Навсегда прощай
20 мая 2025 г., 16:15
Чимин молчал, пытаясь осознать, в какой момент явился архангел с огненным мечом и изгнал их из Рая. Минуту назад они лежали голые и нежные, и не было меж ними противоречий и недомолвок. Омега в его руках льнул к груди и пах тропическим полуднем, а сейчас мечется по комнате и источает вокруг себя запах стеклоочистителя.
Каждое слово Юнги впивалось в Чимина, как пуля. Только обычно между ним и пулями был бронежилет, а сейчас не было даже рубашки.
Эти дни они, забывшись от восторга, строили карточный домик, но где-то уже открылось окно.
— Мы начали с обязательств. Ими и закончим. На нас цепи, которые мы сами и сковали. Нам не разорвать этих цепей, не убежать от них. Прости меня… хотя нет. Это ты все устроил. Это ты должен просить прощения. Но как я могу на тебя сердиться. Ты стал моим вдохновением, — продолжал Юнги свой подтекающий кровью монолог, — я не знаю, как теперь быть. Ненавидеть тебя или благодарить. Ты сильный. И я сильный. Мы справимся! Без тебя не наступит вечная тьма. Жизнь продолжится. Займемся работой, займемся делами. Ты достроишь свою империю и поместье, я закончу клип и уеду в тур. Через неделю уже станет полегче! Я не буду плакать! И ты не плачь. Я ни о чем не жалею! И ты не смей ни о чем жалеть!
Он говорил быстро, запальчиво, перекладывая с места на место рубашки, трусы, носки, провода, драгоценности из сейфа. Что-то складывал в чемодан и вынимал обратно, пока не наткнулся на ту самую футболку.
— Вот! — протянул он её Чимину, — держи. Я не знаю, что ещё отдать. Мое сердце ты уже забрал.
Чимин смотрел в пол и сжимал кулаки. Ему нечего было возразить. Только принимать эту бурную речь, как цунами. С его душой эта речь делала то же самое, что делает цунами с побережьем. Сметала и коверкала все живое. Его космический корабль падал, охваченный огненным смерчем. И самое страшное — Юнги прав.
Подняв взгляд от пола, альфа увидел, что омега стоит перед ним – решительный, злой, с крепко стиснутыми зубами и совершенно сухими глазами.
Чимин машинально взял подарок и оглянулся, разыскивая собственную одежду. Юнги кивнул головой в сторону кресла, куда сложил её. Молча, не поднимая глаз от пола, Чимин натянул брюки, накинул рубашку, сунул ноги в ботинки, забыв про носки. Он прижал к груди футболку, как маленькое раненое животное, и уже было взялся за ручку двери, как почувствовал спиной жар и тяжесть чужого тела.
Юнги, не выдержав, бросился и прижался к альфе со спины так, как однажды видел в балетной постановке. Всем телом. Влился расплавленным стеклом в каждый изгиб. Голый, гибкий, он закрыл собой поджившие раны, обвил живот и грудь руками и уткнулся носом в шею. Мандарин накрыл обоих едкой лекарственной горечью.
— Только одну секунду, — надрывно прошептал омега.
Чимин выдохнул от боли, развернулся в кольце рук и крепко сжал свою звезду. Стиснул до боли в мышцах, до тоскливого всхлипа, до хруста позвонков.
Они сцепились в поцелуе неистово, жадно, отчаянно, впиваясь друг в друга губами и ногтями, до синяков и кровавых царапин на плечах — пока, наконец, Юнги не вывернулся, утаскивая голубую рубашку его величества.
Тихий щелчок замка прозвучал, как выстрел.
Когда за Чимином закрылась дверь, Юнги согнулся, как от удара в живот, и тихо, по-бабьи завыл. Еле дойдя до кровати, он залез на середину и скрючился, прижимая к животу трофейную рубашку. Лежал долго. Вытирал слезы голубым батистом, вдыхая с него морской ветер и пьяный мандарин. Слезы впитывались в тонкую ткань, унося капля за каплей злость, обиду и тоску о несбыточном, оставляя после себя холодную пустоту.
— Ну что ж… надо собираться, — сказал Юнги сам себе, еще всхлипывая, но чувствуя, как стихает самая сильная буря. Он бы никогда не стал звездой, если бы не умел подчинять чувства и запихивать их глубоко-глубоко. Но все равно болело, да так, что омега уже пожалел о сделанном. Может надо было просто дать номер, обнять и поцеловать — будто впереди целая вечность вдвоем, … но нет, так правильно, но болит. Так болит.
