Сборник миниатюр по псам

— Мадам Бомонт... Я спросил, помните ли Вы что-нибудь? Мериен медленно прикрыла свои глаза, чей необычный, глубокий оттенок напоминал чароит. Движение было неспешным, словно она давала себе время, чтобы отстраниться от происходящего или сосредоточиться. Она тяжело откинулась на спинку кресла, позволяя телу погрузиться в его мягкую обивку, словно ища физическую опору, прежде чем погрузиться в мучительные воспоминания, вызванные вопросом, или, напротив, попытаться их заблокировать. На ее лице промелькнула тень полного безразличия. — Что я помню? - задумчиво прошептала девушка. Помню руки, которые с силой сжимали мою шею. Это было внезапно и резко. Пальцы впились в кожу. Сразу стало трудно вдохнуть. Воздух не мог пройти полностью, каждая попытка вдохнуть превращалась в судорожный хрип. Лёгкие горели от нехватки кислорода. Давление на шее усиливалось, ощущалась резкая боль. Голова начала кружиться, в ушах появился нарастающий звон. Зрение помутнело, перед глазами появились темные пятна. Тело начало ослабевать, мышцы отказывались подчиняться, руки не могли оттолкнуть, ноги подкашивались. В горле ощущался спазм, непроизвольно хотелось кашлять, но это было невозможно. Паника нарастала. Каждый удар сердца отдавался в висках. Чувствовала, как тело начинает дрожать. Было ощущение, что мир вокруг сужается, а я сама становлюсь меньше, запертая в собственном теле, которое не может получить воздух. Ощущение безысходности, что я не могу ничего сделать, чтобы это прекратить. Боль и нехватка воздуха становились невыносимыми, сознание начинало отключаться. помню липкие, противные, ледяные касания, от которых кожа тут же покрывалась мурашками, а по всему телу пробегала дрожь отвращения. Каждое скользящее движение пальцев по моей коже вызывало волну тошноты, поднимающуюся из самого нутра, ощущалось как тягучая, разъедающая грязь, что проникала под кожу, загрязняя не только тело, но и душу. Эти руки медленно, настойчиво, безжалостно блуждали по мне, исследуя каждый изгиб, задерживаясь на самых уязвимых местах, и от этого становилось невыносимо, отчаянно мерзко, настолько мерзко, что хотелось вырвать собственную кожу. Я чувствовала себя осквернённой до последней клеточки, безнадёжно испачканной, словно каждая ниточка моего существа кричала от глубочайшего отвращения и нестерпимого нарушения границ, которым не было конца. В тот момент единственным инстинктивным, животным желанием было закричать во весь голос, позвать на помощь, но голос предательски срывался, застревая где-то глубоко в груди. Я открывала рот, лихорадочно пытаясь выдавить хоть какой-то звук, но из горла вырывались лишь хриплые, сухие, мучительные, беззвучные стоны, парализованные чистым, леденящим, всепоглощающим ужасом. Этот страх железной хваткой сжимал мою глотку, не давая воздуху выйти, не давая словам оформиться, заталкивая их обратно, глубоко, до боли. Я физически чувствовала, как слова давятся в груди, как они застревают, не в силах пробиться наружу, не в силах нарушить эту ужасающую, оглушительную тишину, которая казалась сообщницей моего мучителя. Лёгкие горели огнём от бессильной, отчаянной, безуспешной попытки издать хоть какой-то звук, хоть как-то дать знать о своём страдании, но всё было тщетно. Каждое такое движение рук и моя внутренняя, неистовая борьба за крик истощали меня до предела, заставляя чувствовать себя абсолютно беспомощной, пойманной в безвыходную ловушку, из которой не было спасения. Помню пепельно - белое лицо, с легким синюшным оттенком. Глаза распахнуты, устремлены в пустоту, взгляд отсутствовал. Зрачки были безмерно расширены. Рот слегка приоткрыт. На подбородке застыла капля крови, стекающая из уголка рта. На груди рваная рана. Вокруг нее темно-алое пятно крови расползалось по одежде, пропитывая ткань.Медленно увеличивающуюся лужу густой, почти черной жидкости с металлическим запахом. Рядом лежало ружьё. Помню едкий, пронзительный запах аммиака. Он въедался в каждый вдох, вызывая горечь и тошноту. Помню безжизненно свисающие ноги, тонкие и неестественно вытянутые. Опрокинутая табуретка лежала на полу. Лицо синюшно-багровое, одутловатое. Из посиневших губ вывалился потемневший язык, толстый и неподвижный. Глаза пустые, стеклянные. Я до сих пор помню те пустые, леденящие глаза и пронзительный, отдающийся эхом голос, который вбивал в меня слова: «Это твоя вина, Колетт». — Сожалею, месье Ноуластнейм... — Мериен выдержала долгую, почти невидимую паузу, прежде чем ответить. Её голос прозвучал с отстранённой, почти болезненной вежливостью, в нём слышались нотки чего-то хрупкого. — ...Но я с трудом могу вспомнить даже имя, данное мне родителями. Мне ведь было всего семь. — С лёгкой, почти незаметной, но странно-неуместной улыбкой она наконец-то произнесла последние слова, затем молча встала и направилась к выходу из допросной.