Долгосрочные перспективы

«Какой пиздец», — проносится у Нила в голове, пока он выпутывается из гладких холодных простыней. «Какой беспросветный пиздец», — догоняет его мысль, когда при первой же попытке разогнуться поясницу простреливает так, словно кость у него в этом месте деформирована до неузнаваемости и вспышек боли перед едва продравшимися глазами. «Какой тотальный, беспросветный пиздец», — заключает сознание, пока он разглядывает собственные шмотки, раскиданные по чужой спальне в не поддающемся никакой логике порядке. За дверью характерно шумит вода, за окном — потихоньку оживающий город. А Нил себя ощущает потихоньку умирающим, пока ползает у подножья постели в поисках второго носка. Когда он накидывает на пестрящие краснющими отметинами плечи рубашку, взгляд невольно цепляется за зеркало. Вот Миньярд ему два года затирает, что у него нет комплексов насчёт роста, а сам себе машину с маленький штат приобрел за баснословную сумму и зеркало в гигантской спальне поставил размером с панорамное окно во всю стену. Нормально, что ли? Своему отражению, искусанному и затраханному до прямо-таки возмутительного вида, Нил долго и пристально смотрит в жутковатые синие глаза, пытаясь наставить на путь истинный. «Какой же ты долбоёб», — в итоге молвит отражение, ни на секунду не выказывая признаков имения совести. «Ты или не ты вчера покорненько жопу умещал на сидении с подогревом, пока тебя везли иметь перед этим самым зеркалом на этих самых простынях?». Нил бросает сходить с ума и натягивает брюки. Без пуговицы, между прочим. Ну, сука, шины, что ли, Миньярду проколоть. Выхватывая богом уцелевший телефон из недр постельного белья, он сначала осоловело пялится на бесконечный список пропущенных, а затем соображает вызвать такси. Из чужой квартиры он выскальзывает тихо и с видом серийного грабителя, а затем несется к лифту, как только слышит, что дверь за его спиной захлопнулась на щеколду. Если мужик за рулем и узнает в нем популярного спортсмена, которого по случайному стечению обстоятельств долго и со вкусом драли полночи, то предпочитает умолчать о своих догадках. По дороге Нила подташнивает. На вчерашнем банкете он и капли спиртного не принял, но Кевин всегда говорил, что от победы на поле его вставляет похлеще, чем от бутылки водки. Кевин тоже сука. Три пропущенных и одно наверняка полутрезвое «вы где???». Знает же, что их с Миньярдом нельзя оставлять наедине. Тем более, после таких игр. Тем более, после победы «Ягуаров». Тем более, когда у Нила под кожей убойно зудит возбуждение, которое расплескивается, будто из хорошенько разболтанной бутылки шампанского. Пробка того и гляди зарядит в потолок. Могла бы и драка быть, вообще-то. Уж лучше она. Нил отписывается Дэн — со мной, мол, все хорошо. Не пьян вдрызг, не болен, ничего не сломал. Не переспал с вратарем «Медведей», которых мы вчера размазали по полю. Не ловлю паничку, потому что это, блять, последняя стадия идиотизма — прыгать в койку к человеку, с которым вы взаимно два года поливаете друг друга помоями. Не переосмысливаю всю свою жизнь, потому что вчера вечером, когда расфуфыренные гости на рождественском банкете окончательно заебали, мы вышли покурить за угол и повело меня дай боже. Не дроблю зубы в крошку от ярости, потому что трахается Миньярд даже лучше, чем играет под оглушительный ор Кевина, а от вида непробиваемых ворот Нила, на секундочку, трясёт. Все думают, что от злости. Ему тоже нравится так думать. Больше он ни с кем не связывается — знает, что вопреки слухам о полном отсутствии головы на плечах, новость о его нахождении в здравом уме разнесется через сарафанное радио. И переписываться он терпеть не может. И новости читать тоже не заходит, малодушно трясясь, что их с Эндрю где-нибудь щелкнули. Не хватало еще публичного скандала из-за того, что помутнение рассудка наступило именно в момент, когда Миньярд пускал кольца дыма в промозглый зимний воздух. Нил и так пару секунд раздумывает над мыслью дернуть ручку и вылететь из машины на полной скорости, этого мало? Дома он сразу запирает дверь и наглухо зашторивает окна, как будто его вот-вот прижмет к стенке какой-нибудь придурошный близнец Эндрю и будет заливаться до тех пор, пока не сдохнет от смеха над его тупостью. Кусок в горло не лезет, и он мается от безделья и невроза до самого вечера. Потом наступает блаженная пора неведения и пофигизма — тренировка, на которой он скачет по полю с клюшкой наперевес и безошибочно забивает один мяч за другим. Тренер отчитывает его за безобразное поведение на банкете, грубость в адрес противников, невежество по отношению к прессе. Не произносит ни одного слова благодарности за шикарный матч, на котором Нил вчера выложился на полную. Но руку жмет так крепко и уверенно, что ладонь грозится издать предупреждающий треск. — Ты чего как белка в колесе? — тормозит его Дэн, когда он вылетает из раздевалки, словно ошпаренный. Телефон в кармане джинсов вибрирует — раз сотый за день. Нил стойко его игнорирует, как и подозрительный взгляд подруги, очевидно ожидающей, что он ответит на звонок. Зря ожидающей. Он не станет выслушивать насмешливое «вы, может, и выиграли, но нагнули-то тебя». — Да мне там, надо, — он кивает в случайную точку за плечо Дэн. На горизонте только предательски пустая стоянка, нелепо разукрашенная рождественскими венками. И котелок совсем не варит, когда надо придумать убедительную отмазку. Теряет хватку. — Всё точно нормально? — Дэн хмурится, выглядит встревожено. На секунду ему хочется поддаться, расколоться и вывалить все как на духу, потому что голова свистит будто чайник и угрожает разбросом мозгов на ближайшие три метра — тогда, может, на задворках памяти не будут всплывать воспоминания минувшей ночи. Ради справедливости он прикидывает, горят ли шрамы на широкой спине от его ногтей, пестрит ли белая кожа алым так же ярко, как его собственная, тянет ли мышцы сладким послевкусием, от которого на затылке кусаются мурашки. Ну охренеть, вот надо было Миньярду уродиться таким пиздатым до неприличия? — Не нормально, а зашибись, — Нил напускает на себя как можно более довольный вид, — мы же выиграли. — Ну, так-то да, но ты вчера как-то быстро свинтил с банкета, — хмурость в ее взгляде сменяет на подозрительный прищур. Взяла след. Нил мысленно рвет волосы на голове. Стоило избавиться от дотошной матери, его принялись контролировать друзья. — Да достали эти меценаты, вот, всем в рот заглядывай и улыбайся. Фарс сплошной. — Это вообще-то даже не ложь: благотворительные вечеринки Нил правда не любит. Как и в целом любые мероприятия, пропитанные официозом и необходимостью корчить из себя кого-то очень далекого от оригинальной версии. И если бы не Эндрю, он бы сбежал точно так же, может, просто чуть позже. — Тебя не поймешь, — в итоге бурчит Дэн скорее самой себе, чем ему в укор, — у меня просьба, — переключается на серьезный настрой. Нил выдыхает, от радости едва не выпрыгивая из штанов. Ему-то кажется, что на лбу написано четко и ярко «я трахался с Эндрю Миньярдом». «Из жалости!» — хочется дописать отчаянно дрожащей рукой лживое оправдание. Крыша едет, дом стоит. — Весь