Не вставая, омега нашарил в куче вещей аптечку и проглотил таблетку успокоительного. Прямо так, без воды. Он редко их пил, от этих таблеток мертвело внутри, хотелось спать, а сны были всегда про плохое, но сейчас лучше так, чем опять свалиться в слезы. Чемодан сам себя не соберет.
Скидывая вещи как попало, Юнги слушал, как гарцевали по коридору хмельные коллеги, как гоготали, пели песни и кричали друг другу: “Тихо, тут люди спят!”. Под очередной куплет “Пьяной правды” омега, горько усмехнувшись, застегнул чемодан, завел будильник и упал лицом в подушку.
***
Выйдя за порог, Чимин быстро натянул футболку. В этот момент так некстати вспомнился рассказ про маленьких акул, со смешным названием, вроде бы акулы-печеньки. Эти твари на скорости вырывают из огромной жертвы куски мяса. Такие раны заживают долго и полностью никогда не зарастают. Сейчас Чимин чувствовал, что все его нутро изорвано этими акулами. Но своим нельзя так показываться. Несколько раз глубоко вдохнув и зачесав назад волосы, он с самым бравым видом вошел в соседний номер. На бархатных диванах расселись его летучие обезьяны во главе с первым помощником. — Ну что, бездельники! Едем кутить? — вспугнул вожак сонную тишину звонким фальшиво-бодрым окриком. — Обещал? Выполняю. Со всех сторон донеслись одобрительные возгласы и поздравления с такой победой. Футболка красовалась на нем, как флаг взятой крепости на седле завоевателя. Намджун единственный промолчал, окинув шефа долгим изучающим взглядом. У самой двери Намджун подцепил Чимина за локоть и прямо в ухо прошептал: «Может лучше домой?» — Я! Сказал! Едем! Кутить! — зло оскалился в ответ главарь, с нажимом произнося каждое слово. Намджун только приподнял бровь и хмыкнул в ответ. Любимое казино встретило привычным разноцветьем, звуками и запахами: разноголосым говором, смехом, заученными фразами крупье и гулом десятков автоматов. Чимин любил эту мешанину. Она напоминала какофонию, которую рождает разыгрывающийся оркестр. Игровой мирок жил по своим правилам — как и вчера, как и год, и десять лет назад. Все вертелось, как шестеренки отлаженного механизма. Бармены трясли шейкерами, крупье раскидывали карты, и запускали шарики в рулеточные колеса, посетители нажимали на кнопочки игровых автоматов, администраторы овчарками патрулировали зал. Один из администраторов мигом выскочил навстречу начальству. Одет он был в куцый пиджачок и нелепо короткие брюки. Чимин специально брал на работу в игровые залы людей самой невзрачной наружности и одевал их в скучнейшую униформу, но и это не спасало от того, что раз в пару месяцев к нему приходил кто-то из сотрудников и заикаясь объяснял, что выходит замуж и улетает или уезжает. Хорошо хоть в зале персонал сильно не лапали. Администратор поклонился так, что рубашка на спине вылезла из брюк. На просьбу накрыть стол с закусками и напитками в «диванной» склонился еще ниже, а потом резко выпрямившись, унесся в сторону кухни. Чимин проводил глазами торчащую рубашку, мелькающую как белый олений хвостик, и отправился в «диванную». Самый тихий зал был разделен на небольшие кабинки портьерами и шелковыми ширмами с фривольными рисунками. Раньше, до запрета курения в общественных местах, тут висело облако сизого дыма, но без него стало даже уютнее. На низких столиках стали возникать разноцветные бутылки и тарелки с горячими и холодными закусками. Обезьяны радостно открывали, наливали, стукались стаканами и хлопали друг друга по плечам. Им можно было праздновать. Выпивали за главаря, за удачное дело, помянули ребят, которые не вернулись. Все как всегда — только вокруг Чимина образовалась зона отчуждения. Намджун отлучился и вернулся с несколькими папками. Чимин, оглядев эту ношу, тяжело вздохнул. Время, взятое взаймы, требовалось вернуть. Чимин налил себе виски и открыл верхнюю папку. Вокруг него стучали стаканами и перекидывались шуточками его подручные, только первый помощник не пил, и внимательно наблюдал за шефом. Чимин пытался вчитываться в документы и вливал в себя виски стакан за стаканом, не чувствуя ни вкуса, ни опьянения, не понимая, что