СЫНОВЬЯ НЕБЕС - Бродячие души Тенгри

***

      Одалисок сменили борцы. Самые важные поединки главных силачей происходили на центральном ковре – перед главным шатром. Они собирали почти всё мужское население хунну, не было ни одного, кто бы по своей воле пропустил состязания. Однако, Хёнджин сильно утомился и, поискав глазами Айлаю, кивнул ей, позвав вместе уйти. Муж бережно чмокнул его в висок и отпустил отдыхать, пообещав, что ночью у него такой возможности уже не будет. Кокетливо улыбнувшись, принц в сопровождении стражи покинул главный ковёр, и они с Айлаей направились к своему шатру.       — Как же я устал, ноги словно у коня, что бежал день без продыху, — Хёнджин с наслаждением вытянулся на кушетке, скинув сапожки. Он принялся с остервенением жевать финики, закидывая их в рот целыми пригоршнями.       — Мой принц, передохните немного, а потом пойдём посмотрим на состязания лучниц. Вы должны увидеть Сельджан-Хатун, среди женщин ей нет равных в верховой езде и в стрельбе из лука. Впрочем, она стреляет даже получше многих мужчин.       — Оо, я так устал, голубушка. Нам непременно надо пойти вдвоём? Может, ты одна заместо меня, а я посплю?       — Можно и так, — рассмеялась прислужница, — Неужели вы не хотите взглянуть на старшую дочь своего супруга и невестку акыма?       — Она замужем за сыном Минхо? Не знал, — заинтересовался Хёнджин.       — Да, она уже родила Бугачу двоих сыновей. Каган и акым с детства хотели породниться.       — Здесь у всех так много детей, как их запомнить, — жалобно протянул принц, — Видно, ваша прародительница Умай действительно благословила хунну. У нас среди знати, особенно, в императорской семье всегда были проблемы с наследниками. Из всех жён отца только две родили ему сыновей, да и то — мои старшие братья Инджо и Ибо с детства страдали от всяческих недугов.       — Наверное, слишком много времени проводили в каменных стенах. А здесь — просторы, степь, вольный воздух. Пыль, — рассмеялась Айлая.       Она причёсывала волосы принца, переплетая сбившуюся косу, пока служанка омывала ему ноги, немного отёкшие от узких сапог и долгой ходьбы. Другие служанки накрывали им столик. Хёнджин с удовольствием поел рыбы с рисом и стал откровенно клевать носом. Смотрительница пожалела его и, смеясь, выпроводила всех прислужниц, сама же отправилась на празднество, оставив господина сладко почивать в шатре.       — Ханым, нам можно ненадолго отлучиться посмотреть поединки сильнейших?       Стражники, утомленные необычайно тёплым днём и обильной пищей, вопросили, едва Айлая выступила за порог юрты. Девушка смерила их недовольным взглядом, однако, смягчилась, понимая, насколько каждый хунну обожает борьбу.       — Только не вместе, болезные. Ходите так, чтобы один оставался на посту. Господин спит, всякое может приключиться.       Стража, просияв, кивнула. Один из них тотчас пошёл в сторону главного шатра. Айлая же не любила борьбу и предпочитала ей стрельбище. Девушка, предвкушая зрелище, поспешила туда, однако, её собственные слова заронили какое-то липкое чувство тревоги ей в душу. Странное предчувствие заставило на мгновение похолодеть и зябко повести плечами — по спине пробежались ледяные мурашки. Айлая на мгновение прислушалась к себе, а затем, встрепенувшись, отогнала непрошенные мысли. Это всё после недавнего ночного вторжения, её тревога так и не улеглась. Нельзя позволять тревожным мыслям себя одолеть.

