Сознание

***

На улице вечерело и через маленькую щель между обителью и реальностью пробивались тонкие лучи уходящего дня. Сегодня он был нарочито тихим и спокойным: хозяин не беспокоил по очередным пустякам, наоборот, отпустил куда раньше обыденного, обед сам очутился в когтях своих убийц, никаких междоусобиц, иными словами — идиллия. Казалось, что всё выходит чересчур складно и благополучно и где-то точно таится подвох, но сидеть и смиренно ожидать его сейчас хотелось меньше всего. Коцит любил полагаться на судьбу. С иронией или всерьёз, но он прислушивался к её словам и часто поддавался сложившейся ситуации — извернуться ведь всегда успеет. Правильные слова ложились на язык, движения увлекали за собой, направляя положение в нужное русло, а холодный расчёт вступал в дело лишь в самых безвыходных из них. И даже если план обернётся крахом, родные сумеют вызволить из самой страшной беды. Ведь в этом их природа — несмотря ни на что заботиться друг о друге, любить и оберегать, ставить благополучие близкого выше своего и держаться вместе, что бы не произошло. Устроившись на диване, Коцит вкушал аромат угасающей городской суеты, наполнил им лёгкие, пропуская в самую глубину своего тела. У Петербурга день выдался также спокойным, без особых происшествий или выделяющихся событий. Всё до банального скучно, но от того и притягательно. Одни люди спешили с работы домой, другие уже коротали вечер в кругу семьи или гордом одиночестве. Гул автомобилей, уже заранее приглушённый широкими кронами плотно высаженных деревьев, лишь тихими отзвуками касался чуткого слуха. Никакого лишнего шума — благодать. Такое спокойное время случалось нечасто, так что хотелось сполна насладиться им, отбросив все грядущие и уже прожитые проблемы. Погрузиться в окутавшую старинный особняк безмятежность и тишину, которую редко прерывал ворох голосов из столовой. Глубокий, низкий голос что-то вкрадчиво разъяснял другому, более высокому, нежному и обволакивающему. Совсем изредка в разговор вклинивался и третий, шелестящую речь которого сопровождало редкое шипение. В содержание беседы вслушиваться не хотелось. Она превратилась в белый шум, который помогал ещё больше расслабиться и окончательно расплыться среди мягких подушек и бархатной обивки. Коцит уж было прикрыл глаза, падая в объятия Морфея, как из недалёкой комнаты послышались резкие, от стука каблуков о древесину, шаги. Звук становился всё громче, пока в гостиную не вошли три персоны и не обступили диван с каждой стороны. Взгляды их синхронно устремились на почивающего. Повисла тишина: но не расслабляющая, а напряжённая и давящая. От близких веяло странным осуждением, неприязнью и разочарованием — запахи резкие, отвратные. Они пробивались прямиком в глубь разума и заполоняли его единственной навязчивой, страшной мыслью. Нутро заполонило беспокойство, в голове возникали различные варианты причин подобного поведения и, не давая даже намёка на ответ, лишь усугубляли общую тревогу. Коцит приподнялся на локтях и, чуть слышно произнёс: — Что стряслось? Укоризненные взгляды лишь глубже залезли под кожу, разрывая плоть изнутри. Такое равнодушие от самых дорогих и близких было страшнее самых ужасных человеческих пыток. Разум не мог сопоставить причину и следствие, все размышления были окутаны пеленой страха, который уже просачивался наружу и стелился по полу, точно туман. Всё тело словно парализовало — его сковал ужас. — Неужто сам не догадался? — первым подал голос Флегетон. Говорил он более чем серьёзно, так что последняя надежда на то, что это всего лишь злая и несмешная шутка, погибла. — Прекрати строить из себя невинную овечку, ты прекрасно знаешь, что произошло. — Актёр из тебя вышел неплохой, но ты зря наивно полагал, что мы ничего не узнаем. Хотя страх твой, вынужден признать, пахнет вполне натурально и даже аппетитно. — Пора отвечать за сссвои дейссствия, Коцит. Возразить было нечем, но и согласиться с обвинениями было нельзя. Он не совершал ничего, что могло привести к такому грубому отношению и жестоким, твёрдым упрёкам. Каждое слово било ножом по сердцу, а холодный тон посыпал раны едкой солью. Чем он заслужил такую ненависть? Вопрос застыл навязчивой идеей, в голове прокручивались воспоминания: свежие и те, с которых миновали десятки лет, в надежде добраться до первопричины. Но всё было тщетно. Собрать головоломку зная итог, но не имея составляющих, было невозможно. Сознание оказалось в трансе, тело всё ещё не слушалось, а помутнённый взгляд был устремлён куда-то в пустоту. — Долой эти глупые игры! — воскликнул Ахерон, схватил Коцита за ворот рубашки и притянул к себе. — Раз уж твоя память начала подводить, возьму на себя смелость освежить в ней злополучное происшествие. Я не намерен более с тобой возиться! — он перешел на крик, а лицо исказилось от распирающей злости. — Как ты посмел нас предать?! Как тебе в голову пришло подставить нас?! Твои «наёмники» выдали своего заказчика с потрохами, стоило только оскалится! Все свои «фокусы» в один момент истратили. И про слабость каждую, небось, тоже ты им поведал? Только посмей ещё раз солгать, что ты ничего не знаешь, и место жертвы займешь уже ты. Хотя, впрочем, и без этого мы так просто это не оставим, слишком много подлостей ты уже совершил, — только сейчас в глаза бросились ярко-красные швы на коже