твой. — Повозишься с Ричи в субботу вечером? — просит Дэн, состроив умилительную моську. Как будто Нил хоть раз сможет ей отказать. Он не то чтобы любитель нянькаться, но со шкетом Бойдов у них взаимная любовь. И Нил совсем не против резаться в приставку или пялить в мультики полдня. А еще Ричи обожает экси, и Нил щедро накидывает дополнительные баллы за свои часы усатого няня, потому что с идеальным смешением генетического материала его друзей можно часами трещать о клюшках, учить его красиво пробивать ворота и зависать за просмотром старых игр. Конечно, иногда стыд за стремную подачу одолевает до стоящих дыбом волос на затылке, но Ричи еще не врубается, где именно Нил лажает. Замечаний о хреновых приемах ему и от тренера предостаточно. Или Миньярда, не упускающего случая насмешливо освистать его при всех. Блять, опять он. Нил прикидывает, будет ли странно, если он на пару секунд отлучится, чтобы побиться головой о фонарный столб. Для профилактики навязчивых, доставучих, заебавших в край мыслей. Но Дэн вряд ли поймет. — Без проблем! — Если подруга и замечает его излишний энтузиазм, который редко свойственен людям, вынужденным сидеть со спиногрызами своих друзей за бесплатно, то игнорирует его в силу явного облегчения. — Тогда в субботу в четыре. — Они вместе топают до парковки, и забывшись в беззаботной болтовне, Нил вполне успешно делает вид, что с сегодняшнего утра у него не сносит башню. Совсем. Ну, или не до такой страшной степени, что он выпадает из диалога посреди речи, невпопад кивает и нервно расцарапывает заусенцы на правой руке. И не надо так смотреть, как будто у него вторая голова выросла, когда он едва не пробивает коленями гидрант. Миньярд обрывает ему все провода. Настырный до бешенства. Но Нил не хуже — игнорирует ровно столько звонков, сколько ему поступает, и после сообщения «возьми трубку, дебил» больше ничего не читает в окошке диалога. Жалеет о том, что дал однажды свой номер — после очередного «перекура», когда от пафосных костюмов и отекших лиц спонсоров тошнить начинало. Собственно, только в эти моменты им с Эндрю удавалось разговаривать как нормальные люди, потому что попытки съязвить, задеть побольнее и показать превосходство были направлены не друг на друга, а на третью сторону, взаимно ненавистную всей душой. Перед сном Нил блокирует чужой номер, обкусывая ногти на руках в кровь и нервно возясь на кровати до четырех утра. Через пару дней начинает казаться, что Миньярд скоро будет поджидать его под дверью. Звонков, как и сообщений, Нил больше не получает, только разок Кевин шлет фотку своего прилично долбанутого локтя и подпись «блять, он из-за тебя с цепи сорвался или???». Нил хочет ответить «или иди нахуй» и даже печатает лаконичное просвещение, но в последний момент блокирует мобильник — чем меньше о Миньярде думаешь, тем здоровее башка. Наверное. Нил пока не знает, он-то о Миньярде думает каждую свободную секунду, хоть на стену лезь. И здоровая башка ему только снится — как и их совместная ночь, которая кажется наркотическим бредом, хоть Нил ничем не балуется уже сто лет. Просто трудно поверить, что это реально произошло — назвать вещи своими именами Нил стремается, поэтому вешает на потрясающий секс нейтральное «это», — и еще труднее: что никто из их общих знакомых до сих пор не прознал. Нил не может похвастаться корочкой с отличием в области знания Эндрю Миньярда, он не один из его ебанутых фанатиков. Их можно разве что назвать коллегами, хотя вот Кевину нравится вечно пытаться их подружить, как будто они в детском садике, а журналистам наоборот подавай матчи не на жизнь, а на смерть. Нервы они друг другу трепали с первой встречи и по полной программе. Наверное, в таких обстоятельствах сложно не узнать друг друга совсем, и уж кое-какие выводы об Эндрю Нил сделать может. Поэтому он был искренне убежден, что их одноразовую связь Миньярд использует в качестве очередного трофея. Будет тыкать ему в лицо, превратит в общую постыдную шутку, над которой Нилу тоже придется ухмыляться, пока их сокомандники будут пораженно качать головами и приговаривать какую-нибудь удивленную херню вроде «только вы на такое способны». «Нет, не только я!», — будет очень хотеться Нилу возразить. Вы когда-нибудь читали комментарии, которые пишут безликие пользователи твиттера под отрывками из интервью, где Эндрю с каменным ебалом отвечает всем на отвали, или под вырезками с игр, где он блокирует мячи, которые чисто физически невозможно успеть остановить на пути к воротам? А Нил читал. Плевался ядом, исходил завистью и капал слюнями на издевательски вскинутую бровь — ответ на вопрос «Как обстоят ваши дела с личной жизнью?». Сука. Трахнул на днях Джостена. Да, того самого, с которым вы меня стравливаете с его первого дня на профессиональном корте. Нил себя благоразумно успокаивает: не будет Миньярд выносить это на всеобщее обозрение. Он презирает дотошных журналюг, возможно, даже больше Нила. Нилу-то с ними хотя бы весело. Несешь пургу, иногда ругаешься матом, отвечаешь в духе «твоя мамка» — и лицо у них становится хоть стой, хоть падай. Нил их использует в качестве жестокого развлечения. А Эндрю всегда смотрит так, как будто за один неосторожный вопрос у кое-кого будет минус зуб. Нил себя благоразумно успокаивает дальше: если спустя столько времени никто не бомбардирует его вопросами о том, какого хрена он забыл в кровати вратаря «Медведей», значит, новость уже вряд ли обнародуется. Получается, это только между ним и Эндрю. И вот тут Нил не знает, что хуже. Гаденький оскал, который говорит «Я знаю, как ты выглядишь с моим членом в заднице» или публичное унижение. Нил себя благоразумно успокаивать уже не может. Пару раз порывается разблокировать чужой номер, набрать тошнотворно банальное «давай забудем, а», вытянуть обещание, что воспоминания об этой ночи они унесут с собой в могилы, ну и, где-то по пути объяснение. Типа, а нахуя. Нахуя было начинать с ним говорить, как с нормальным человеком? Нахуя было везти к себе домой, галантно открывать перед ним дверь, касаться ладонью поясницы, когда вел до спальни? Нахуя было ему шептать слащавый бред в ухо, пока толкался пальцами внутри так, что из глаз искры сыпались, и из горла рвалось унизительное, стыдное, похожее на жалкий скулеж? Нахуя было кусаться до красных отметин, которые до сих пор не сошли, и хрипло стонать в ухо при каждом толчке, как будто Эндрю в руках держал не своего заклятого врага, а кого-то… кого-то, от кого бы в груди щемило, и кого бы хотелось вот так обнимать обеими руками, и у кого бы даже слизывать влажные соленые дорожки с щек было приятно. Кого-то, кого так долго хотелось заполучить. Ну вот нахуя?! В четверг вечером Нил не выдерживает и звонит Жану. В пятницу они встречаются на завтрак в кофейне, где у Нила от запаха сладостей и ядреного кофе слегка голова кружится. Жан уминает свой круассан, и Нил с трудом давит желание пошутить какую-нибудь избитую хрень про его французские корни. Вдруг Моро разобидится и, когда услышит, что они с Эндрю переспали, справедливо назовет его долбоебом, а не начнет успокаивать и заверять, что раздвинуть ноги перед