Я нечаянно!

О родителях и их специфической любви Ефросин размышлял с долей философии. — Родители — святые люди, — размышляла его сокамерница–проститутка. Ефросин кивал как послушный болванчик. Другая же говорила, что в гробу их видала. И вот кого слушать? Несколько часов назад, Ефросина, невменяемого от течки, скрутили в парке и посадили в обезьянник, и мысли о родителях, которые по идее должны его вытащить, посещали Ефросина последние полчаса. Спустя какое-то время он решился: — Я несовершенный, слышите?! — кричал омега сквозь прутья решётки. — Несовершеннолетний, — подсказала проститутка. — Да, несовершеннолетний, спасибо. Я несовершеннолетний! Меня должны представлять опекуны! Ему совершенно не нравилось, что родители узнают об этом… инциденте, но, признавая правоту своих новоиспечённых блядоватых подруг по камере, Ефросину пришлось смириться. Когда ему принесли телефон, Ефросин струхнул и, между делом, подумал, что пятнадцать суток — не такой большой срок, родители не заметят. Давай, тряпка! — Звоните, — поторопил его полицейский. Ефросин глубоко вздохнул и набрал родителей. На другом конце трубку взяли, но молчали. — Полька? — догадался Ефросин по злобному пыхтению. — Меня забрали. — Удачи, — хмыкнул Поля и сбросил звонок. Ефросин пожал плечами: мол, смотри, страж закона, как меня не любят. — Звони ещё раз, — кивнул мужчина. Поль снял трубку. — Я серьёзно, меня забрали. — Надолго? — поинтересовался тот. — Не знаю, — воспоминания о том, как его тащили через весь парк в бобик, были слишком свежи. — Похоже на несколько лет. — Если дядюшка–прокурор не отмажет. — Чудно. Снова сбросил. Ефросин жалобно взглянул на полицейского. — Звоните снова. Ефросин вздохнул, набрал номер. — Ты сколько названивать будешь? — Дай телефон родителям. — Неа. Пиздюк. — Я тебе шоколадку дам, — ласково пообещал Ефросин. — Тебя забрали, ты не дашь. Умный пиздюк. — Выйду — дам. — Ладно. Поля думал несколько долгих секунд. Настолько долгих, что Ефросин успел просчитать варианты, как обустроить камеру и вырастить достойные сорта конопли. Наконец, брат отнёс телефон Лилию Дмитриевичу и Кондратию Ивановичу, которые, судя по лязгу приборов, мирно ужинали за семейным столом. Ефросин зашёл с козырей. — Папа. Меня забрали. — Куда? Замуж? Ах, наконец-то! — Омега Лилий радостно запищал. — Совет вам да любовь. — Не, в полицию. — Ох, радость-то какая! — не растерялся омега. — Надолго? — Не знаю, не сообщали. Вы подъедете с отцом, а? — жалобно заканючил Ефросин. — Милый, ну конечно мы приедем! Кстати, а что случилось? — Тут… Это… Изнасилование произошло. Минуту в телефоне стояла гробовая тишина. Ефросин было подумал, что папу эта мысль слишком ошарашила, и теперь он пугает своим видом остальных членов семьи. Но всё оказалось проще. Лилий Дмитриевич осторожно, с долей недоверия, спросил: — Святые папочки… Это кто ж на тебя полез-то? Его арестовали? На фоне послышались непонятная возня, тихий забитый голос отца и конское ржание придурка Поля. Ефросин отдёрнул телефон от уха — папа перезагрузился, заорал. Радости его не было предела. — Говори его имя, я буду носить этому смельчаку передачки! Отец, слышал? Радость случилась, нашим сыном кто-то заинтересовался, представляешь?! Ну и что, что маньяк? Хорошему человеку маньяком уже нельзя побыть? — тихое бормотание. —Я не был! — Папа, — напомнил о себе Ефросин. — Ах, да, точно. Какое отделение? Мы едем!