вообще написано. На внимательные изучающие взгляды главного помощника главарь старался не обращать внимания. Кривился одновременно и от вкуса и от взглядов. Ему не нужно сочувствие. Он сделал всё, как планировал, и даже больше. Заполучил свою звезду. Теперь можно праздновать, тогда почему так паршиво? Почему на душе даже не кошки скребут, а долбанные пираньи. Отложив недельный финансовый отчет, он открыл смету на дизайн-проект по переделке этого зала. Может картинки пойдут проще, чем цифры. В интерьер даже получилось включиться и вглядеться, но пьяное сознание требовало скандала. — Почему все опять коричневое? — Возмутился Чимин, листая страницу за страницей. — Чтобы не было видно копоти, — спокойно возразил первый помощник. — Какой к черту копоти, тут уже не курят десять лет. А ковер зачем менять? Этот еще нормальный, — раздраженно листал страницу за страницей Чимин. — От этого нормального уже несет дохлой псиной, — лениво потягивая виски из стакана, отозвался помощник. Чимин стиснул зубы, но промолчал. Внутри поднималась мутная злоба, ползла вверх, как изжога, но не затевать же драку из-за ковра. — Зачем нам столы из красного дерева? Все равно будут заливать пойлом. Его же не оттереть! — не унимался его величество. — Ну давай купим пластиковые в Икее. Вот элитные клиенты удивятся. Они такого никогда не видели, — устало отмахнулся Намджун. — Я не говорил про пластиковые. У нас тут на одни столы выходят на сорок тысяч долларов. Эти тебе чем не угодили? Дубовые, выглядят прилично. Я тебе деньги не печатаю, — начал закипать альфа. — Прилично они выглядят в портовом кабаке, а нам тут нужна роскошь. Ты же сам говорил, пора выходить на новый уровень, — высокомерно отрезал помощник. — Санта-Мария! У нас в люстрах бриллианты будут? Из Букингемского дворца лично королева привезет? — Люстры, как люстры, чего ты взъелся? — А я смотрю, тебе все нравится. Может тебе поставщик чего пообещал? А? Какой процентик? — подпустил главарь яду в голос. — Ты в моей честности сомневаться не смей. Я её тебе кровью доказывал — не раз и не два! Или мне напомнить, как я за тебя пулю словил тогда, в Манаусе? — на лице помощника заходили желваки, а голос понизился почти до рычания. И вроде бы отпустило, вроде бы стало стыдно, но тут в динамике раздалась «его» песня. Одна из нежных, про первую любовь. Тот голос, который пару часов назад стонал его имя, теперь разносился по залу. — А шторы? Зачем? — продолжал придираться Чимин к каждой строке. — Ты же сам предложил синие, говорил, что устал от коричневого с коричневым. Королевский цвет, все дела, — тяжело вздохнул Намджун, уже понимая, что добром это все не кончится. — Не тыкай мне тут. Я помню. Только их что, девственницы делают. Откуда такой ценник? — Уже срывался на крик Чимин. — Оттуда. Роскошь, она не за три песо продается. Кстати, насчет девственниц, ты б вызвал кого. Говорят среди новеньких есть две милые мордашки. Возьми обеих, проверишь на пригодность. Нечего целибат блюсти. Звездулька твоя точно тебе верна не будет. Не ты у него первый, не ты последний, — криво усмехнулся помощник, наблюдая за эффектом, который произвели его слова на шефа. Занялось, как порох. Вскочив на ноги, Чимин схватил со стола бутылку. Стукнул ее о край стола, но не разбил. Только посуда подпрыгнула и жалобно звякнула. — Уважаемые сеньоры, проверьте, как там дела в игровом зале, — не отрывая взгляда от бутылки, прорычал Намджун. А ребят и просить не надо было, они по облаку феромонов уже давно поняли, что тут сейчас не о балете будут разговаривать. — Мебель не ломайте, — выпалил Карлито, хватая шампанское и задергивая за собой портьеру. — Повтори! Что! Ты! Сказал! — яростно крикнул Чимин. — Еще раз для глухих! Не ты первый у него, не ты последний, — самым скучающим тоном парировал Намджун. Последнее слово еще не успело раствориться в воздухе, а в нос первому помощнику уже прилетел кулак. Из-под колец брызнула кровь. Следом с другой стороны в голову Намджуну уже летела бутылка, оставляя шлейф из блестящих капель. Помощник ушел от удара, нырнул под руку и повалил шефа на пол, аккуратно закручивая руку за спину и вынимая из неё всё ещё целую бутылку. Он почти нежно уложил разошедшегося друга лицом в ковер. С трезвым Чимином пришлось бы повозиться подольше. Намджун криво усмехнулся и навалился медведем, игнорируя обещания увезти в джунгли и скормить муравьям. Закрутив начальство в бараний рог, Намджун похлопал Чимина по плечу — Ну как? Полегчало? Голова включилась? — со смешком в голосе спросил Намджун. — Знаешь, и правда дохлая псина, — виновато просипел Чимин. — Ну вот! Давно бы так! Знаешь… есть у меня один человечек в аэропорту. Когда там у твоего самолет?***