современной экси-легендой — дело обычное? — Мы встречаемся сегодня, а не в воскресенье, потому что ты что-то натворил, да? — Жан расправляется с круассаном и смотрит на него как на нассавшего в тапки кота. Никаких вам светских бесед и подготовки почвы. Пожрали и хватит настраиваться. — Почему ты не думаешь, что я просто по тебе соскучился? — Нилу хватает совести слегка надуться. Никакого эффекта это, естественно, не производит. — Потому что ты ходячая катастрофа, у которой периодически отключается мозг и инстинкт самосохранения. В чем дело? Ты опять ввязался в нелегальные разборки? Что-то связанное с твоей семьей? — теперь Жан выглядит обеспокоенно, и Нил пристыжено морщится. Не хватало еще, чтобы Моро трепал себе нервы из-за его интрижек. — Не-не, ничего такого. — Он мнется несколько долгих секунд под пристальным взглядом. — В общем… Помнишь рождественский банкет на прошлых выходных? Сразу после нашей игры с «Медведями»? — Меня не было. — Тут же предупреждает Жан. — Да знаю я, — Нил комкает в руках розовую салфетку, пропахшую выпечкой, — может, если бы ты там был, я бы так не влип. — Так, — Моро вырывает из его рук измятую бумагу, — что случилось? — Мы с Эндрю Миньярдом переспали, — скороговоркой выдает Нил, как будто с разбегу бросается в ледяную воду. Несколько секунд он набирается смелости, чтобы поднять взгляд. Жан ожидаемо молчит. А когда Нил видит его, смотрит растерянно и озадаченно. Не понял, что ли? — Типа, у нас был секс. У него дома. Долго. И много. — Да понял я, — резко обрывает Жан, — как это случилось? Ты же терпеть его не можешь. — Ну, — неуверенно тянет Нил, — обычно да. Но в тот вечер мы выиграли, и я собирался уйти с банкета пораньше, а еще хотел расслабиться, потому что ну… ты знаешь. У меня давно никого не было. — Ты прыгнул к Миньярду в койку, потому что у тебя давно никого не было? К Миньярду, которого ты покрываешь семиэтажным матом, когда он блокирует твои удары, и который мнит себя Господом Богом, и которого ты презираешь якобы за одно существование? — саркастично переспрашивает Жан. — Ты реально думаешь, я в это поверю? — Эй, — сердито одергивает Нил, — да, может, я где-то преувеличил, но суть не в том. — А в чем тогда? Вы теперь вместе или что? — Жан кажется откровенно запутавшимся. Нил чувствует себя так же. Он ждал вообще не этих вопросов. И вообще не этой реакции. Надеялся на нее — спокойную, вразумительную, заземляющую, — но не ждал. Жан не выглядит так, словно случился конец света. Не выглядит так, словно Нил на пути к мировой катастрофе. Он выглядит так, словно верит, что у них с Эндрю может что-то быть. — Конечно, нет, — из горла вырывается нервно-истерический смешок, — я сразу заблокировал его. — Зачем? Нил беспомощно хлопает глазами несколько долгих мгновений. А что ему надо было делать? Дать Миньярду над собой смеяться? — Ну, наверное, потому что он меня ненавидит и очевидно попытается сравнять меня с грязью? — Нил слышит, как в голос его просачиваются нотки плохо скрываемой злости. Кажется таким бесполезным объяснять столь простые истины. Сразу видно, человек не кипятится от ярости так же, как он, когда лицо Миньярда светится на очередном таблоиде. — Ты считаешь, он переспал с тобой, потому что тебя ненавидит? Так сильно ненавидит, что привел тебя к себе домой и занялся с тобой сексом, который, по всей видимости, в итоге был вовсе не ради мимолетной разрядки? — Теперь Нил ощущает себя не просто растерявшимся, а полным дебилом. Есть у Жана эта способность заставлять его открывать глаза на очевидное. Ну точнее, очевидное для кого-то кроме Нила. Возможно, очевидное для всех кроме Нила. — Не знаю, — в итоге булькает он в свою кружку с остывшим чаем, — мне показалось, это унизительно. — Ты чувствовал себя униженным во время секса? Он что-то сделал? — Жан настораживается, даже садится чуть прямее. — Нет, конечно, нет. Я бы не позволил ему. — Часть о том, что во время секса Нил чувствовал себя скорее боготворенным, он благоразумно опускает. Он знает, как это бывает. Накатило настроение, может, Эндрю выпил или накурился. Может, ему хотелось поиграть в нежность, ласку и заботу, и было неважно, кто попадется под руку. Они давно знакомы, так удобнее. Даже пусть их встреча началась с нечаянно брошенного оскорбления, с болезненного удара клюшки в живот, с неприязни, причину которой Нил уже толком не помнит. Зависть, недовольство, уязвленное самолюбие — все смешалось в ядовитый коктейль, который вылился в подначки, ругань и слепое соперничество. В попытку доказать — я лучше. И мимолетно брошенное «у этого сопляка серьезных игр — кот не наплакал, а сблевал», которое Нил услышал случайно, а потом ассоциативно прицепил к несчастному случаю на поле — удар клюшки, когда он неосторожно влетел в чужие ворота, — вовсе не единственная причина. Не единственная, нет. Нил не настолько злопамятный. Он не мелочный. Он просто ответил взаимностью на ненависть. И все. Он не виноват. Он ничего не сделал. Эндрю по заслугам получил нелестное «пробить оборону этого лодыря из «Медведей» — раз плюнуть» во время прямого эфира, когда Нилу впервые удалось забить. — Нил, — Жан берет его за руку, и он вдруг осознает, что кончики пальцев у него подозрительно трясутся, а дыхание выходит спертыми обрывками. — Он тебе сделал больно? — Говорю же, нет, — от обиды к глазам подкатывает горячая влага. Только этого не хватает. — Он был… странным. — Насколько странным? — Настолько, что это был лучший секс в моей жизни, — огрызается Нил, вырывая руку из чужого захвата. Жан опускает кудрявую голову, словно пытается скрыть улыбку, и Нил готов его прибить на месте. — Прекрати ржать! — Я не ржу! — неубедительно опровергает Моро. — Просто твоя логика убивает. Ты правда думаешь, что Эндрю подарил тебе, как ты там сказал, «лучший секс в твоей жизни», потому что он хотел тебя унизить? — Не знаю, — бурчит Нил, принципиально глядя не на Жана, а на магистраль за его плечом. — Я просто не понимаю, зачем еще. — Может, ему просто захотелось? — услужливо подсказывает друг. Вот прям бесит. Какая-то слишком логичная, но невозможная теория. — Может, он считает тебя привлекательным? Вы ведь в последнее время нормально общались. Не столько желчи, как раньше. — И что, это повод меня поиметь? — «Мы больше не бросаемся друг на друга как озлобленные волчары из дикого леса! Может, отметим сексом?». Ну просто ебанизм высшей степени. — Ну, ты ведь зачем-то поехал с ним. И позволил себя поиметь. Из ненависти и унижения, полагаю? — «Из жалости», хочет выдать Нил отрепетированное оправдание. Но молчит. Отвечать на очевидную провокацию он не собирается. Признаваться в страшном преступлении, коим является его заинтересованность в Эндрю вопреки холодной войне, он не готов даже самому себе, не то что кому-то еще. — А у тебя что нового? — в итоге без особого энтузиазма спрашивает Нил, гоняя чайную ложку по опустевшей чашке. Он сейчас даже готов трепаться про Нокса, лишь бы не размышлять о том, следует ли ему срочно разблокировать номер Эндрю. Жан вздыхает, понимающе кивает головой на немую просьбу и начинает рассказывать, как они водили Гавса к ветеринару на выходных.