***

В кабинете капитана полиции районного отделения №59 стояла гробовая тишина. Заключённый — «временный, господа, я здесь ненадолго!» — Ефросин скромно сидел в кресле начальника, так как оно показалось ему самым удобным для ожидания. И раз никто не возражал, он спокойно развалился в нём. Отец и папа расположились на диване, им сразу по приходе выдали чай с печеньем и, на всякий случай, поставили бутылку коньяка. Капитан Грибанов стоял по стойке смирно перед супругами Срижебивскими и, заикаясь, пересказывал события. С каждым новым словом Грибанов говорил всё тише и тише, а желание сбежать в альфе росло всё больше и больше. Старший омега, Лилий Дмитриевич, мрачнел на глазах и косился в сторону нетронутого коньяка. Отец же, альфа — его полная противоположность —попросил у дежурного кофе. Закончив рассказ, Грибанов выжидающе посмотрел на родителей. Лилий Дмитриевич упёрся локтями в стол, задумчиво уставившись на альфу. — Любезнейший, давайте по порядку, — тоном врача душевнобольного начал омега. — Вы утверждаете, что мой сын, находясь в состоянии течки, шёл по парку, где на него напал сексуальный маньяк. И мой сын… вырубил и изнасиловал маньяка? Так? Капитан Грибанов неловко прокашлялся. — Всё верно. — Ефросин! — рявкнул Лилий Дмитриевич. Младший омега посмотрел на папу взглядом ошибочно осуждённого серийного маньяка-насильника. — Я нечаянно! Лилий Дмитриевич покачал головой. И таки потянулся к коньяку. — И где сейчас этот недо-маньяк? — В больнице, в себя не приходил, — ответил Грибанов. — Ох. — Ну, я правда нечаянно. Честно-честно, — заверил папу Ефросин. Тот отмахнулся от сына и первому налил Кондратию Ивановичу. Капитан Грибанов снова прокашлялся. — Больше не смеем вас задерживать, господа. Забирайте вашего сына. — Он же преступление совершил! — удивился Лилий Дмитриевич. Скосив глаза на смущённого преступника в своём кресле, альфу внутренне перекосило, а мысль, что преступник останется у них ещё на несколько дней, вызывала у него тихую панику. — Он несовершеннолетний! — заявил капитан Грибанов. — К тому же, заявление от маньяка… тьфу, потерпевшего нет, так что и состава преступления нет. Забирайте! Ефросин хотел встать — такая удача, полиция отпускает после изнасилования! — как голос подал отец семейства. Кондратий Иванович, жалобно всхлипнув, достал из кармана пиджака носовой платок. — Как это? Мы же все так надеялись. Он смачно высморкался. Лилий Дмитриевич любовно обновил стакан коньяка. — Простите? — непонимающе переспросил капитан Грибанов. Ефросин выбрался из мягкого кресла и подошёл к отцу, присев на край дивана. Положив руку на плечо альфы, он жалобно проскулил: — Ну, отец. — Понимаете, — Кондратий Иванович посмотрел на капитана полиции глазами, полными слёз. — Когда сын позвонил нам и сказал про изнасилование, я подумал, что Ефросин, наконец-то, свяжет себя узами брака и осчастливит нас… своим отсутствием для начала. — Отец, мне шестнадцать, — мрачно напомнил Ефросин. — А тут. Кондратий Иванович развёл руками, всхлипнул и вдруг зарыдал. — Как тебе не стыдно! Отца до слёз довёл! — рявкнул Лилий Дмитриевич, успокаивая супруга. — Ну папа, отец. Родители не отреагировали, а Лилий Дмитриевич рявкнул на дежурного: — Воды принесите! — омега гладил супруга по плечу, шептал на ухо, пихал в руки стакан воды. Потом, встрепенувшись, вспомнил про сына: — Кстати, вот таблетки. Течка же. — Не нужно, со мной в камере омеги сидели, они поделились. — Да? Ну ладно. Кондратий Иванович пришёл в себя и обратился к Грибанову. — Может, вы его всё-таки закроете? На суток пятнадцать хотя бы? — Не смеем вас больше задерживать, господа! — испугано рявкнул капитан и попросил семейство на выход.

***

Ефросин, как можно вежливее, точнее, насколько вежливо тот вообще умел просить, узнал номер больницы маньяка. По пути заскочил с родителями в магазин: мандарины там, яблоки, конфеты, валерьянка, водка. Ефросину было стыдно. Ну, совсем чуть-чуть стыдно. — И как так получилось? — уточнил Лилий Дмитриевич. — Ну как, — вздохнул Ефросин. — Шёл я по парку после тренировки. Вечер, темно уже, никого нет, всякие извращенцы по этой дороге уже больше не ходят, в другой парк сбежали. Так вот, иду я и чувствую, живот скрутило. Смотрю на календарь, а там… ну… течка, короче. Думаю, всё, стану жертвой маньяка. Страх страхом, а инстинкты никто не отменял, да! Нам так учитель биологии говорил. Иду дальше по парку и вижу: мужик бежит. Думаю, всё, учуял, щас насиловать будет. Ну я его… — Трахнул? — Вырубил, — покраснел омега. — Мне страшно стало! Потом немного принюхался, осмотрел его и… — Вызвал скорую? — Штаны спустил и на член сел. Ефросин закрыл пылающее лицо. Стыдно-то как. — А потом скорая? — Потом бобик и обезьянник. — Ну, не переживай. — Лилий притянул к себе сына и крепко обнял. — Мы с папой почти также познакомились. Эх, были времена.

