Часть 11
22 мая 2025 г., 09:59
***
Чем ближе к горам, тем ночи становились прохладнее; зато высокая трава — мягче и зеленее. Её шелковистые волны переливались на ветру словно танцуя. Хёнджину нравились эти перламутровые переливы. Любуясь видами, он как влитой сидел на своём жеребце, легко удерживая кожаные поводья. Конь кагана неизменно шёл на полкорпуса впереди, всегда рядом. Он был под стать своему наезднику — степенный, спокойный, но с огнём внутри. — Чшш, Сонджо, тише, малыш, — Хёнджин натянул поводья. Его же норовистый скакун размеренного хода не любил, молодая кровь требовала идти хотя бы рысцой. Принцу повезло — жеребец оказался иноходцем, а потому его поступь, схожая с той, какой проносились порой мимо табуны сайгаков, на длинных расстояниях переносилась легче. Юного всадника почти не трясло, и принц проводил рядом с супругом почти всё время, не отсиживаясь в повозке. Он наслаждался бескрайними просторами степи, бесконечным небом над головой и ярким, но уже не таким обжигающим солнцем. Незнакомые рельефы не переставали удивлять, как и диковинные его глазу птицы и звери, коих в степи было немало; забавные тушканчики чаще всех мелькали на пути, нередко встречались пугливые, тоненькие джейраны и бесчисленные табуны носатых сайгаков, поднимающих клубы пыли, которую лихой степной ветер насмешливо сыпал прямо в лица кочевников. — Айщ, этот ветер, — отплёвывался Хёнджин. Он стал убирать волосы в высокую причёску, которую прятал под шапку, либо Айлая заплетала ему, как сегодня, тугие косы на манер хунну. Он сполна оценил удобство таких причёсок, так как пристрастился к верховой езды. — Привыкай, мой нежный, — тепло отозвался Чанбин, — Это наш постоянный спутник. Я — повелитель хунну, избранный небесными божествами. А ветер – по воле Тенгри — повелитель степи. Хёнджин фыркнул, с улыбкой передернул плечами: — Ты думаешь напугать меня этим ветерком? Ты знаешь, какие ветра случаются у нас в Сонджо? Такие, что деревья вырывают с корнями! Такие, что море порой выходит из глубин и сносит всё кругом, даже повозки с лошадьми и рыбацкие хижины! Чанбин поёжился: — Ох, сохраните нас от такого духи земли. Не хотел бы я там жить, у вас, в Сонджо. Боюсь воды. Мне нужна крепкая ширь под ногами. Наши ветра только перекати-поле да пыль переносят. — Это я заметил, — усмехнулся принц и звонко чихнул. Конь под ним встревоженно ускорился и опередил кагана. Тот тоже громко чихнул, потирая покрасневший нос. — Ты похож на сайгака, такой же милый и носатый, — шкодливо прошептал на ухо мужу Хёнджин, разрумянившийся от борьбы со своенравным жеребцом. Тот не желал его нынче слушаться, но всё же замедлил ход. Чанбин лишь хмыкнул куда-то в густую, аккуратную бороду, однако, в узких глазах его под нависшими веками заплясали озорные огоньки. — Стало быть, милый, — негромко ответил он, улучив момент, когда Хёнджин снова с ним поравнялся. Принц звонко расхохотался, запрокинув голову, вызвав у супруга довольный смешок. Логады вокруг одобрительно заулыбались. Им нравилось видеть, как расцветает, точно алый степной мак в весеннюю пору, их каган. Как часто переглядываются и неприкрыто заигрывают супруги, будто парочка юных влюблённых. Впрочем, не все. Отсмеявшись, Хёнджин случайно заметил хмурый, тяжёлый взгляд одного из логадов, который тотчас отвернулся, будто не он только что сверлил их глазами. Этого смурного логада принц заприметил давно — ещё с памятного первого ужина в главном шатре. Тот всегда откровенно пожирал его глазами и никогда не смеялся со всеми вместе. Моложе кагана, сильный и крепкий, с выдающимися скулами и раскосыми злыми глазами под густыми бровями, он с первого взгляда не понравился Хёнджину. Но принц всё забывал расспросить о нём у мужа или Айлаи, к тому же он долгое время путал его с другим, очень похожим внешне, но более улыбчивым. Хёнджин смерил логада неприязненным взглядом и нарочито резко отвернулся, ускоряя коня. Выждав удобный момент, он всё-таки поинтересовался у кагана насчёт дружинника. — Это ж Модэ, мой незаменимый верный военачальник. Под ним большое войско, он из племени сюйбу. Хороший род, древний. А что такое? Почему спросил? — Просто он... Он меня, похоже, недолюбливает. Смотрит словно,— Хёнджин смешался, опасаясь прямо говорить про вожделение в голодных глазах логада, — С презрением. — Хочешь, высеку его? — не меняя тона, спокойно спросил каган. — Чанбин! — шикнул