***

В субботу утром у Нила фотосессия для рекламы рубашек бренда, название которого он вспомнит только при условии, что оно будет гигантскими буквами вырвиглазного цвета выведено на лбу фотографа. Раздражающего, излишне эмоционального паренька, который требует у гримерши бахнуть Нилу на ключицы побольше глиттера. Кожа в местах, где легкими взмахами порхает кисточка, немного щекочет и зудит, и ему жутко хочется расчесать себе шею, чтобы избавиться от назойливого ощущения. Но всякий раз, когда неуемные пальцы тянутся к воротнику, его словно током прошибает — непременно вспоминается, как еще пару часов назад эта расфуфыренная мадама, которая всегда наготове припудрить ему носик, мазюкала на шею тонны консилера, чтобы прикрыть пылающие засосы, которые к сегодняшнему дню больше походили на следы удушья. Нилу до звезды требования и замечания фотографа, но кожа на лице нагревается и краснеет достаточно для того, чтобы из него перестали клянчить «больше страсти!». В конце экзекуции ему торжественно вручают пакет с логотипом, который невозможно не заметить — чтоб уж наверняка. Рубашки у них и правда ничего, это Нил замечает, пока прыгает в машину и катится до квартиры семейства Бойдов. Правда сверху он все равно натягивает любимую растянутую толстовку, у которой отсутствует завлекательный распах на груди, и чувствует себя в своей коже, когда вводит знакомый код. — Здорово, приятель, — Мэтт увлекает его в кратковременные медвежьи объятия и предлагает повтыкать в приставку, пока Дэн наводит марафет. Правда, диван уже оккупирован Ричи, у которого проснулась обсессия на нелепого вида ходилки, поэтому они около четверти часа помогают ему разыскивать клад на пиратском острове. — Просто улёт! — восторгается мальчуган, пополняя коллекцию очередным артефактом сомнительного происхождения. У него теперь новое любимое слово — улёт. Пицца с двойным сыром — улёт, гол с расстояния, которое ворота едва позволяет различить — улёт, свалившие в закат родители и позволение обожраться чипсами — улёт. Нил вообще-то сам фанат сухомятки — готовка не его конёк от слова совсем, — так что забить желудок газировкой и снэками после травматичного опыта под вспышками фотокамер ему сейчас доктор прописал. — Рубашки это скучно, — заявляет Ричи, когда Нил поддается на расспросы и объясняет, что такое рекламная коллаборация. — Мне больше нравилось, когда ты кроссовки рекламировал. — Мне тоже, — со вздохом тянет Нил, помогая ему поудобнее устроиться у себя на коленях. Они уже сползли с дивана к низенькому кофейному столику, на котором Ричи собрал все раскраски и целую сотню фломастеров. На нем мягкий плюшевый кигуруми с медвежьим капюшоном. Медвежьим. Ну, с ушами. Настоящие медведи здесь ни при чем. И медведи, с которыми ягуары бьются на корте тоже. Ну, те самые, конкретные, из-за которых Нил сначала убивался, потому что «пиздец, что я сделал», а позже потому, что «пиздец, надо что-то сделать». Чужой номер он так и не разблокировал. Так заебался от одних размышлений, стоит ли ему лезть в иконку контакта Миньярда или нет, что на реальные действия силенок уже не хватило. Он утыкается подбородком Ричи в макушку, пока тот скрупулезно вырисовывает синим фломастером бампер какого-то героя из «Тачек», и залипает на экран телека, где Джерри пытается спрятаться от Тома в спичечном коробке. Что-то это ему напоминает. Дэн и Мэтт разок звонят с концерта и просят поболтать с Ричи по видеосвязи. Тот без задних мыслей сдает компромат — они до сих пор нормально не ужинали, так что приходится разогреть ароматное содержимое холодильника и начать собираться на вечернюю прогулку. Прям как с собакой, стыдливой мыслью пробегает у Нила в голове, пока он завязывает на маленькой смуглой шее шарф. Покормить в это-то время, погулять — в это, лакомства — только за хорошее поведение и не позже восьми. — Ты чего? — Ричи подозрительно щурится, замечая его тупую улыбку в лифте. — С ума схожу. — А что, частичная правда, между прочим. По крайней мере, лучше, чем сообщать, что он только что сравнил хлопоты от воспитания ребенка с уходом за собакой. Но он же это в хорошем смысле! Ричи некапризный, открытый, на контакт идет со всеми без исключений, включая дворовых облезлых кошек. Вот, уже различие с собакой. Буянит редко и по делу — Нил бы тоже обиделся, если бы ему ограничили время за компом. На улице колотун. Они пытаются играть в снежки во дворе дома, даже поправляют бесхозному снеговику морковку в черепушке, но пальцы все равно потихоньку немеют, а дома сидеть лениво. Поэтому они принимают решение держать путь в торговый центр через дорогу — посмотреть, не вывесили ли еще рекламу с Нилом на магазинных таблоидах. Нил-то знает, что до плакатов с его выхоленной физиономией еще как до Китая, но Ричи нравится таращиться на новогодние украшения в торговых центрах, а еще там есть прикольный гиковский магазин, где продают фигурки с Железным Человеком. — Хочу туда! — Ричи дергает его за рукав дубленки, восторженно глазея в сторону километровой очереди, от одного вида которой Нилу хочется тоскливо выть. Где-то там, за толпой возбужденной детворы и изнывающих родителей виднеется здоровенная елка под потолок и кресло Санты, к которому лезут на колени все кому не лень. Нил безнадежно булькает пораженным вздохом. Отказать умоляющим, подозрительно блестящим влагой глазам — выше его сил, так что они встают за мамашей с девчонками-тройняшками и играют в «Я вижу что-то, начинающееся на букву…», пока очередь не вписывается