***

В больнице их не ждали. — Па, может, не надо? Кондратий Иванович всхлипнул, грозясь снова начать рыдать, а папа Лилий молча сунул сыну под нос кулак. — Лады, понял. Матёрая бабка на регистратуре исходила пеной, злилась, гавкала, грозилась скальпелем и пропиской в морге, но так и не смогла остановить целеустремлённого Лилия Дмитриевича. — Где лежит пострадавший? — Выйдите из кабинета! Немедленно! Лилий Дмитриевич пренебрежительно фыркнул и, без особого труда, с ноги, зашёл в кабинет регистратуры. Бабка в шали истерично взвизгнула. Очередь из больных затихла, выжидая. — Сделай что-нибудь, — тихо шепнул Кондратий Иванович на ухо Ефросину. Тот почесал тыковку. Худо-бедно начала работать смекалочка. Всех больных держали, очевидно, в стационаре, а где его найти, знают доктора и бабка в шали. Которую папа уже начал душить… Что ж делать? — Что здесь за шум? — Неожиданно дверь соседнего кабинета резко открылась, и Ефросин, не растерявшись, выволок испуганного вида докторишку, смотревшего на него взглядом кролика, отчаянно желавшего ещё пожить. — Вам тут альфу изнасилованного привезли, не подскажите, где он? — скороговоркой выдал Ефросин и специально развернул доктора, чтобы он увидел и бьющуюся в конвульсиях бабку, и испуганную папой–омегой толпу. — С-сейчас от-тведу. — Па, отбой. — А? — Лилий Дмитриевич оторвался от бабки. — Вот и славно. Лилий Дмитриевич поправил пышные кудряшки; регистраторша сползла под стол. И вот они, всей процессией, двинулись за доктором по резко опустевшим коридорам. Ефросин жался к отцу Кондратию. Папа Лилий важно вышагивал впереди. Как Ефросин, впрочем, и ожидал, надруганный встретил его неважно. Ожидал-то ожидал, но все равно обидно! — Да ловите вы его! — Санитаров! — Колите снотворное! Две омеги и альфа наблюдали за санитарами и альфой, как собака с кружкой кофе в горящем доме. Лилий Дмитриевич, стоя за спиной сына, неодобрительно поцокал языком. — Ты безнадёжен. Оскорблённый в лучших чувствах, Ефросин развел руками. — Я всего-то предложил познакомиться поближе! Как будто он виноват, что его бояться! Ну, технически виноват, конечно, но на чьей папа стороне?! И вообще, это Ефросин тут брошенный и пользованный, а не наоборот. Альфа, тоже мне, блин. Нет бы обрадоваться, что ему достался молодой, привлекательный, возраста согласия достигший омега–девственник, так тот сбегает! Вот что за люди пошли? Ефросин и Лилий Дмитриевич вышли перекурить на лестнице запасного выхода. Лица у обоих мрачные и задумчивые. Когда заканчивается сигарета, Ефросин решается взглянуть на папу. — И что теперь делать? — Не унывай, милый, и не сдавайся, — ласково сказал Лилий Дмитриевич, потрепав сына по спутанным волосам. Скажу по секрету, если бы в своё время я был менее настойчив с твоим отцом, тебя бы и в помине не было. Что это? Ефросин пожал плечами и покрутил меж пальцев золотой ободок. — Кольцо его. Женатый же, — он медленно посмотрел на старшего омегу. — Был. — О, а паспорта его нет? Лилий Дмитриевич заинтересовано повертел сына, будто паспорт был приклеен к заднице. — Папа! — А что? — удивился омега. — Тётя Вероника по-быстрому разведёт, даже присутвие мужа и второй шлюхи твоего альфы не обязательно. А на случай, если будет упрямится, мы ему за изнасилование несовершеннолетнего предъявим. План, несомненно, хорош. — Так это ж я его… ну… Ефросин смутился. Ну, использовал по на назначению, так сказать. — Дядя Руфик разбираться не будет, — заявил Лилий Дмитриевич. — Судья и прокурор в родственниках на дороге не валяются, пользуйся, пока возможность есть. Ефросин почувствовал к родителю небывалый приступ признательности. — Спасибо, пап.