принц, испуганно озираясь, — Ты чего? Я лишь поделился сомнениями. Может, у него просто от рождения взгляд такой. Повелитель усмехнулся и продолжил путь, отвечая теперь на громкие вопросы Минхо, который ехал по правую от него сторону. Хёнджин поёжился. Он всегда, насколько было возможно, старался решать любые вопросы без насилия. Даже его отец, император, славился своим дипломатическим искусством и никогда не был жесток без необходимости. Мягкость и медлительность, впрочем, сыграли в конечном счёте против него, но Хёнджин всё равно не осмелился бы оспаривать решения мужа в чужом для него укладе. Однако позволить ему сечь кого-то из-за себя, тем более за одни только косые взгляды в свою сторону — нет, такого позволить Хёнджин не мог. Однако, вместе с тем душу грело осознание того, что для повелителя его желания, его безопасность и даже его капризы — превыше всего. Хёнджин запрокинул лицо, с улыбкой любуясь бесконечным светло-голубым прозрачным небом, в выси которого парили, как всегда, гордые степные орлы. Сыновья неба. Такие же, как сами номады — вольные и свободные хозяева этих бескрайних степей.***
Этой ночью дул особенно промозглый, пронизывающий ветер. Огонь жаровни спасал мало, и Хёнджин, как только каган вошёл в их шатёр и возлёг рядом, приник к нему всем своим худощавым, продрогшим телом. Тот крепко обнял его в ответ и уже было задремал, но принц настойчиво сам потянулся за поцелуем. Супруг ответил, жадно встречая сладкие уста и принявшись покрывать мокрыми поцелуями всё лицо и шею. Хёнджин рывком потянул его на себя и обхватил мощный, горячий торс мужа длинными, стройными ногами, притираясь всё ближе. — Чанбин, я хочу всё, до конца. Возьми меня всего, как в нашу первую ночь, — шумно лихорадочно дыша, шептал принц, извиваясь под настойчивыми ласками. — Нежный мой, ты не подготовлен, тебе будет ещё больнее, чем тогда, — муж, едва сдерживаясь, легонько покусывал тонкое оголившееся плечико. — Подготовь меня сам, — заупрямился Хёнджин, не отрывая потемневшего, сверкающего взора, — У меня масла под рукой. Каган лишь коротко кивнул, молча сел, взял протянутый сосуд, щедро вылил на ладони розовое масло и растёр его сильными пальцами. Сладкий и одновременно терпкий аромат окружил обоих, ещё больше опьяняя страстью. Хёнджин медленно снял через голову тонкую ночную рубашку и повернулся к мужу спиной, бесстыдно опёрся на локти и колени, развёл их пошире. А затем обернулся через плечо, облизнув пересохшие вдруг губы. Чанбин шумно сглотнул. В темноте шатра, в алых отсветах потухающей жаровни его юный супруг в этой призывной позе выглядел божеством, неземным существом, истинным духом огня, способным пробудить к жизни даже мёртвого. Не сводя с него взгляда Чанбин склонился к нагому телу и принялся бережно массировать нежные бедра, округлые ягодицы. Принц шумно задышал, прогибаясь в тонкой талии, точно камышовый кот. И всхлипнул, когда муж наконец приблизился к сжатому отверстию. Проник одним пальцем, потом добавил второй. Хёнджин тихонько постанывал, елозил задницей, ему было и страшно, и нестерпимо хотелось большего. Когда же Чанбин засунул три пальца и начал массировать его изнутри, задевая секретное местечко внутри, он вскрикнул уже гораздо громче, сел, выпрямив спину и запрокинув голову на плечо мужу. — Возьми... Чанбин... Сейчас... Его сорванный шёпот каган поймал жадными губами. А после осторожно насадил его на головку своего крепко стоявшего уже органа. Хёнджин затрепетал в сильных руках, точно пойманная в силки пташка. Дав ему продышаться, не спеша, нежно целуя в загривок, муж потихоньку опустил его полностью, на всю длину. Оба лихорадочно замерли. Хёнджина раздирало от противоречивых ощущений. Казалось что огромный член мужа вот-вот выйдет у него горлом. Будто весь он — от растянутого ануса до пересохшей глотки — был заполнен мужской силой своего могучего супруга. Как только принц немного расслабился, Чанбин продолжил двигаться, плавно вскидывая мощными бёдрами, даря боль, распад и ни с чем не сравнимое удовольствие. Хёнджин хрипло кричал и метался, царапался и кусал мужа, то насаживался, то пытался замедлиться, но Чанбин уже вошёл в свой ритм и почти не сбивался с него. Громкие шлепки казались Хёнджину сейчас музыкой, ему было приятно, что это его тело так звонко бьётся об крепкие мыщцы мужа, что это из них обоих текут секреты и телесные жидкости, что это его