в рамки адекватной. Конечно, тройняшки заёбывают Санту по самое не хочу — фоткаются по одному, втроем, вдвоем, потом мать вручает телефон Нилу и просит щелкнуть их всем семейством. Ему уже тогда кажется, что здесь что-то нечисто. В ленивой осанке, размахе плеч и надменном взгляде ему мерещится что-то знакомое до лихорадочной дрожи в коленках. Сука. Ебануться. Быть не может. Ричи он фотографирует руками, с дрожью которых сможет посоперничать только убуханный в ноль Дэй лет через пятнадцать, если продолжит отжигать на банкетах в том же духе. Он всерьез сомневается, что на фото можно будет различить хоть что-то, кроме факта, что у него неожиданно случился паралич всех конечностей. Глаза, которые неотрывно наблюдают за ним из-под кустистых белых бровей и пышной бороды, он узнает даже на смертном одре. А еще испещренные венами и мелкими родинками руки, которые удерживают Ричи от столкновения с грязной плиткой, его во снах изводили столько раз, что он всерьез подумывал наведываться к какой-нибудь бабке — пусть отшепчет нахуй. И голос, которым гребаный Санта хвалит Ричи за новогоднее четверостишье, неизвестное разве что последнему дебилу, не так давно грудным шепотом довел Нила до оргазма, после которого он почти уверовал. — Теперь дядя Нил! — Разумеется, разумеется, Вселенная ненавидит Нила, презирает все его существование и хочет извести его как вредного паразита, который не заслужил ни одного спокойного дня своей жизни даже в преддверии Нового Года. Ричи спрыгивает с коленей Эндрю и требовательно вытягивает ладонь, давай, мол, шевелись. Командирские замашки Дэн. Миньярд вызывающе вскидывает бровь — какая же сволота. Нил борется с намерениями собственного организма по-быстренькому устроить ему сердечный приступ, пока перед глазами проносятся воспоминания, которые он упорно и безуспешно пытался подавить всю прошедшую неделю. — Не думаю, что это хорошая идея, — в итоге жалко сипит он, находя идиотизм надеяться, что Ричи бросит эту затею. В конце концов, не признаваться же ему, что этап восседания у Санты на коленях он уже прошел. — Точно, — Эндрю хватает наглости смотреть на него со смесью обиды и высокомерия, — на коленях Санты сидят только хорошие мальчики. А наглецы, которые неделями не берут трубку, могут рассчитывать разве что на несладкий леденец где-нибудь в другом месте. Скотина. Ну настоящий мудак. А Нил еще сомневался, надеялся — может, обойдется, может, не будет в лицо тыкать. Да ему в рожу плюнуть мало. Вот так застают тебя в момент слабости, а потом проблем не оберешься — кто из них еще действительно паразит. И самое херовое здесь, понятное дело, что Нил все равно залипает, как подросток в пубертате. На изгибе тонких выразительных губ, тягучей карамели в остром взгляде, уверенной хватке на бархатном подлокотнике. На секунду становится пиздец как обидно. Вот надо было Миньярду оказаться последней тварью? Надо было обосрать его при сокомандниках, схавать наживку от репортеров, подхватить тенденцию мешать друг друга с грязью. Нил последний человек, который стал бы сетовать на несправедливость мира — он прекрасно знает, какой на самом деле пиздец может подкидывать жизнь, — но в этот момент в груди печет прямо до болезненных судорог. И нет, это не стыд, не вина и не обида, нехуй тут воображать то, чего нет в помине! — Плохие мальчики делают, что хотят, — в итоге огрызается он. Хрен Миньярд его заткнет своими поучительными лекциями. Пусть еще начнет про правила постельного этикета рассказывать. Хотя, Нил может и послушал бы. Минут пять. Ну, может десять. Ну, или сколько там надо, чтобы крепкая светлая грудь, проглядывающая в вырезе нелепого алого халата, перестала ему резать глаза. Интересно, под пухлявым воротником остались следы его ногтей и зубов? А то еще обиднее, если он ходит и сверкает синяками, пока Миньярд чистенький как попка младенца. — Как закончишь быть моралистом, звони. — Да просто смешно даже — этот шкаф без тормозов будет его тут отчитывать! Нил знает, что этот рот способен на большее. — Может, в этот раз я даже возьму трубку. — А вот это было лишнее, слишком сокровенное и на стадии обдумывания, скорее что-то изнутри, рвущееся наружу без его ведома. Но в чужих глазах что-то меняется, хмурость и разочарование машут ручкой на прощание, уступая место острому, блестящему интересу, почти любопытству, от которого в груди заходится предательская надежда. Он хватает Ричи за руку и делает ноги, пока язык снова не зажил собственной жизнью и не выдал что-нибудь вроде «мне надо сначала твой леденец нормально распробовать, прежде чем другие искать». Это уже вообще клиника. Телефон из кармана он выдергивает так резко, что тот чуть не почитает своим приветом блестящий отблесками новогодних гирлянд пол. Ебучий Новый Год. Нил соглашается на каждую хотелку Ричи — пончики, мармелад, набор лего. Мыслями он где угодно, только не в магазине игрушек. Блокировку он снимает, но теперь волнует другое. А если Миньярд не напишет? Вдруг хрупкое эго не выдержало игнора. И даже то, как они друг друга трахали взглядами, не способно спасти его, стремительно умирающее и до жопы обиженное. Дома Ричи снова включает мультики. Бедный Джерри, думает Нил, дергаясь от каждого телефонного оповещения. «Убеди меня отказаться от звания моралиста. Адрес знаешь.» Нил лупит осоловелым взглядом в экран, уже ворочаясь у себя в постели. А потом вскакивает с кровати и несется в душ, спотыкаясь и смачно ударяясь мизинцем о порог в коридоре. Плохой он мальчик или где?!