Проснулся Юнги совершенно разбитым. Ещё бы, всю ночь он бежал и бежал куда-то и везде опаздывал. Из зеркала в ванной смотрело всклокоченное опухшее существо со смертной тоской во взгляде. Пришлось писать любимой нуне и просить что-то сделать с этим существом. К людям хотелось выйти звездой, а не мокрым опоссумом. У них было немного времени в запасе. Группа должна была собраться на первом этаже через час. Обычная суета, завтрак, перекличка, пересчет сумок, распределение по автобусам и машинам. Арендованные колонки уже увезли вчера, собственные инструменты упаковали и погрузили. Осталось пристроить синтезатор, но его можно было и попозже сдать. Нуна тоже не выглядела майской розой. Это в двадцать можно кутить всю ночь без последствий, а в её почтенные тридцать уже стоит поберечься, подумать о высоком. Она принесла лед и плотный тональник. Они посидели обнявшись. Пару раз забегал менеджер, просовывал голову в дверь, видел тоску и горе и опять убегал. В один из забегов забрал синтезатор. Пока сидели, Юнги показал Нуне кольца с голубыми камнями. Она восхищенно поцокала, грустно вздохнула и опять замолчала. Попросила кофе. Около кофеварки среди высохших кофейных луж и опавших лепестков сидел огромный таракан. Настолько огромный, что можно было заглянуть ему в глаза. Обычный Юнги уже взлетел бы на шкаф и оттуда бы вызывал вертолет со спасателями, но тут он просто посмотрел на блестящий лаковый панцирь, на тонкие шевелящиеся усики и разлил кофе по чашкам. Ну и пусть этот зверь его сожрет, ему же, зверю, хуже. Будет его тошнить всю оставшуюся недолгую насекомую жизнь, потому что такого объема тоску не может вместить и большое человеческое тело, не то что маленькое тараканье. Пил, не чувствуя вкуса, и только один раз поднял на подругу собачий взгляд и прошептал: — Что же я наделал? — горестно прошептал суровый рэпер. — Да ты все сделал правильно, — бодро откликнулась Нуна, потрепав Юнги по волосам, — а что ты сделал? — Я выгнал его в середине ночи… — еле слышно ответил Юнги. — Эта мелочь белобрысая тебя обидела? — возмутилась Тэрин и вдруг вся как-то распушилась, становясь похожей на сердитую сову. — Это я его, похоже, обидел. Я ему не дал свой номер, а потом наговорил разного. Такого наговорил, что вспомнить страшно. И все оборвал. — Ну и правильно! Все ты сделал правильно. Ещё не хватало в скандал из-за этого вляпаться. Ты же всегда под прицелом, мой хороший, — гладила Тэрин друга по голове, — живешь, как утка в тире. Сегодня не пристрелили — уже праздник. Все к лучшему. Давай чашку. Погадаю тебе. Нуна сделала страшные глаза, выхватила чашку, перевернула её на блюдце и принялась рассматривать узор из кофейной пыли на дне. — Ну вот же, говорю, нет вам никакой дороги вдвоем, смотри, крест и нож, — визажистка задвигала головой, как настоящая сова. — Да где ты это видишь? Ой, смотри, отправлю я тебя на премию Гарри Гудини, — Юнги вытягивал шею, стараясь хоть что-то разглядеть. — Я свои таланты кому попало не показываю! А гадания мои всегда сбываются, — возмутилась Тэрин. — Ну конечно! Особенно, когда ты нашему хореографу большой выигрыш нагадала, а он потом все билеты лотерейные скупил и аж целых десять тысяч вон выиграл. — Но ведь выиграл же! А ты вспомни. Он когда эти билеты покупал, со своей женой будущей познакомился, смекаешь? — Опять распушилась нуна. — У судьбы разное понятие выигрыша! Так за шуточными перебранками они закончили с кофе и макияжем, и вышли из номера. Из-под кровати им грустно помахала белым