***

      Хёнджин, разморенный, сладко спал в своей большой постели. Тёплое покрывало из верблюжьей шерсти мягко придавливало, укрепляя сон. Ему, казалось, совсем не мешали шум и гам праздничных гуляний.       Смеркалось. Один стражник сменил второго. Крики со стороны главного шатра стали громче — скоро все узнают имя победителя. Рядом с шатром Хёнджина никого не было, никто не заметил, как туда вдруг проникла высокая тёмная фигура.       Малуша долго следила за охранником и, улучив момент, когда тот немного отошёл, прислушиваясь к громким крикам со стороны верховного шатра, проскользнула внутрь. Громкий гул голосов, стук барабанов помогали ей оставаться неуслышанной. Она осторожно вынула из-за пазухи небольшой, но острый кинжал. Тусклый металл блеснул в свете солнца, проникающего через отверстие наверху, под куполом.       Старуха медленно приблизилась к спящему. Она понимала, что это — лучший момент. Юный, здоровый юноша даже без оружия мог бы оказать сопротивление пожилой больной женщине. И — невероятная удача! — эта мерзавка девчонка, его прислужница, в кои-то веки оставила своего господина без присмотра. Страшно волнуясь, Малуша скинула с себя покрывало, чтобы не мешало движениям, и склонилась над постелью.       Конечно, не хотелось убивать его вот так, тихо-молча, хотелось высказать паршивцу в лицо всё, что накипело в её душе, всю боль, что принёс он её семье, её безвинному сыну, признанному из-за него предателем, свергнутому с престолонаследия. Эта боль в последние дни мешала даже дышать, старуха задыхалась ночами одна, в своей крошечной юрте, и некому было подать ей воды.       Пока её подлый супруг не унимался ночами, предаваясь омерзительным утехам с этим порочным юнцом, она не смыкала глаз — от боли в теле, от боли на сердце.       Её сын, её гордость, её опора — лишился всего! Престола ему больше не видать! Теперь ему, словно, изгою, остаётся скитаться со своим войском где-то в степях, пока не порубят их ханьцы. Либо возвращаться сюда, где его казнит своей рукой родной отец, объявивший уже нового наследника — толстомордого сынка этой слабоумной Бану, той, что всю жизнь издевалась, насмехалась над Малушей, лелея мечту, что с Банчаном что-то случится и кто-то из её сыновей станет наследником. И вот так всё и произошло, эта мерзавка победила. Они все выиграли и собираются безнаказанно плясать на её почерневших от боли и обид костях.       Малуша зажмурилась, вспоминая извечные колкости жён и дочерей кагана — все они мнили себя выше её, невольницы, чужестранки. Но на деле просто завидовали белоснежной коже, огненным кудрям, тонкому стану, и тому, как сильно любил её тогда каган. Жаль, что недолго. Изверг и подлец, коли всегда предпочитал мальчишек, зачем же брал её в жёны? Видел ведь, как смотрели на неё, цветущую, синеокую, все его логады, да тот же красавец-акым. С Минхо она была бы и по сей день счастлива, не отцвела бы так рано, не похоронила бы в себе всю ту страсть и нежность, что с избытком даровали ей духи богини Умай. Слезинка скатилась по морщинистой щеке, а рука высоко занесла над спящей фигуркой нож.       — Стой, проклятая!       Кошкой влетела в неё Айлая, с разбегу вцепившись в плечи. Малуша постаралась оттолкнуть девицу, но поняла, что эта задача ей не по силам, та намертво повисла на ней всем своим молодым, крепким телом. Будто в замедленном действе, Малуша успела услышать топот охраны, которая через мгновение ворвётся в этот поганый шатёр, вскрик принца, который уже вскакивал с постели, и из последних усилий, провернув руку вниз, она вонзила нож куда-то в мягкую плоть чёртовой служанки. Хотя бы её.       — Нееет!       Пронзительный крик принца, наполненный болью и ужасом, прозвучал как благословение. Малуша закрыла глаза и безропотно отдалась сильным рукам подоспевшей охраны. Её скрутили и поволокли прочь. Снаружи уже собралась толпа, слышались крики, в неё стали швырять камни и комки земли, но ей не было до того никакого дела. Она не сдалась без боя. Она смогла хоть чем-то отомстить своим врагам.