***

«Какой пиздец», — проносится у Нила в голове, пока он хлопает дверью такси и волочится до здания, от одного вида которого внутренности превращаются в сладко вибрирующую возбуждением кашу. «Какой беспросветный пиздец», — догоняет его мысль, когда он треморными пальцами вводит код на маленьком сенсорном пульте, заставляющий дверь зычно щелкнуть — вот, на здоровье, дорога в обитель полного уничтожения рассудка открыта! «Какой тотальный, беспросветный пиздец», — мечется у Нила в черепушке, пока он трясется в лифте. От смеха трясется. Грудную клетку слегка распирает, словно в ней слишком много воздуха и слишком мало исправно работающего сердцебиения. Ему почти весело при виде знакомой двери, из которой он позорно делал ноги недельку назад так, что пятки сверкали. Намного позже он поймет, что это истерика, самая настоящая, когда и весело, и вздернуться одинаково круто. На секунду он задумывается, каково пришлось Миньярду после его побега. Вот так заходишь в спальню, где накануне урыл своего давнего соперника и уже придумываешь пиздатую реплику, как бы его еще подколоть от души и надолго, а тот дает деру без здрасьте-досвидания. А потом еще в ЧС тебя кидает без прав на реабилитацию. А потом ты видишь его с каким-то мелким шкетом в торговом центре, выряженный в костюм Санта Клауса, при виде которого мамани в очереди достают телефоны с открытой фронталкой, чтоб создавалось впечатление, что они не замученные бытом жены, а красотки в полном расцвете сил. Хорошо хоть Нилу хватило мозгов прилично одеться, а то мелькала мысль нацепить толстовку Мэтта пятитысячной давности. Стоп, на кой ему выряжаться в торговый центр, блин?! Он лупит по двери со всей дури, и хотелось бы, чтобы специально, но выходят какие-то нервные судорожные удары, словно его преследует свора диких собак. Свора диких собак ждет тебя за порогом, услужливо подсказывает жалкий клочок здравости, который остался в мозге после вируса рандомных решений. Потому что Миньярд открывает сразу и смотрит так, словно если Нил сейчас зайдет в его квартиру, то больше он из нее не выйдет. — Чего в дверях встал? — отчитывает Нил, отчаянно делая вид, что поджилки у него в полном порядке и от ударов током не страдают. — Будем из тебя моралиста вытравливать или не будем? — Ему до ломоты в костях охота, чтобы эта неловкая начальная стадия уже поскорее прошла, и они оказались на гигантской кровати Миньярда без одежды, потому что они ведь за этим здесь, да? — Скорее будем тебя воспитывать. — Эндрю захлопывает дверь за его спиной, и Нил ловит в воздухе запах свежего геля для душа и чего-то терпко-мускусного — легкий эфемер аромата, который забивался в каждую клеточку тела, пока он вопил как ненормальный, раздирая чужую спину. Теперь под черной футболкой, немного тесноватой в плечах, разглядеть ему ничего не светит. Аж злость берет. — Ага, удачи, — Нил скидывает ботинки и показательно бросает их на входе как есть. Ну что Миньярд там копается?! Спальню можно найти по памяти, и он почти корит себя за то, что не может по-хозяйски плюхнуться на чужую постель без разрешения. Может, если он начнет первым, Эндрю перестанет тормозить? Мысль кажется дельной и вообще просто супер, ведь в прошлый раз так и вышло — без лишних вопросов и светских бесед, принятое как данность. Как данность, что это только для разрядки, только на один раз и только в состоянии аффекта — как какое-нибудь жуткое убийство, совершенное из секундного помешательства. На поцелуй, который Нил провоцирует резко и развязно, Эндрю отвечает осторожно и неспешно. Замедляет, успокаивает, убаюкивает. Нилу приходится поддаться и откинуть мысль начать рвать волосы на голове. Откинуть вообще все мысли. Это то, за чем он приехал — гулкая, щемящая пустота, когда выражение «на седьмом небе», которое раньше казалось бредом сумасшедшего, обретает почти религиозный смысл. Эндрю двигается легче, мягче, чем в прошлый раз, пытается пустить в кровь транквилизатор, обласкивая ему рот. А когда Нил задушено цепляет губами мочку уха, пробитого золотым колечком, отстраняется и бросает грубое «нет». Нил бы натурально отпрыгнул от него, если бы не сжавшиеся тисками руки на поясе. Опять издевается? Это все одна большая хуевая шутка? Он не прошел один из этапов проверки? Вот вам и «взыскательный вратарь команды «Медведей» ни разу не был замечен в романтических отношениях». Да пусть свою взыскательность засунет себе в… — Сначала мы поговорим. — И выглядит при этом так, как будто говорить будет исключительно он, а Нилу только остается слушать и болванчиком кивать головой. Блядство, все не слава богу. Он вырывается из захвата, и в этот раз Эндрю не держит. Как же бесит его непроницаемая рожа. В лепешку расшибешься, но не поймешь, что у него в башке. И почему Нила тянет, будто примагниченного, к этому олицетворению бетонной стены? Ну да, столько лет в одном деле, ну да, процентов на пять его отношение к Миньярду состоит из восхищения, скромного такого, малипусичного. Ну да, может, ему и хочется заглянуть за завесу тайны и узнать, как звучит голос Эндрю, когда он не задирает его. Хотя Нил вроде как слышал. Но то все неправда. Состояние аффекта, помните? — Зачем ты приехал? Ну здрасьте. Поздороваться, блять. Нил смотрит на него, долго и устало. — Ты сам позвал. — «Теперь выгоняешь?», испуганно рвется наружу уязвленное самолюбие. Нил пробивает ему с вертухи и пыхтит как ежик. — И что дальше? Ты делаешь все, что я тебе говорю? Не припомню прецедентов. — А это беспрецедентный случай. И последний, видимо. — Нил решительно дергается в сторону двери, но в этот раз ускользнуть не получается. Рука на его запястье не сжимает и не давит, скорее мажет предупреждающим прикосновением. Мол, если уйдешь, это конец. Ну и заебись, думает Нил. Ну и классно. Ему же лучше. Он останавливается. — Давай по-другому. — Миньярд опускает руку, заходит с другого конца. Нил вдруг замечает, что в спальне открыто окно, и теперь, без тепла чужого тела, кожа у него становится гусиной. Нельзя было вот так позволить одурачить себя, не надо было кидаться. Может, тогда бы он привык к холоду и даже не заметил изменения температуры. — Почему ты сбежал? — Каждый следующий вопрос охуеннее предыдущего. — А то ты не знаешь. — Эндрю выглядит так, как будто реально не знает. Как будто он неделю повторяет за Нилом: ест с перебоями, спит, только если вырубает от изнеможения, и с поразительным спокойствием диагностирует у себя шизофрению. — Нормально разговаривай. — Нилу очень не хочется нормально разговаривать и очень хочется послать Миньярда нахуй, но несмотря на прекрасную гармонию его хотелок, он сдувается. Потому что осознание бьет сразу и наотмашь — Эндрю не агрессирует, не провоцирует и не зажимает, он просто хочет ответы. Те самые, которыми мучался накануне Нил. Точнее не теми же самыми, а прямо противоположными, но как будто очень похожими. И Эндрю нельзя за них винить, нельзя за них послать, нельзя даже огрызнуться. — Потому что стремно было. Вот и сбежал. — Я тебя обидел? Это уже реально смешно. То есть, последние два года грызться друг с другом перед всем миром — это нормально, продолжаем, а как не рассыпаться в восторженных дифирамбах после того, как его башкой по подушке повозили, — так сразу я тебя обидел. — Нет. Все было охуенно, если ты это хотел услышать. — Нилу не стыдно признаться. Он провел наедине с этой мыслью столько