проводочком телефонная зарядка. К толпе перед отелем Юнги выходил напудренный и наряженный, в тех самых штанах-макаронах. Он радостно, почти не фальшиво, улыбался и оживленно махал толпе рукой, на которой даже без солнца сияли синие неоновые молнии. Пусть журналисты получат свои шикарные фото и миллион версий, что это и от кого. Толпа его и пугала, и заряжала одновременно, а бразильцы оказались очень уж душевными ребятами. Нельзя их оставить без красивых фото и интригующей истории. Перед самой машиной особенно отчаянные подсунули ему под нос пару постеров на подпись. Но веселый гомон остался снаружи. В машине снова стало тихо и тоскливо. Вид за окном по дороге в аэропорт, казалось, состоял из мостов и коробок. Местные, видимо, не признавали в архитектуре никаких цветов, кроме пыльно-желтого, и никакой формы, кроме куба. То тут, то там попадались дома, построенные гигантским ребенком из кубиков, поставленных друг на друга как попало. Чем дальше от города, тем больше мусора на обочинах, пыльные машины, пыльные обочины, пыльные деревья, пыльные бетонные разделительные блоки. Хоть бы солнце выглянуло, но нет. Небо с каждой минутой темнело и мрачнело, и только в одном месте был просвет. Облака, будто истыканные птичьим клювом, пропускали тонкие, как соломинки, лучи. Юнги просто сидел у окна и чувствовал полное соответствие между миром внешним и миром внутренним. Пыль, скука, а самое яркое пятно – туристический автобус. Обычная аэропортная рутина с контролями и проверками немного отвлекла. Не очень думается о сердечных ранах, когда надо то одеться, то раздеться и во всей этой карусели постараться ничего не забыть и не оставить. В VIP-зале кормили как обычно — разогретым, немножко заветренным, но терпимым. После еды получилось спрятаться в кресле за витриной с хрустальными фигурками. Его никто не трогал. Из своего угла он наблюдал, как коротает время его любимая команда. Крутилка в витрине тихо гудела, по полу и стенке рядом бежали наперегонки пятнышки света. Он сам не заметил, как задремал. Как объявили посадку, Юнги не услышал. Почувствовал волнение, которое передается внезапно и сразу всем. Юнги всегда удивлялся, как это работает с рыбами и людьми в аэропорту? Как вдруг все понимают, что надо повернуть направо, или схватить вещи и бежать к соседнему гейту? Самолет им выделили далеко. Пришлось долго кружить по территории. Юнги опять обещал себе посмотреть назначение всех этих несуразных машин, когда заметил одну, нарушающую ритм остальных. Справа, наперерез несся маленький пикап с большим контейнером. Водитель едва успел вильнуть, отчего пассажиры повалились друг на друга. Из грузовичка вышли две фигуры в белых спецовках, кепках и масках. Водитель стукнув обеими руками по рулю, разразился страстным монологом и выскочил им навстречу. Он сделал несколько шагов, крича и размахивая руками, но вдруг замолчал и поднял обе руки вверх. Тот, который был за рулем пикапа, отогнул полу куртки. На боку висел черный, особенно ярко видимый на белой одежде, ствол. Фигура поменьше, не обращая внимания на застывшего водителя, двинулась сразу к машине съемочной группы. Телохранитель рявкнул: “Все вниз!”, и попытался затолкать своего подопечного за кресло. Юнги замешкался и вдруг понял, что знает, кто их остановил. Омега вывернулся из-под руки охранника, вылез из-за кресла и шагнул в отъехавшую дверь. За спиной он услышал общий вздох ужаса. В тонкую щель между маской и кепкой на него смотрели раскосые глаза-полумесяцы. — Ребят, это ко мне, — бросил Юнги сжавшейся от ужаса команде, и с грохотом задвинул дверь. Омега шел на незваного гостя, как бык — низко опустив голову. Человек в спецовке в нерешительности отступил на пару шагов. Потом покосился на своего спутника и остановился, гордо расправив плечи и раскинув руки в стороны. — А можно было нормально попрощаться? Без этого вот всего? Ты бы ещё автоматчиков взял! — не сдерживаясь, закричал во весь голос Юнги. — Ну как без этого? — как-то уж совсем по-детски, виновато забубнил Чимин. Он не опускал рук, и это делало его таким растерянным, — Нас по-другому