***

      — Позовите сюда акыма.       Памятуя о дружбе юного мужа с Минхо, Чанбин решил попросить помощи верного друга. Он действительно уже не знал, что делать. Прошли сутки со смерти прислужницы, но Хёнджин не приходил в себя. В последние предсмертные часы той он держал девушку за руку, не отпуская ни на секунду. Утирал кровавую пену с бледных губ. Шептал слова любви и благодарности. После того же, как бедняжка испустила дух, без остановки рыдал и не подпускал к себе никого, всю ночь ломал руки, рвал на себе волосы. И всё это было в общем-то понятно. Однако, с утра и весь день принц просто молча лежал, поджав по себя ноги, глядя в одну точку и молчал. Никакие увещевания мужа его не трогали, будто он вовсе их не слышал. Ничего не ел, не пил и словно даже не моргал.       — Каган, — своей кошачьей поступью в шатёр бесшумно вошёл акым.       — Вот так лежит весь день, — Чанбин растерянно развёл руками, — Не знаю, что и делать.       — С Малушей что? — Минхо не сводил глаз с принца, надеясь, что тот оживёт, услышав ненавистное имя, однако, принц даже не дрогнул.       — Заточена, не до неё мне.       — Её надо казнить.       — Казню. Как только Хёнджин придёт в себя.       Мужчины, вздохнув, снова посмотрели на юношу. Минхо потрепал друга по плечу:       — Ему нужно время. Она была его отдушиной. Почти заменила мать. Стала близким и очень верным другом. Через два дня на прощание с ней он встанет. Мы проводим её в подземный мир со всеми почестями. Она погибла, спасая мужа кагана. А пока дай ему погоревать.       Чанбин кивнул, присел на корточки рядом с постелью и ласково зашептал, нежно оправляя спутанные пряди у застывшего лица:       — Любимый, нежный мой, отдыхай. Я рядом. Только позови, прибегу. Рядом служанки и охрана. Здесь всё убрали, поменяли. Вот вода чистая. Поспи, луна моя. Отдыхай. Не стану тебе докучать.       Он медленно поднялся и тяжёлой поступью вышел, всё оборачиваясь на мужа. Минхо шёл, качая головой, следом.

