось еды и соджу, тем больше ощущалась усталость и сытое спокойствие. Соджу даже со своим маленьким градусом неплохо развязывает язык.              — Знаешь, у меня тогда в момент удара перед глазами вся жизнь пронеслась, но не прошлая, а будущая. В долю секунды, — вдруг тихо произнес Юнги, глядя куда-то в темноту, — Всё, что нужно ещё сделать. За квартиру заплатить, с мамой помириться. Так горько стало, что хотел петь и уже не смогу. Придут люди в пустую квартиру и выкинут стихи в мусорку, и никто никогда не вспомнит, что жил такой Мин Юнги, горел, страдал, любил. Никому и дела не будет.              Он подобрал с песка несколько галечек и продолжил:              — В больнице всё время об этом думал, а как только смог ходить прямо, пошел на первое попавшееся прослушивание. Не прошел. Там нужны были миленькие и сладенькие омежки, которые приманят своими вертлявыми попками богатых толстых спонсоров. Мое агентство было пятым или шестым по счету. Я вообще туда случайно попал, они очень мало предлагали, зато обещали творческую свободу, и не укладывали сразу ни под нож, ни под денежного мешка. Рисковые были, как и я. А ты? Как ты дошел до жизни такой? — тихо спросил Юнги. — Почему ты занимаешься… тем, чем занимаешься?              Чимин немного подумал, тяжело вздохнул и забрал из пальцев собеседника камушки.              — Ты поверишь, если я скажу, что был старостой класса в корейской школе? — Усмехнулся и посмотрел, как у его звезды взлетели вверх брови, — Вот никто и не верит. Такой был пай-мальчик. Очки-рубашечка-галстучек, курсы английского, балет, тхэквондо.              А потом отец сильно проигрался и задолжал серьезным людям. Представляешь, выхожу я однажды из лифта, а мне навстречу две лысые гориллы, еле в дверь проходят. Одинаковые, как близнецы. Все в коже. Золотыми зубами мне улыбаются и спрашивают, на каком этаже живет семья Пак. Я тогда промямлил что-то и убежал. Никогда в жизни так не бегал. Вечером мы уже собирали чемоданы. Сначала к дедушкам в Пусан, потом сюда. Тут тяжко пришлось, без языка, без знакомств. Но однажды я поймал удачу за хвост, когда устроился в казино. Надо было хватать этот шанс, другого могло и не быть. Тут ведь не так много возможностей. Все что я видел – это или работа до кровавого пота за початок кукурузы, или банда. Говорят еще, если хорошо играешь в футбол, то тоже можешь взлететь птицей, но я таких не видел. Учился тогда в университете и устроился подрабатывать, и как-то так получилось, что мне стали доверять разные дела. Заметили. Оценили. Приблизили. Вот как-то так и пошло.              — Разные дела? — переспросил омега.              — Ты не хочешь об этом знать, — грустно закончил альфа, рассматривая руку со сбитыми костяшками, сжимая и разжимая пальцы, — смотри, у меня на руке живого места нет, а я и не знаю, откуда это. Из церкви или из джунглей, или вчера, или сегодня. Даже не обращаю внимания. Заживет, как на собаке. Спина уже почти не болит. Вот так и перестаешь чувствовать. Никаких слабостей. Работа. Каждую секунду живешь ради неё, каждая клетка работает для дела. И только ты, Юнги, — ты моя свеча в беспросветной тьме. Маяк в бушующем черном море. Моя слабость. Прости, что так бесцеремонно купил твое время, я не смог удержаться.              Чимин взял ладонь Юнги обеими руками и прижал к своей пылающей щеке.              — Знаешь, я даже рад, что ты не смог удержаться, — Юнги положил вторую ладонь на другую щёку и повернул его лицом к себе, — я правда очень рад, что узнал тебя. Я ведь очень тебя боялся сначала, а сейчас всем нутром чую, что ты никогда не причинишь мне боли. Наверное, если бы мы могли быть вместе, то прожили бы всю жизнь, ни разу не поссорившись.              Пока говорил, он вглядывался в лицо между своих ладоней, смотрел в черные глаза и видел там звезды и мучительное отчаяние.              — Ты моя слабость…. А мне нельзя иметь слабости. Ты не представляешь, как я сейчас хочу тебя украсть. Посадить в машину и спрятать так, что никто и никогда бы не нашел. Построил бы тебе мраморный дворец посреди леса, охранял тебя, как дракон свое сокровище, но если я так сделаю, ты возненавидишь меня. А это страшнее, чем больше никогда тебя не увидеть! — Чимин говорил, закрыв глаза, тая от прикосновения и от дыхания омеги. Он уже почувствовал, как его звезда набирает воздуха в грудь, чтобы возмутиться, но решил не давать ему высказаться и прильнул к раскрытым губам.              Поцелуй, пахнущий соджу и курочкой, был невесомым, как солнечный луч, и таким же теплым. Блаженно прикрыв глаза, омега глубоко вдохнул и выдохнул прямо в целующий рот, отпустив все волнение съемок и тревогу последних дней. Он поспорит с этим наглым бандитом, но потом. Может быть еще пара минут и он сам согласится на дворец в лесу.              — Я не могу, не могу, не могу тебя отпустить, — отчаянно шептал Чимин в поцелуй, лаская сладкие пряные губы и прижимая к себе Юнги до хруста. Обнимая отчаянно и жарко.              — Так не отпускай, вот он я, — Юнги перекинул ногу и устроился у Чимина на коленях.              — Ты мой, — хрипло выдохнул альфа, прижимая к себе омегу и утыкаясь ему носом в шею, туда, где ярче всего цвел флердоранж.              Расставленные ноги не оставляли между ними никаких секретов. Запахи слились и наполнились медом и мускусом. Их несло, как поезд под откос, с каждой секундой все быстрее и жарче. Запас легких и нежных поцелуев быстро кончился. На смену им пришли глубокие, нетерпеливые, развязные. Поцелуи, на которые невозможно смотреть со стороны, но от которых невозможно оторваться, когда это происходит с тобой.              Так мокро, жадно и голодно Юнги никого до этого не целовал. Ни с кем не было у него такого отчаянного желания переплестись, слиться, врасти друг в друга, пришить к себе красными нитками и тело и душу. Ни от кого до этого так не трясло. Ни на кого тело не реагировало мгновенно таким количеством смазки. Голова всегда оставалась ясной, даже в течку, но тут, в этом мандариновом коконе он забыл, кто он такой. Хотелось ещё. Ближе, глубже, теснее, жестче.              Порыкивая от нетерпения и потираясь о бедра альфы, Юнги содрал с Чимина рубашку и отбросил в сторону, как ядовитую змею. Пряжка ремня впивалась ему во внутреннюю сторону бедра, поэтому с ней он расправился еще быстрее. Пуговица на брюках тоже долго не продержалась, выпустив, наконец, на свободу налитый кровью член.              — Хм… а говорят, у альф с маленькими руками, и член не очень, — решил шуткануть Юнги, за что получил звонкий шлепок и недовольное рычание.              Чимин стянул с Юнги рубашку и майку, не забывая вылизывать и прикусывать каждый сантиметр шеи, с каждой секундой все больше дурея от запаха, от нежности и от соленого вкуса кожи. Тело под его руками гнулось и дрожало, как в лихорадке. Собственное же, казалось, сконцентрировало все нервы в одном единственном месте, в том самом, которое так по-хозяйски стиснул Омега.              Юнги широким мазком языка щедро облизал ладонь и принялся мокро водить ею по горящему огнем члену. Серебряные кольца задевали нежную плоть, но от этой легкой боли только сильнее хотелось толкаться в эту божественно умелую руку. Таким же развязным и широким движением языка Юнги прошелся по всей шее и ключицам альфы, оставляя свой запах на каждом сантиметре.              — Господи, я уже вижу небоскребы Гонконга, — откидывая голову назад жалобно проскулил альфа, — я окажусь там быстрее, чем планировал.              На это Юнги только хищно усмехнулся и ускорил движение. Чимина выгнуло и закоротило. Он изливался в руку своей звезды долгими мучительными толчками, хватал ртом воздух и судорожно сжимал его ягодицы. На последнем, самом сильном толчке он выдохнул с высоким звонким стоном и обмяк — словно из него разом вынули все кости.              