не пускали. Мы и так еле успели. — Мне как сейчас команде объяснять, что это не похищение, — рычал Юнги, размахивая руками, а Чимин только и следил, что за голубыми искрами на пальцах своей звезды. — Ну они же видят, — пожал плечами Чимин и перехватил летающие в воздухе руки. Юнги как-то сразу ссутулился и затих. Взгляд наполнился болью. Чимин вдруг увидел в нем ребенка, которому весь год обещали собаку, а купили холодильник, потому что в семью нужнее, и он согласился. Он стянул маску и прижался щекой к сухой мозолистой ладошке. — Прости, прости, что так ушел, — прошептал Чимин, покрывая поцелуями эту ладошку. — Прости, что так накинулся, — также едва слышно ответил омега, нежно поглаживая щетинистую щеку альфы другой рукой. Он притянул к себе Чимина за щеки и улыбнулся. Его суровый альфа оказался похожим на маленького утеночка. Юнги нежно коснулся губами его носа, глаз, губ, спихнул носом кепку и покрыл быстрыми поцелуями всё лицо. Чимин притянул его к себе, обхватил, прижал, доверчиво устраивая голову на омежьем плече. Они стояли молча, слыша дыхание друг друга сквозь гул самолетных двигателей, рык служебных машин и вой полицейской сирены. — Вспоминай меня, хоть иногда… — Я тебя уже никогда не смогу забыть… Юнги повернулся к машине. Сквозь набегающие слезы он видел свою команду, сгрудившуюся у окон. — Вы как дети на экскурсии, — сказал суровый рэпер, заходя в салон, — можно ехать. Отмерший водитель рванул с места так, что все опять повалились, как мешки, но Юнги успел увидеть, как любимые губы за окном прошептали “Я люблю тебя”. Со стороны аэропорта уже слышались сирены. Намджун потянул было шефа к машине, но увидев слезы в немигающих глазах, отошел на шаг.***
Сидя в своей домашней студии, Юнги листал ленту ТикТока. Последние три месяца у него все валилось из рук. Мысли разбегались, как тараканы. Появилась странная рассеянность и чувствительность. Всё время хотелось спать, а когда не хотелось спать, то хотелось плакать и черешни. Приходилось делать над собой невероятное усилие, чтобы просто открыть рабочие программы, чтобы просто взять в руки гитару и хотя бы попытаться что-то сыграть. Получалось до того тоскливо, что у каждого, кто слышал, слезы наворачивались на глаза. С бумагой было ещё хуже. Пустой чистый лист так и оставался пустым чистым листом, потому что единственное, что он мог писать – его Имя. На английском, на корейском, карандашом, ручкой, на бумаге, на телефоне, на запотевшем зеркале в ванной, на окне служебной машины. В голове только одно – его улыбка, его полные боли глаза, последнее движение губ, в котором читалось “Люблю”. Каждое утро Юнги просыпался и смотрел, сколько сейчас времени в Рио. Ровно на двенадцать часов меньше – ровно на другом конце света. Каждое утро он представлял, что сейчас делает его … нет, не его… что делает … тот человек. Как он там, живой ли, не ранен ли, хорошо ли кушает. Может он в этот самый момент закатывает кого-то в бетон, или втрахивает в матрас. И лучше бы бетон, чем матрас. Юнги писал письма и прятал в стол. Длинные нежные письма о том, как прошел день, как закончилась зима и зацвели деревья вдоль реки Хан, как опять его заподозрили в романе со звездой дорам, но это неправда, та звезда ужасно пахнет орехами, а у него аллергия на орехи, он с ним не то что целоваться — рядом стоять не может. Вот-вот запустят новое шоу, где он будет выпивать и болтать с гостями. На его этаже новые соседи, и у них самая вежливая в мире малышка. Она каждый раз очень приветливо здоровается, когда они едут вместе в лифте. Писал, что он выжат, как грудь, которая долго-долго давала молоко, а теперь высохла и нет в ней больше ни сил, ни молока. Нечего ему больше дать этому миру. Писал про голубую рубашку, спрятанную под подушкой. Не смотря ни на что, альбом продвигался. От Юнги требовались идеи, которые подхватывали другие талантливые ребята. Ему приносили разные варианты и версии, он их правил и отдавал обратно. Над музыкой корпел сам. Клип досняли и теперь монтировали. Редакторы звали в студию, показывали отснятые кадры, кормили печеньем, спрашивали, что