так страстно сейчас ублажает повелитель, избранный небесами, его муж и, наконец, полноценный любовник. Скоро Хёнджин уже сам скакал на нём, как на своём иноходце — во весь опор, длинные волосы разметались за спиной, лезли в рот, мешали обоим, но они не замечали никаких помех. Чанбин не отрывал обожающих глаз от юного мужа; тот, растрёпанный, покрасневший, с распухшими губами, громкий, несдержанный — убивал в нём последние сомнения и страхи, прижигал его к себе навеки калёным железом любовного огня и безумной страсти... С этой ночи у их шатра снова стали собираться бездетные пары, больные и сирые, а также те, кто желал приплода своему скоту, будь то лошади, овцы или верблюды. Это был шанс, который Малуша не собиралась упускать. Однако, увы, Сура малодушно трусила и честно призналась, что заколоть шаньюя и его мужа никогда не сможет. План пришлось поменять. К радости Хёнджина, для Айлаи и нескольких прислужниц ставили теперь отдельный шатер, поскольку каган, вопреки обычаям, делил шатёр с принцем. И путь это оказалось удобно для их слуг и стражи, однако, многих тревожило, что многовековые устои теперь были попраны с лёгкой руки какого-то чужеземца, что госпожа Айсылуй и её помощницы не готовили теперь принца к особенным ночам с каганом, что такой была каждая их ночь – ночь любви. Хёнджин долго размышлял о том, что же он чувствует к Чанбину. Отдыхая во время недолгих привалов, лёжа на покрывале поверх мягкой травы посреди бивака, он прислушивался к себе, пытаясь разобраться в ощущениях, что дарили мысли о супруге. Он старался уловить где-то глубоко-глубоко внутри едва ощутимый трепет, понять, что же подсказывает ему его внутреннее неподкупное чутьё. Так учила его покойная матушка – слушать сердце, следовать его непредвзятому зову. Каган был добр. От его доброты, что выплескивалась большими сильными волнами из его глаз и расходилась вокруг, окутывая принца с ног до головы, отступала даже едкая тоска по дому, которая временами всё же наваливалась тяжким грузом. Отступал страх перед порой неприветливыми логадами, робость перед членами племени, тревога перед неясным будущим. Всё непривычное и отталкивающее сглаживалось от присутствия терпеливого и любящего кагана, принц незаметно для себя примирился с множеством неудобств и даже перестал их замечать. Все его мысли теперь занимал супруг, а сердце неустанно следовало за ним. Даже если по какой-то необходимости Чанбин и скрывался из его вида, Хёнджин продолжал нести перед мысленным взором его образ и неизменно жаждал увидеть его вновь. Принцу хотелось показать мужу, что его старания загладить вину за их первую встречу достигли своей цели, что принц больше не противится судьбе и наоборот дорожит тем, что обрёл в супруге надёжную опору и искреннего и трепетного мужа. Принц хотел его отблагодарить. Ему понравилось, как муж готовил его к близости. В этом не было унижения и отвращения к самому себе как, когда его раздевали и трогали чужие женщины в их первую ночь. Воспоминания о ней смыли новые ощущения, то удовольствие, которое он научился получать от близости с мужем. И даже сам процесс подготовки с Чанбином становился прелюдией в мелодии их любви, очень трогательной и доверительной, что сближала ещё крепче. Чанбин оказался чутким, внимательным любовником, который удовольствие мужа ставил превыше всего, который одаривал ласками и жаркими признаниями. С каждой их ночью Хёнджин всё больше доверял мужу, открывался ему, расслаблялся с ним, позволял себе просить всего, чего хочется, и неизменно это получал. Он был громким, несдержанным, вызывая стыдливый румянец у женщин и недвусмысленные ухмылки у мужчин. На стороне влюблённых был и шаман Атакам, он предрекал небывалый урожай — ведь каган расцветал и молодел на глазах. И если кто-то из ревнителей традиций таких, как Модэ, и возмущались, то делали это между собой, в тихих разговорах, полных упрёков и осуждения, не осмеливаясь высказываться во всеуслышание. Лишь Малуша презрительно фыркала, когда в очередной раз слышала от других женщин о надеждах на избавление от болезней или рождение детей. Они с Сурой никогда не ходили вместе, дабы не привлекать лишнего внимания, и сидели поодаль друг от друга, изучая шатёр и расположение стражи. Жене кагана никто не дивился, все знали о её болезни, у шатра Хёнджина она сидела пару раз и прежде. А вот Суру могли и заприметить. Девушка была хороша