Юнги оторвался от смакования королевской шеи и с высоты оглядел распластанное тело, как художник осматривает законченную картину. Перед ним сейчас распластался на песке «Экстаз святого Терезия», но не в холодном мраморе, а в податливой нежной обжигающе горячей плоти.              Светлые волосы прилипли ко лбу, мутные глаза не фокусировались, измученные полуоткрытые губы мокро блестели, на длинной шее наливались красным сочные отметины. Вишневые соски потемнели и торчали дыбом, грудь тяжело вздымалась.              Юнги не выдержал и провел ладонью по влажному от пота животу и убрал со лба своего творения волосы.              Альфа понемногу приходил в себя. Как только его взгляд немного прояснился, он об этом пожалел. Его звезда, глядя ему прямо в глаза и хищно ухмыляясь, медленно, один за другим облизывала пальцы от его семени.              — Я люблю когда меня долго трахают, поэтому первый раз обычно довожу рукой, чтобы потом уже было долго, — заявил Юнги и простонал, — Господи, какой же ты вкусный!              От мысли, что кто-то другой, и может ещё и не один, видел его звезду такой, альфу тряхнуло, как от электрошока и глаза полыхнули красным. Вся истома слетела мгновенно.              — Ой, кто-то ревнует, — усмехнулся Юнги, продолжая нарочно медленно обводить блестящим языком свои длинные пальцы и массивные серебряные кольца, — не надо, я с тобой, лучше помоги мне, у меня руки мокрые.              Сказал и кивнул на свои штаны.              Но сказать легче, чем сделать.              — Я убью твоего костюмера за эти узкие штаны, — простонал Чимин, пытаясь вот уже несколько минут расстегнуть пуговицу на омежьих брюках.              — Я его сам убью, — прошипел Юнги, почти обламывая ногти о тугую пуговицу. Он в ярости вскочил и буквально содрал с себя ненавистные штаны, в которые уже давно упирался его собственный стоящий дыбом член. Белье тоже.              Альфа замер от картины, которая предстала перед его глазами — его драгоценная звезда в полный рост без единого клочка одежды. Белое, изящное, как жемчужное ожерелье тело. Красивый разворот плеч, сухие мускулистые руки и ноги и невероятно милый, едва выпирающий нежный животик. Единственное темное пятно — черный курчавый треугольник вокруг невозможно красивого ровного темного члена.              Чимин сел и повел руками по изящным белым ногам от коленей вверх, пока не почувствовал пальцами горячую влагу. Его звезда стояла над ним в своей бесстыдной первозданной наготе и истекала смазкой. Он было потянулся к члену, но его прервали, заставив и самого попрощаться с брюками.              Как только последняя тряпка улетела в песок, Юнги ткнул пальцем альфе в грудь и скомандовал: «не смей себя трогать»              Он выпрямился во весь рост и сладко до хруста потянулся.              От всего, что было дальше, у Чимина случилась кессонная болезнь. Кровь закипела. Юнги медленно, не отводя взгляда, танцевал на песке. Он ласкал себя, извиваясь, как удав, гипнотизирующий кролика. Лунные блики скользили по молочной коже, соперничая с длинными пальцами. Под музыку океана и джунглей, под вопли попугаев, он танцевал. Наклонялся, кружился, гладил себя по груди и плечам, спускался ладонью от шеи до того самого темного треугольника, опять облизывал пальцы и со стоном сжимал соски. Тускло блестели в лунном свете серебряные кольца, покачивались в такт движению длинные серьги, влажные волосы тонкими завитками падали на лицо.              У Чимина пересохло во рту, а сердце казалось вот-вот взорвется.              Юнги с удовольствием оглядывал альфу, которого уже начинало потряхивать. Очень приятно было видеть этого человека таким жаждущим. Вид того, как он держался обеими руками за несчастный плед, как ходила ходуном мускулистая грудь, как нервно он облизывал и закусывал губы, какой жаркой похотью светились его глаза, видеть, как боролись в нем желание взять свое и желание досмотреть представление, заводило до боли. Особенно приятно было видеть торчащий член.              — С огнем играешь, звезда моя, — не выдержав, почти прорычал Чимин, вставая на колени.              — А у меня есть диплом пожарного. Я могу залить твой огонь, — усмехнувшись возразил Юнги, набрал смазки и растерял её между пальцами, — смотри, на любой пожар хватит.              — Ну все. — Чимин на секунду прикрыл глаза, принимая окончательное решение, и в два коротких быстрых движения подмял под себя разгоряченного омегу              — Я, знаешь ли, не железный, — рыкнул Чимин, прижимая всем телом к пледу дерзкого искусителя, и устраиваясь поудобнее между его разведенных ног, — допрыгалась, звезда моя! Туши теперь пожар, раз есть чем!              Альфа дал волю рукам. Мял до белых отметин упругие бедра, бесстыдно вылизывал шею и давил феромоном так, что у Юнги глаза закатывались от жаркой истомы. Он сгреб в кулак черные кудри и оттянув их назад получил доступ к шее, нежной и белой, как цветки апельсина. Он стонал, впитывая густой аромат каждой клеточкой тела. В нем хотелось жить всегда. Его хотелось вдохнуть и никогда больше не выдыхать. Он смаковал на языке каждую каплю, прошел языком по каждому изгибу шеи, ключиц, плечей, груди. Соски он целовал особенно долго. Дразнил их, сжимал и прикусывал, пока они не превратились в ягоды спелой малины.              Юнги от такого потерял себя окончательно, он бездумно хватался за крепкие плечи, впивался пальцами в перекатывающиеся мышцы на спине, бесстыдно вскидывал бедра, потираясь своим членом о чужой до сладкой боли и стонал в голос.              — Пожалуйста, пожалуйста, — в полубреду прошептал омега, вскидывая бедра!              — Что пожалуйста, маленький мой? Чего ты хочешь? Скажи мне?              — Мне нужно тебя внутрь! Пожалуйста!              — Что именно ты хочешь внутрь, моя радость? Пальчик? — с ухмылкой спросил Чимин, погружая в нежное горячее пульсирующее нутро палец.              — Мало! Нужно больше!              — Два пальчика?              — Боже! Мне нужен твой член! Я очень хочу! Пожалуйста! Внутри его хочу!              — Ну раз ты так вежливо просишь, то как я могу отказать, усмехнулся Чимин и приставил пульсирующую налитую головку к нежной сочащейся дырочке.              Медленно, мучая и изводя, он погрузился в обжигающую нежную глубину, с трудом удерживая себя от быстрых движений. Юнги выгибался и дрожал под ним мелкой дрожью. Чимин закинул омежьи ноги себе на плечи, согнув того почти пополам, а тот только дрожал и стонал, чувствуя, как скользит внутри него такой большой и такой горячий член. Надо было немного привыкнуть, кто же знал, что у альф с маленькими руками, ногами и носом, может оказаться такой приличный размер. Этот размер сейчас скользнув без сопротивления, распирал изнутри, заставляя сердце заполошно стучать. Через несколько толчков дрожь внезапно прошла и внизу живота стала закручиваться тугая пружина. Толчок, ещё. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Дыхание Чимина плавило ему ухо, тяжелое тело навалилось так, что воздуха не хватало. От размашистых толчков спина проезжалась по пледу и уже съехала на песок. Снова и снова, сильнее, глубже, ярче, пока на одном особенно длинном омегу не выгнуло. Пружина распрямилась и его прошибло судорогой от макушки до пяток. Короткими вспышками приходил оргазм, расходятся взрывной волной от центра. Альфа успел сделать ещё несколько глубоких толчков и с высоким звонким стоном вжался в бедра омеги так сильно, как только мог. Его накрывало долго, он прикусил зубами ухо омеги и раз за разом содрогался в экстазе.              Они успели разъединиться до набухания узла и теперь лежали раскаленные и обессиленные.              — Если не в течку и не в гон, то ничего же не будет?              — … Не будет… Наверное…