оставить, что убрать, какие фильтры, как обработать, а Юнги смотрел и не видел ничего, кроме фигуры в черном комбинезоне и ладошки из сцены в ресторане. Вот и сейчас Юнги просто перелистывал бесконечные видео. Из телефона на всю комнату бодро неслись звонкие юные голоса, со вселенской уверенностью кричащие: “Вы не представляете…”, “Это только я или все…”, “Только в двадцать я узнал”, “Как высокорангово…”. В какой-то момент идеальные лица вдруг сменились фотографиями маленькой наполовину почерневшей лодки. На фоне ослепительного неба и темно-синего моря обгоревшая яхта торчала, как гнилой зуб. На других фотографиях мелькали её закопченные каюты с бурыми пятнами. В подписях и комментариях на разных языках склоняли то самое Имя. Снова и снова. Одни и те же кадры. Из всех этих разрозненных осколков складывалось, что на этой обгоревшей яхте был Он. Отбросив телефон, как ядовитого паука, Юнги встал и заходил по комнате, потом кинулся к компьютеру. Один за другим он открыл все новостные порталы. Все газеты Бразилии показывали эту чертову лодку с этими страшными пятнами, а кое-где мелькало обугленное скрюченное тело. Наконец, на одном из порталов обнаружилась статья длиннее, чем в один абзац. Продравшись сквозь автоматически переведенный текст, Юнги, наконец, узнал, что три дня назад близ берегов Рио на яхту лидера мафии было совершено нападение. Обнаружено пять неопознанных тел. Проводится расследование. Комната странно качнулась. К горлу кислым комом подкатила невыносимая тошнота. Юнги еле успел добежать до туалета, наяву чувствуя запах горелого металла и жареного мяса. Пол ходил ходуном, горизонт заваливался. Казалось, что началось землетрясение, но мебель и посуда стояли спокойно, стекла не вылетали, значит землетрясение только в его голове. Распрощавшись с завтраком и сбив кое-как вкус желчи во рту, суровый рэппер отыскал отброшенный в сердцах телефон. Менеджера он попросил отвезти его на МРТ головы. Было очень странно и страшно лежать на кровати, держась за эту самую кровать, будто в нем сейчас бутылка коньяка, а по факту абсолютная пустота, такая же, как и в душе и в голове. В голове билась одна мысль: “Не может быть. Это не он. Это не может быть он”, — а безжалостная память подсовывала кадр, где на обугленной голове торчал клок светлых волос. Услышав звонок в дверь, потом ещё один, Юнги кое-как соскреб себя с кровати и аккуратненько, по стеночке, пополз открывать. Он даже не глянул в домофон, просто нажал на кнопку, отщелкнул замок и осел на пол. Он совсем не ожидал, что вместо менеджера к нему ворвется уже знакомое облако орхидей. Сквозь закрывающиеся веки Юнги видел, как упали на пол цветы, как его лицо обхватили ладони и последним были расширенные от ужаса глаза его величества. Дальше омега просто наблюдал за происходящим, как сквозь бронированное стекло. Звуки доносились, как через вату. Он будто со стороны смотрел, как вбежавший менеджер застыл на секунду, как гости смешно разевали рты и махали руками, как потом с обеих сторон подхватили его, поставили на ноги и почти понесли. В больнице эти двое бегали, мельтешили, кому-то звонили, кого-то хватали за белые рукава. Юнги равнодушно смотрел, как на его руке затягивают жгут и втыкают иглу, второй раз, третий, будто и не в его руку. Смотрел, как густой черной кровью заполняется пробирка, одна, вторая, рассматривал плитку на потолке и безумно длинные ресницы медбрата. “Опять мельтешат. Угомонитесь уже! О! Замолчали. Значит, я это вслух сказал. Странно, голоса совсем не слышно. Опять шприц. Зачем столько? Спать хочется… какая ужасная плитка на потолке. Трубы на потолке из шоколадной фольги…” — Я вколола успокоительное. Пока мы ждем кровь, он поспит. Вы почему бедного ребенка до такого довели? Идите, посидите с ним. Я зайду, когда результаты анализов будут, — раздала указания доктор. Альфы, толкая друг друга плечами, ввалились в палату, где Юнги уже мирно спал. Бросая друг на друга недобрые взгляды, и ругаясь злобным шепотом, они сели по разные стороны кровати и принялись ждать. Больничные часы громко стучали секундной