***

      Хёнджин всё понимал и слышал, но сил приоткрыть губы и что-то произнести просто не было. Они в целом покинули его. И слёзы иссякли, опустошив тело. А в голове бесконечно крутилась жуткая картина: высокий силуэт с ножом в руке, белая от ярости Айлая, вцепившаяся в него, их секундная возня, а потом металл так неестественно мягко, словно плоть человека — это взбитое сливочное масло, проникает без препятствий куда-то глубоко, по самую рукоять, и глаза его голубушки тут же, в ужасе увеличившись, подёргиваются пеленой, лишаясь блеска, а изо рта начинает идти багровая кровь.       И всё это по его, Хёнджина, вине. Были лёгкие сумерки, праздник в самом разгаре, с чего ему вдруг приспичило лечь спать? Пошёл бы смотреть на лучниц, ничего бы этого не случилось. Они бы прямо сейчас делились впечатлениями, смеялись, сидя здесь же, Айлая любовно бы расчёсывала его волосы, а её мягкий голос журчал подобно лесному ручейку. Вместе этого она лежит где-то в далёкой юрте, куда тело унесли для всех прощальных ритуалов, её бескровные губы холодны, а сияющие глаза закрыты навеки. Она не познала в этой жизни радости любви, материнства, но она хотя бы была счастлива быть его смотрительницей.       Вспомнился тот разговор с ней накануне его свадьбы, когда он застегнул на запястье Айлаи звонкий браслет, а на пальчик надел золотое кольцо, её любимое, с которым девушка не расставалась до самого конца:       — Мне одно лишь от тебя нужно, голубушка.       — Всё что угодно, мой господин. Жизнь отдам, если попросите.       — Никогда не попрошу. Твоя жизнь — бесценный дар верховных божеств, никто не смеет просить тебя о подобном. Но будь мне верным другом, всегда оставайся на моей стороне, прошу, я не смогу выжить здесь один.       — Я клянусь. Я всегда буду на вашей стороне, мой господин.       Свою клятву Айлая сдержала. Но жизнь всё-таки отдала — за него, своего господина. Бесстрашно бросилась на врага с кинжалом в руке, подвергая себя смертельной опасности. Понимала ли она, чем грозила ей эта безрассудная, отчаянная храбрость? Внутренний голос шепчет: всё понимала, но иначе не могла.       Голубушка...       На её мертвенно-холодной руке, которую Хёнджин сжимал в своих дрожащих ладонях до последних минут, мерцало то колечко с ярким зелёным камушком как залог их дружбы, близости, их взаимного доверия.       С жестокостью память стала подкидывать ему другие страшные картины: покойное лицо отца — даже пудра и румяна не смогли придать почерневшему от яда лицу живой оттенок; сизая от запёкшейся крови голова советника Андонга на дворцовой стене, булькающий хрип парня, который спасал его в ту проклятую ночь и которому так безжалостно перерезали горло, и мама...       Больше некуда было бежать от самых страшных воспоминаний: лицо матери в последние секунды перед тем, как ту уволокли, лихорадочный шёпот и напуганные глаза. Бледные, заострившиеся её черты перед казнью. Она стояла там, на помосте, среди ослепительно-белого утра в таких же белоснежных одеждах, а её кушак жалобно трепетал на ветру, словно возмущённый этой несправедливой карой.       Хёнджин не смог досмотреть тогда, он зажмурил глаза в самый последний момент, когда длинное лезвие в руках палача ярко сверкнуло на солнце. Но он отчётливо услышал и навеки запомнил страшный звук, который издала мать прежде, чем её красивая голова неестественно и жутко скатилась по помосту.       Похожий звук издала Айлая, когда нож чёрной старухи пронзил её большое, тёплое сердце. Такое же доброе, как у мамы. И такое же беззащитное против зла и ненависти. Слёзы иссякли, но в сердце ощутимо болезненно стрельнуло. Хёнджин, наконец, немного повернулся. Сглотнул. Он не смог покарать врагов матери. Они одолели их всех: отца, мать, его самого. Но одна злобная старуха понесёт заслуженное наказание. Принц с трудом сел в постели, дрожащей рукой потянулся к кувшину, залпом сделал несколько гулких, жадных глотков. Стукнул по столу — тотчас в дверях опочивальни показалась служанка.       — Да, господин? Чем могу служить?       — Позови кагана.       Голос Хёнджина напугал его самого. Хриплый, несмотря на выпитую воду, точно воронье карканье. Чанбин притопал уже через пару мгновений.       — Луна моя, ты очнулся, как хорошо. Сейчас велю принести тебе еды.       Хёнджин твёрдо посмотрел мужу в глаза.       — Не нужно. Я не хочу есть. Казни старуху. Сейчас.       