времени, что она вообще перестала иметь какой-либо смысл. Гораздо больше его пугают последствия. То, как эта мысль прогрессировала. Что было бы неплохо, наверное, чисто гипотетически, повторить. Может, даже не один раз. Может, не только в чужой квартире. И может вообще, не повторить, а сделать что-то другое. Новое и интересное, и открывающее их обоих со стороны, которая до этого была спрятана глубоко за семью печатями и острыми зубами. Страшно же, ну. — Нет, не это. — Эндрю вдруг кажется жутко утомленным, почти изможденным, и Нилу становится совсем худо. Да не понимает он, вот такой он тупой. Что надо сказать, чтобы это закончилось? — Почему тебе было стремно? Ты… пожалел? О том, что мы сделали. — Нилу кажется, что он впервые ловит себя на желании соврать, чтобы не разочаровать Эндрю. — Да. — Потому что ложь ни к чему не приведет, а еще потому что он не заслужил вывернуть всю эту ситуацию в свою пользу, когда Эндрю выглядит так, словно битый час мучается над решением проблемы глобального потепления. — Потому что это вообще… не мы. Мы так не делаем. Мы только ругаемся и орем друг на друга. И ты меня ненавидишь. — Мы. Вспоминает Нил. Мы друг друга ненавидим. И чувствует, как шея идет алым. — И почему же это… не мы? В моем контракте вроде не было ничего про то, как я должен вести себя с тобой. И свою подпись под требованием «ненавидеть Нила Джостена» я не ставил. Ну, приплыли. Нил захватывает воздуха побольше. Со стороны это, наверное, похоже на судорожный приступ асфиксии. Но он спокоен, честно. Он обдумывает, анализирует, прогоняет чужие слова в голове по кругу и понимает, что нихрена не понимает. В итоге вместо внятного ответа выходит только беспомощное мотание головы. — Я хотел, чтобы ты остался. Мы бы все обсудили. Я бы не стал настаивать. Но мне были интересны… перспективы. «Хотел, чтобы ты остался», оглушительным звоном бьется у Нила в голове. Он вдруг чувствует себя таким подлым, мерзким скотом, что от стыда приходится отвести глаза. Не столько потому, что он мучил Эндрю, столько потому, что теперь тот все знает. Знает, что Нил сбежал, потому что думал, что не заслуживает ничего кроме одноразового секса без прощаний и… «перспектив». Ему самому от себя так тошно, что к горлу предупредительно подкатывает. Только сблевать на чужой ковер ему не хватает. — Почему? — в итоге выдавливает он надрывным скрипом. За этим словом много чего скрывается, но он предпочитает дать Эндрю выбор. — Потому же, почему ты поехал со мной. — Как у него все просто, вот прямо само собой разумеющееся. — Я был не в себе, — тут же находится с выученным наизусть оправданием Нил. — Я никогда не видел тебя более «в себе», чем в ту ночь. Это невыносимо. Это последний шаг на пути к сносу мозгов, последняя капля в море помешательства. Нет-нет-нет, не может Миньярд вскрыть ему грудину и копаться там, сколько влезет, выуживая на поверхность все его уродливые секреты. Это подло, гадко и просто пиздец. Низко даже для него. — Блять, ну что ты хочешь от меня услышать?! — срывается Нил, потому что уже невозможно. — Да, я сбежал, потому что испугался! Да, ты был охуенным, как всегда! Да, я завидую тебе и стекло между зубами зажевываю, когда ты меня блокируешь! — Правда царапает горло, в пищеводе гремит щебень, и Нилу кажется, что со рта вот-вот закапает кровь, пятная белоснежный ковер. — И ты последняя мразь и никогда не упустишь случая меня смешать с грязью, а я, сука, так восхищался тобой, когда пришел в профессиональную лигу, на брюхе за тобой не ползал только! И ты оказался… — Не таким, каким ты ждал. — Холодно подсказывает Эндрю. — Уёбком! — рявкает Нил. Он отчаянно напоминает себе самого себя пару лет назад. Зеленый пацан, покусившийся на большой спорт. В котором Эндрю уже был на слуху. Просто до смерти обидно. — И теперь ты совсем охуел в край. Поговорить он хотел. Мог бы хоть намекнуть тогда в машине, что ты мне не мстить собираешься. — Я бы никогда не стал этого делать. Не так. — Серьезно обрубает Миньярд. — Да знаю я! — задушенно шипит Нил, потому что он тоже не совсем дебил и в кое-что уже успел врубиться. Например, в то, что для Эндрю та ночь значила куда больше, чем для него самого. Правда верить в это он пока не спешит. — Но ты ненавидишь меня. Что я должен был думать? — Тишина, которая повисает между ними осязаемой глыбой, кажется Нилу фатальной. Возможно, его вот-вот выпнут из квартиры. — Ничего, — в итоге просто говорит Эндрю. — Ты все правильно сделал. И ты не должен был оставаться. Но ты мог ответить, когда я звонил. Или писал. Я бы не позволил тебе продолжать думать, что это была жестокая насмешка. Или акт унижения. — Хватит меня поучать, — вяло отбрыкивается Нил. — Я могу думать все, что захочу. — Это угрожает безопасности других людей. — Это он шутит с таким каменным ебалом? — Каких нахер людей? Если ты переживаешь, что я кому-то в жилетку нылся, можешь расслабить булки. — Жан не считается, Жан знает о нем вещи похуже. — Спроси у Кевина. — Нил вспоминает расшибленный локоть, который прилетел ему от Дэя всего несколько дней назад. — Или Аарона. Он порядком подзаебался выслушивать, какой ты козел. — Так вот, значит, кто в жилетку нылся. За неимением аргументов Нил лупит в пропитавшееся Миньярдом пространство с открытым ртом. — Лекция окончена. — Вдруг сообщает Эндрю. — Ты не обязан оставаться. Я просто хотел тебя… разгадать. Слегка хреново было думать, что я тебя так напугал. Я думал, про меня все было понятно. Напрямую говорить — не мой конёк. Вообще-то и не Нила тоже. Как же они дальше будут? Уж умудрятся как-нибудь, халатно проскальзывает у него в голове. Раз ненависть Эндрю на пробу оказалась куда мягче и покладистее, чем он думал. — Ну и как тогда… насчет перспектив? — Выходит как-то жалобно и тоскливо. Потому что заканчивать вот так с вывернутым наружу сердцем и слезливыми глазами ужасно несправедливо. Ну не для этого же он всю неделю о фонарные столбы макушку стачивал. — Пока их только две. К той двери или к этой. — «Та» — которая на выход, «эта» — которая в спальню. Нилу нравится. Просто и понятно. И загадывать не надо. И никаких мельтешений, когда он тянет Эндрю к кровати, усаживая первым. Сердце под пальцами стучит как будто сумасшедшее, и Нил немного карябает мягкую ткань футболки, прямо в месте, где перекатывается металлический шарик пирсинга, мол, угомонись, все уже позади. Пока что никуда не денусь. Эндрю сам смыкает руки за его спиной, тянет, давит, впечатывает себе в грудь, когда коленки разъезжаются на матрасе. — Сказал же, могу сидеть, где захочу. — Нил не может сдержать самодовольного выдоха в белую шею, вот такой он напыщенный придурок, который от коматозного счастья-тире-облегчения несёт всякую околесицу. Эндрю несколько долгих секунд обмозговывает случайную фразу, а потом кусает его за подбородок, и это было бы больно, если бы не было так офигительно хорошо. До сдавленных смешков и поджавшихся пальцев. — Ты вообще затыкаешься когда-нибудь? — Эндрю мажет горячим ртом по щеке, уху, вгрызается в бьющуюся венку на веснушчатой шее, пока Нил в отместку впивается ногтями прямо в вибрирующий, натянутый бицепс. — Только если с леденцом во рту. — Эндрю что-то сдавленно мычит в его ключицу. Кожа под руками Нила пылает и плавится, сохраняет форму твердого и крепкого, но поддается даже малейшему давлению, когда ему срывает башню, и он начинает цепляться за каждый открытый