стрелкой, приборы моргали лампочками, сильно пахло антисептиком. Чимин неловко, через одеяло, поглаживал ноги спящего, не обращая внимания на яростные жесты менеджера. Его величество все никак не мог оторвать глаз от бледного, почти голубого лица на серой больничной наволочке. Под тонкими веками метались зрачки, тяжелое дыхание вылетало из сухих потрескавшихся губ, бледные кисти с синими венами лежали бессильно поверх одеяла. За три месяца разлуки омега высох, как березка в засуху. Его такого хрупкого, прозрачного, хотелось прижать, согреть, накормить, укрыть, защитить. Дверь открылась так резко и громко, что альфы подпрыгнули на месте и вытянулись перед влетевшей фурией в белом халате. Глаза доктора метали молнии и парни вдруг позабыв, кто они такие, вытянулись перед ней, как школьники перед директором. — Почему у вас омега в таком истощенном состоянии? — начал он размахивая свернутыми бумагами, как мечом, — скажите спасибо, что я у него синяков не нашел, а то бы вы уже с полицией разговаривали! Так! Кто отец? — Я не… не звонил его родителям еще, — промямлил менеджер, представляя разговор с полицией, потом с начальством, а потом ещё и с журналистами. — Да каким родителям! — фыркнула доктор. — Кто отец ребенка? — А… э… Юнги совершеннолетний! Он просто выглядит хорошо, это все косметологи компании. Они у нас самые лучшие, — затараторил менеджер, оттягивая пальцами ворот футболки уже воображая завтрашние новостные заголовки. Доктор приложил пальцы к виску и слегка его размял, бурча при этом что-то похожее на «…… малолетние». — Омега! Которого вы привезли! Мин Юнги! Двадцати семи лет, проживающий в Сеуле по адресу улица N, дом N, носит ребенка! — выговаривал он, делая ударение на каждом слове. — Кто отец этого ребенка? Вы хотите сказать, что не знали? — метнул в собеседников гневный взгляд доктор. Альфы переглянулись, прочитав в глазах друг друга ужас и непонимание. — Но доктор, — шепотом начал Чимин, — это ведь невозможно, если не в течку… — О! Ясно! Вот и отец. А теперь, дорогой папаша, объясните мне, пожалуйста, откуда вы все берёте эту информацию? Из людей, которые родились “Не в течку” можно отдельную страну собрать. — метнул в него него уничтожающий взгляд доктор. Посетители стояли, опустив головы. — Вместо телефона можно было бы хоть раз книжку открыть? Это что, государственная программа по поднятию рождаемости? — продолжал бушевать доктор, — Учтите, у вашего Юнги все анализы ниже нормы. Гемоглобина, считай, нет, тромбоцитов нет, ферритина нет. Если беременность прерывать, то он может просто не выжить. Организм не справится. Умрет от кровотечения. — Господи! Только не прерывать! — встрепенулся новоявленный отец. Доктор смерил его долгим презрительно-оценивающим взглядом, и довольно хмыкнул. Из взгляда исчезла кинжальная ярость, осталось только презрение. — В смы-смы- смысле не прерывать? У нас же выход альбома вот уже в следующем месяце — вдруг начал заикаться менеджер, — ему же…. Договорить он не смог. Слова застряли в пересохшем горле, так как ярость теперь читалась не только в докторском взгляде, но и в чиминовом. И в этих глазах менеджер увидел как погружается на морское дно в тазике с цементом. Под перекрестным пулеметным огнем он больше не решился открывать рот. Лучше уж скандалы с журналистами, чем морское дно. — Такое случается у истинных пар, — смягчился доктор, обращаясь к Чимину, — если хотите, могу вам сделать анализ на маркеры совместимости, хотя и так все видно. Вы последнее время не жили вместе? — Нет, — прошептал альфа, — в смысле, нет, не жили, но анализ пожалуйста сделайте. — Это не мое дело почему, но неужели вы нормально это перенесли? — еще чуточку подобрел доктор. — Я живу, жил в другой стране. Мы встретились случайно, когда он был в … командировке… У меня там бизнес… был бизнес. А он тут живет, — принялся сбивчиво объяснять альфа — Все понятно. Вот почему у вас такой странный акцент, — улыбнулся доктор, наблюдая, как собеседник медленно принимает реальность. — Но да, вы правы, было очень плохо , настолько плохо, что я передал свой эм… бизнес и переехал сюда.