***

Такой бякой, как предусмотрительность, Ефросин никогда не болел. Поэтому заботливому Лилию Дмитриевичу пришлось взять дело в свои омежьи ручки. В короткие сроки больного маньяка перевезли в палату с решётками, а ключ от неё отдали Ефросину. На следующий день о своём новоявленном и поставленном перед фактом бойфренде Ефросин знал гораздо больше. Заручившись поддержкой Лилия Дмитриевича, Ефросин озвучил свои требования Щербакову Андрею Викторовичу, альфе, 29 лет отроду, окончившему шарагу по специальности повара, поступившему по специальности, женатому и бездетному, с несколькими небольшими кредитами, без ипотеки, и, кстати, без приводов в полицию. Андрюша, услышав требования, попытался снова сбежать, но был остановлен санитарами и привязан к койке, а открывающихся перспектив не оценил. — Послушайте, я женат, — ныл Андрей, ещё не зная, какое счастье ему привалило. — Я вас не знаю. Наша связь — случайность. Мне искренне жаль, что я проходил в тот день по парку, я правда не хотел нарваться на вас. Я не буду подавать в полицию. Я вам компенсацию за моральный ущерб выпишу. Отпустите, а? «Прелесть», — подумал Ефросин и скромно умостился на краешке койки. Пахло от альфы просто потрясающе. Одуряюще. Нужно держать себя в руках.

***

Спустя несколько дней ситуация изменилась. Ефросин исправно навещал альфу в больнице и, как послушный омега, держал руки и грязные намеки при себе. Но позволял себе некоторые ухаживания. — Альфы, как маленькие дети, их помани каким-нибудь красивым дерьмом, — Лилий Дмитриевич наставлял сына со всей ответственностью любящего родителя. — Ненавязчиво узнай, что ему интересно и дай ему это. Дай альфе того, чего он больше всего желает… нет, дорогой, я не о сексе… так вот, дай ему… да не хмурься ты, я лучше знаю, как путь к сердцу любого человека найти… так, выясни, чего желает, и вперёд, этот человек будет делать, что ты хочешь, а особенно рьяно будет, если ты можешь это отнять. — А что ты отцу дал? — заинтересовался Ефросин. — Отцу? Стрелу Амура. Точнее, её обрушила на Кондрашу твоя бабушка, когда я согласился не претендовать на долю в семейном доме, но не суть. Ты понял, что я сказал? — Понял. — И что ты понял? — Почему мы с бабушкой не общаемся. — Блять, ну что за дебила родил, — Лилий Дмитриевич сокрушённо закрыл лицо ладонями и начал раскачиваться из стороны в сторону. Ефросин свято заверил родителя, что он действительно всё понял, но стрелу Амура пускай отец всё-таки готовит. Начал Ефросин с малого: — Вы любите сладкое? — Нет. — А фрукты? Альфа раздражался. — Нет. — Овощи? — Нет. — А… — Нет. Нет. И нет! Вам ещё хватает наглости приходить ко мне?! Я развёлся из-за вас! Андрей сделал провальную попытку встать, но санитары крепко своих жертв привязывают. Ефросин погладил альфу по щеке. Ну до чего же вкусный запах, божечки мой. — Конечно, ты развёлся, милый, я против шведской семьи. — О, Господи, — сказал Андрей и ушёл от прикосновения.

***

— Важная часть отношений — знать друг о друге разные мелочи. Лилий Дмитриевич готовил. Собственно, поэтому ушлый младший брат Поль и отец уехали по «супер важным делам за самыми нужными покупками». Ефросин покивал и через несколько часов обосновался в палате Андрея. Тот этому факту не обрадовался, но высказываться не спешил. Смирился, видно. — Я хочу пригласить вас на свидание. И зря вы смотрите на выход, папа не шутил про тётю–судью и дядю–прокурора. И прадедушку с ружьём. И… — Я понял, — обречённо простонал Андрей и откинулся на подушки. Шла вторая неделя принудительного лечения. На третью неделю: — Знаете, это обидно, когда вы столько раз пытаетесь выйти в окно, — осуждающе покачал головой Ефросин. Он устроился альфе под бок, перенёс на колени ноутбук и включил «Смешариков». С глубоким смыслом, между прочим! — Извините. Андрей не сбегал. Наоборот, позволял дремать у себя на плече и незаметно, как ему казалось, вдыхал запах омеги. Ефросин ничего не говорил, но ему было приятно. — Я тут снова решил на борьбу ходить, хочу пригласить вас присоединиться. — У меня есть выбор? — Конечно! Можем сразу ко мне. — Это такая неловкая попытка флирта? А как же цветы, свидания, ужин при свечах? — А вы без предварительных ласк не даёте? — хмыкнул Ефросин и только потом понял, какую херню сморозил. — Ну, вы меня не спрашивали. Ефросин сник. Даже хватило наглости покраснеть. — Мне стыдно, правда. Я не должен был. Простите. Вам очень больно было? — Не помню, на самом деле, — поморщился Андрей. — Всё как в тумане. Но я никогда не просыпался от того, что на мне омега скачет, это что-то новенькое. Ефросин покраснел ещё сильнее, от кончиков ушей до подушечек пальцев ног. И в животе так сладко заныло. — А если я всё-таки приглашу вас на свидание? — рискнул омега. — Это я должен предлагать, — хмыкнул Андрей, уткнувшись Ефросину в шею. — Но я согласен.