участок кожи. Дергает край футболки, задирая ткань, запускает руки внутрь, пока Эндрю мучает его шею и плечи, жадно обновляя страшные отметины. Потом впивается в дернувшийся кадык, в соленую от пота ключицу, в сладко пахнущее место под мочкой уха. Короткие волоски на его прессе щекочут Нилу ладонь, тепло груди, к которой он прижат, рождает в животе колонию бабочек, и те разлетаются хаотичным разрозненным потоком по внутренностям, превращая тело в безвольную, с выкрученной на максимальную чувствительность субстанцию, которая гнется, мнется и двигается в руках Эндрю, словно пластилин. — Это что? — вдруг отстраняется Миньярд. Нил на секунду пугается. Вскидывает ладонь ровно в то место, куда упирается взгляд Эндрю. Чтобы прикрыть пока неизвестное безобразие. Все шрамы вроде видели уже. — Блестит. — Говорит его мучитель, словно завороженный. — С фотосессии осталось, — облегченно выдыхает Нил, когда понимает, о чем речь. Глиттер не вымылся полностью, он видел в душе. Еще бы, на него, наверное, высыпали две трети всей палетки. — Нравится? — самодовольно дразнится, сцепляясь ладонью с мозолистыми пальцами. — Можешь считать это своим подарком. Так уж и быть, позабочусь о Санте. — Если бы я знал, что тебя так вставит из-за этого дурацкого костюма, давно бы уступил стерве Рейнольдс. Нил прячет короткий смешок на выбритом виске и выгибается глубокой дугой, когда чужие ладони оставляют в покое его талию, уползая на бедра и вдавливая в пах до сладких звезд перед глазами. Под свободными трениками у Эндрю вполне очевидная палатка, крепкая и уверенная, а еще наверняка болезненная, судя по тому, с какой силой он возит полуголую задницу Нила по своим коленям. Его вездесущие пальцы скользят ниже за кромку джинсов, сжимают сильно и требовательно. Нил разбирает по нотам его длинный дрожащий выдох и дуреет от этого звука сам, упираясь лбом в чужое плечо. Ну, сколько можно ждать? Эндрю опускается спиной на постель, стоит только слегка прижать его плечи. Но Нил не слегка, на «слегка» сейчас нет выдержки, Нил мнет с жадностью и отчаянной надеждой, которая долгое время казалась призрачной, безумной, мертвой. Пытается впитать в каждый миллиметр пальцев чужую ДНК, подменить состав своей крови, самому себе доказать — смотри, он хочет, кусается до красных следов, сжимает как бешеный, толкается в твои бедра, как озабоченный пес. Эндрю отшвыривает их футболки на пол, дергает молнию его джинсов и вылизывает торчащие соски, пытаясь то ли утянуть к себе на грудь полностью, то ли вернуться в положение сидя. Нил не соображает, куда двигаться — только пытается найти совесть не стонать слишком громко, пока Миньярд исподлобья смотрит так, как будто перед ним ведьму жгут, и в глазах отражается костер инквизиции. Он за секунду подминает Нила под себя — видимо, устал метаться, — и сдирает джинсы вместе с бельем, а Нил цепляется негнущимися пальцами за его штаны, потому что сил нет ждать, пока с ним наиграются, пока занежут и залижут до отключки. Он издает обрывочный жалобный звук, когда Эндрю прикусывает внутреннюю сторону его бедер, а затем давит надрывное, умоляющее хныканье, стоит его члену угодить в жаркий мокрый рот. Он честно старается не повыдирать Эндрю в край разлохмаченные волосы, но каждый новый виток языка, каждая вспышка давления и втянутые щеки — это еще один шаг на пути к забвению. Но куда пиздецовее становится, когда Эндрю тянется к прикроватной тумбе, выдавливает на ладонь прозрачный гель и с садистским удовольствием принимается трахать его пальцами. Потому что из Нила окончательно вышибает весь воздух и несет его куда-то очень далеко от этой кровати, комнаты и города — по ощущениям, в другую вселенную, где его прошибает вспышками острого, хронического, абсолютно невозможного удовольствия. — Хватит, быстрее, ну, давай, — лепечет он едва ворочающимся языком, пытаясь выпутаться из чужой хватки — нелепо и безуспешно, пока чужие ладони издевательски вжимают его бедра в матрас. — Дыши, — усмехается Эндрю и, падла такая, сгибает пальцы, заставляя его со всей силы долбануться затылком о матрас. Из горла вырывается что-то напоминающее дикое, мучающееся животное. Куда там смерть, его сейчас доведут до окончательной шизы. Будет помешан на пальцах Эндрю Миньярда до конца жизни. С таким диагнозом только в психушку. Или до дня смерти прятаться в этой квартире. К счастью, его искривленного в приступе острого помешательства выражения лица оказывается достаточно для того, чтобы Эндрю раскатал по члену латекс и развел его ноги. Секундной передышки хватает на то, чтобы в Ниле взыграла притихшая настырность. Так не пойдет. Он смыкает бедра, и сцепляет ладони за мокрой шеей Эндрю. — Я буду сидя. — Безапелляционным заявлением. Попробуй тут откажи. Эндрю закатывает глаза, но слушается и легко утягивает его вверх, словно держит в руках минимум подушку, максимум лампу с прикроватного столика. Нил под дулом пистолета не признается, как сильно его ведет от этого складного, уверенного движения. Хорошо, что угрозы пистолета нет — есть только его сильные, выносливые, способные нарезать бесконечные круги по полю ноги, которые подкидывают вес тела сначала медленно и плавно, а затем обрывочно, жестко и до разноцветных вспышек перед глазами. Эндрю дает ему привыкнуть — спасибо и на том, — а затем начинает встречать толчки на полпути, выбивая из Нила задушенные стоны и высокий скулеж, эхом отлетающий от стен. Нил пытается поймать его губы, но каждый раз промахивается, вмазываясь то в нос, то в щеку, и вскоре понимает, почему. Взгляд Эндрю прикован к зеркалу. К зеркалу, в котором Нил скачет так, как будто сегодня их последний день на Земле и ему выпадает один шанс на миллион оседлать вратаря «Медведей» перед своей скоропостижной смертью. Он разворачивается полубоком, видит свой поплывший, пьяный взгляд, красные, мокрые от слез щеки и гибкое, разукрашенное жадными отметинами тело, которое двигается на автопилоте. Видит, как крепкий широкий член исчезает между его ягодиц, на которых зияют глубокие впадины от ненасытных пальцев. Нила ведет как никогда в жизни. Пытаясь удержаться на коленях, он вцепляется в горячие плечи, теснее прижимается к дико вздымающейся груди, царапает ногтями влажный затылок и вымученно стонет в пьяный мокрый поцелуй. Эндрю доводит до конца то, что он начал, и практически насаживает его на себя, вбирая губами задушенные крики, когда Нила бьет ослепительным оргазмом в его руках. Он дрейфует за пределами мира несколько сотен лет, пребывая в блаженной дымке экстаза, а затем возвращается подрагивающим, ослабленным нечто в теплые руки. Они лежат на постели, мокрые и горячие, сплетенные по рукам и ногам, словно цепями. Нил дышит в укрытое мелкими родинками плечо, зализывая следы от своих зубов. Еще пару секунд, совсем немного. И потом можно будет начать паниковать, истерить, сходить с ума. Или не можно? Эндрю смотрит лениво и сыто, но Нил его разгадывает по радужке медовых глаз. Это оказывается не так сложно, если сложить два года соперничества и два секса. Вроде разные величины, а получается все равно четыре. — Ничего так перспектива. — Задумчиво выдыхает Нил в его шею. — Через полчаса можем еще пообсуждать. — Только если будешь хорошо себя вести. Эндрю целомудренно касается губами его лба и тащит их в ванную. «Тотальный и беспросветный пиздец», думает Нил, с охотой ныряя в чужую футболку после душа.