Каган сжал его пальцы в своих, поцеловал.       — Хорошо. Пойду и сейчас же обезглавлю эту тварь.       — Я с тобой. Хочу видеть это.       Хёнджин поднялся, пошатываясь. Муж видел его слабость, но не стал ничего говорить, лишь отдал быстрые распоряжения охране и служанкам. Те наскоро привели принца в порядок, переодели его. Чанбин поддерживал едва стоящего на ногах принца, они вместе ступили за порог.       За шатрами, в отдалении, уже собирался народ. Особенно много было мальчишек, охочих до кровавых зрелищ. Впрочем, на казнь второй супруги шаньюя, которую так никто и не полюбил в ставке, посмотреть захотели почти все её жители. Мужчины и женщины, старики и старухи молча толпились вокруг натоптанного уже места. Смеркалось. Обычно все казни происходили на рассвете, но обычно жён кагана и не казнили публично. Неугодных убирали как-то незаметно, под видом болезни или чего-то подобного.       Палачом вызвался сам акым. Негоже было шаньюю марать руки и проливать кровь собственной супруги, пусть даже и преступной. Каган, его жёны и более взрослые дети, юный супруг стояли во главе образовавшегося круга. За ними священнодействовал шаман. Он уже разжигал ритуальный костёр, который после казни поглотит останки преступницы.       Хёнджин не стоял на ногах, хотя ни за что бы не сказал и слова о своей слабости. Его жгло изнутри, его отравляли и терзали думы, ненависть, злоба. Пока он не думал об этом, но если бы ему представилась возможность увидеть себя со стороны, он бы не поверил, что его сердце может чувствовать столько ненависти в один миг.       Его супруг позаботился чтобы для принца устроили место на возвышении, сам усадил его и укутал в покрывало от ночного сквозняка. Воздух был ещё тёплый, но принца била необъяснимая болезненная дрожь.       Хёнджин сел и оглядел происходящее невидящим мертвым взором. Прямо напротив него, сбоку от костра, стояла темная фигура акыма. Он кажется поправлял лоскутом кожи лезвие ритуального клинка. Акым поднял голову, взглянул в сторону своего господина и их глаза встретились. Хёнджин долго смотрел в упор, вглядывался, пока наконец понял, что выражал этот глухой, как у степной хищной птицы, взор. Сердце акыма болело. Болело за него, Хёнджина. Он ничего не сказал словами, но взглядом выразил многое.       И вот стража привела низвергнутую хатун, босую, почерневшую ликом ещё сильнее. С неё сорвали все покрывала, оставив лишь холщовую нижнюю рубаху, и толпа ахнула. Госпожу давно не видели без длинных одежд. Оказалось, Малуша абсолютно седа и почти лыса, тоща так, что даже жутко — сухие руки висели плетьми, костлявая грудина заставляла плечи сутулиться, и тем более пугающим выглядело выпирающее чрево — словно она на сносях и должна вот-вот разродится. Болезнь в её теле пустила корни так глубоко, что все понимали: эта казнь принесёт несчастной старухе лишь избавление от мук.       Акым громко заговорил своим зычным голосом, объясняя, кто и за что подвергается наказанию по воле избранного небесами повелителя хунну. Далее приказал Малуше опуститься ниц. Та с трудом рухнула на больные мосластые колени. И встретилась глазами с горящим взглядом принца. Старуха осклабилась. На её жестком, морщинистом лице не было страха. Она ждала смерти как облегчения, на самом деле, она давно устала жить эту никчёмную, одинокую, несчастную жизнь, полную проглоченных обид и постоянной боли в теле. И последние минуты этого жалкого существования ей, с одной стороны, скрашивала ярость на лице ненавистного принца, его глубокая боль, но ранили ещё глубже холод в глазах мужа, его полное безразличие.       Взмах меча и голова с глухим стуком, будто отрезанный кочан капусты на длинных огородах Сонджо, покатилась по земле, разбрызгивая чёрную, вязкую кровь... Хёнджин привстал с места пристально глядя. Его передёрнуло от отвращения, но он не отвёл глаз, он запоминал каждое мгновение, каждую деталь, старательно впитывал каждый миг, каждый звук, через это осуществляя свою месть. Его красивые раскосые глаза распахнулись так широко, что казалось заняли пол-лица. Он был бледен, как мрамор. Акым опустил окровавленный клинок, отёр его о траву. Сделал два шага вперёд, подхватил валяющуюся голову за волосы и поднял высоко, показывая толпе. Вокруг раздались ликующие вопли и улюлюканье.        Хёнджин упал на колени. Его вырвало.

***