собой, здорова, скота своего у неё не было, о детях ей, незамужней, думать было рано, а прислушиваться к столь сокровенным звукам – даже и неприлично. Её могли осудить и с позором прогнать если бы узнали, а потому Сура ходила, закутавшись до глаз в тёмные покрывала. — Я достала тебе его, — старуха вынула из-за пазухи маленький бутылёк, — Эту жидкость надо влить в кувшин воды, что наверняка стоит у их ложа. Утром проснутся, выпьют — и поминай, как звали. Сразу от обоих избавимся. Был поздний вечер. Женщины украдкой встретились в шатре старухи. Побледневшая Сура взяла бутылёк, в тусклом пламени сверкнула зеленоватая жидкость. Малуша же не сводила с неё подозрительных глаз и спокойно продолжила: — На тебя никто и не подумает, жива-здорова останешься, дождёшься Банчана, сына ему родишь, коли духи умай позволят. А вот меня могут и заподозрить, потому этой ночью я не пойду. Так что всё сделаешь сама, да смотри, сделай всё, как надо. Как мой старик со своим юнцом затихнут, все опять разбредутся. Этим ножом прорежешь шатёр ровно в том месте, что я тебе вчера указала. Тихонько пролезешь, выльешь всё в кувшин и сразу назад. Главное, чтобы тебя никто не увидел. Если поймают – не смей меня сдавать, иначе Банчан тебя дважды проклянёт. Поняла? — Поняла, — бесцветным голосом произнесла девушка. Её и так постоянно мутило, ребёнок под сердцем не давал спокойно спать и к тому же отвергал вяленое мясо, а другой еды сейчас почти не было. Сура была бледна, тревожна и напугана. Но Малушу это нисколько не трогало. Она лишь махнула рукой на выход: — Ну, ступай! И пусть духи ветров тебе помогут. Девушка, полностью завернувшись в покрывало, тяжёлой поступью направилась к заветному шатру. Там уже собирались страждущие. Стража вышагивала кругами, смеряя их презрительными взглядами. Они запросто могли проверить любого, кто покажется им подозрительным, а потому Сура старалась быть как можно неприметнее, не поднимала глаз, тихонько кряхтела и даже прихрамывала. В ночи снова послышалось завывания ветров и степных шакалов, а потом — недвусмысленные звуки страсти между повелителем и его мужем. Звучные шлепки влажной кожи о кожу. Заморский принц громко стонал, кричал и всхлипывал. Но всем было очевидно — насилия нет, ему не больно, ему — хорошо. Мужчины ухмылялись, переглядываясь. Старухи легонько прикасались к выделанным коровьим шкурам, натянутым на прочные жерди — там, за ними семенем великого шаньюя орошалась земля и будто самый воздух. — А! А! Аа! Чанбин! Да, ещё! О, Чанбин!.. О, даа! Юный супруг кагана был очень громким. Женщины стыдливо прикрывали уши и опускали глаза долу. Будь Сура девицей, умерла бы от стыда. Но поскольку она лучше многих знала, на что способы мужчины избранного небесами рода, что все они недаром славятся могучей мужской силой и солидными размерами мужских органов — то лишь позавидовала юному принцу. Многое бы она отдала сейчас, чтобы не на смертельное преступление идти в эту холодную ночь, а проводить её так же, как ненавистный принц, — в горячих объятиях любимого мужчины. ...Наконец супруги затихли. Ветер задул совсем уж нестерпимо. Стража давно перестала мельтешить, а все собравшиеся потихоньку стали расходиться. Сердце Суры забилось, как бешеное. Ей казалось, что вся затихшая ставка слышит этот оглушающий стук. Из-за облаков показался круглый лик божественной луны, осветив так некстати всю округу. Сейчас или никогда. Терять нечего – её в любом случае казнят через пару новолуний. Она должна хотя бы попытаться спасти себя и своего ребёнка. Это всё ради Банчана, ради их нерождённого ещё сына. Ради достойного продолжения власти в каганате. Ради будущего хунну. Сура сделала глубокий вдох и быстро разрезала шкуру. На неё пахнуло теплом и ароматом масел. Девушка ловко пролезла в расщелину ткани и оказалась в чужом шатре. В лунном свете она чётко видела сплетённые вместе силуэты. Их нагая, покрытая потом кожа поблёскивала в темноте. Рядом с ложем действительно стоял низенький столик с очертаниями утвари. Сура решительно направилась туда, споро открыла во тьме крышечку медного кувшина и влила туда содержимое своего бутылька, который прятала за пазухой. С тихим бульканьем яд растворялся в воде. Вылив всё до последней капли, девушка быстро повернула назад, она уже шагнула к спасительному разрезу в пологе, когда тишину ночи прорезал звонкий испуганный голос: — Кто здесь? Кто ты?