родных, язвы от соли и полузатянувшиеся раны. Мир Коцита рухнул в момент, когда череда резких слов осыпала его. По телу разлилась ужасная боль, страшнее чем любая, что он когда-либо испытывал. Страшнее чем все они вместе взятые. В голове был лишь вакуум — ни единой мысли, никакая дума не могла возникнуть в опустошённом от глубочайшей печали разуме, ни единого звука не могло слететь с тонких губ. Он повис в крупных смуглых руках, точно недавно погибшее, не успевшее окоченеть тело. Сам для себя Коцит решил вновь отдаться ситуации, вверить себя в руки Фортуны. Не было сил размышлять о природе обвинений и действительно ли у них есть почва, гадать, куда пропали воспоминания. Единственным чётко сформированным желанием было исчезнуть, раствориться, умереть. Раз уж семья может поверить в то, что близкий способен на подобную подлость без сторонних вмешательств, то он не заслуживает более находиться подле них. Коцит не чаял получить их прощения. «Я не могу» — Мы не заслужили услышать даже попытку на оправдание? — вступил Флегетон, выглядывая из-за широкой спины. — Изволь произнести хоть слово, не делай своё положение совсем уж жалким. А вдруг, у тебя есть аргумент, что перевернёт общее представление о ситуации? Может, ты так нас спасти пытался? Кто знает, какие логические цепочки строятся в твоей колючей голове. Или тебя зачаровали, вынудили? — Я… ничего не помню… — иных слов осипший голос вымолвить не мог. — Как отдавал приказ? Как зародиласссь идея? Будь конкретен, — шипел, опершись на спинку дивана, Стикс. — Совсем ничего… простите… — Хоть убейте, я не верю! Ни один колдун или ведьма так умело память не может стереть! А про наши слабые места лучше нас самих никто не знает. Он причастен к произошедшему — это неоспоримый факт! — голосил Флегетон. — Я уже давно понял, что дурная мысль тебе доверять! Ты только и ждал правильного момента, чтобы предать нас, я ведь прав?! Пользовался нами, вертел, как только вздумается, а мы и верили! Поражаюсь нашей недальновидности и тому, как умело ты застилал нам глаза своим красноречием. Коль не важны мы тебе стали, ушёл бы восвояси и дело с концом! Или мы настолько тебе осточертели, что ты убить нас решил?! Отвечай! «Я так больше не могу» Ахерон бросил безвольное тело на диван, громко выругавшись, и ушёл в самый конец комнаты, опершись спиной о стену. Слабые ноги и руки распластались по поверхности в странных изгибах, точно были сломаны в некоторых местах. Боль с новой силой растеклась внутри, а сознание всё скорее ускользало, оставляя после себя лишь пустоту и отчаяние. Глаза закатились далеко за орбиты, так что ни зрачка, ни радужки видно не было — лишь белое полотно с красными трещинами-молниями. Лицо исказилось в пугающем выражении, точно у скончавшегося в муках человека. Метафорически или буквально, Коцит тоже погибал. Каждая часть его организма билась в агонии, пока личность угасала где-то в глубинах родной топи. «Убейте меня» — Что будем с ним делать? Вероятно, внятных объяснений мы так и не услышим. Да и, честно говоря, я их слышать и не хочу. «Прошу вас» — Сссмилуемссся над увядающим. Отделим сссознание от телесссных оков. — Иными словами, просто убьем? — Именно. Когти на тонких бледных пальцах заострились и теперь напоминали иглы. Стикс филигранно с ними обращался и всегда метил точно в цель, зная человеческое тело наизусть. Их собственные тела не сильно отличались: для удобства каждый добавил себе некую отличительную черту, особенность, присущую только ему одному, но общие составляющие оставались едины. То же сердце билось у каждого с одной и той же стороны. Туда альбинос и намеревался ударить. Его окутало желание изодрать в клочья, разорвать клыками, усыпать солью, прострелить заговорённой пулей каждый миллиметр ещё недавно одного из самых родных существ. Покушение непростительно и месть полагается соответствующая. Плавным жестом Стикс завёл руку за голову, производя замах, намереваясь ранить как можно глубже, как можно грубее и безжалостнее. Легко принять грядущую расправу, когда все чувства, кроме боли, давно притупились, а глаза не видят ничего, кроме бесконечного мрака. И вот когти в миллиметре от еле вздымающейся груди, жертва смирилась со своей участью, как вдруг…

***

Тишину разорвал резкий громкий вдох. –Коцит! Коцит, родной мой, что с тобой? Тебе дурной сон приснился? — звонкий голос бил по ушам, отдаваясь в голове мигренью. Изящные, аккуратные пальцы крепко обхватили острые плечи. Отчетливо чувствовалось, как сильно они дрожат; на бледном лице зияло беспокойство, а без того тонкие зрачки превратились в точки. За блондином возвышалась длинная фигура с жидкими белёсыми локонами, которые прилипли к влажной коже. Её жилистая ладонь нашла своё место в жёстких колючих волосах, массируя голову. Боль постепенно утихала. Третья персона, значительно крупнее остальных, расположилась у окна, зашивая глубокую рану на руке. Услышав громкие возгласы и внезапную панику со стороны кровати, он устало окинул взглядом только очнувшегося родича, слабо улыбнулся и продолжил выводить алые стежки. Лишь сейчас Коцит заметил, что все его лицо и ворот ночной рубахи были вымазаны кровью: чужой и собственной. — Как ты сссебя чувссствуешь? — прошипел Стикс, переместив кисть с макушки на щёку. — Ты нас ужасно напугал, дорогой! Мы тебя добудиться почти час не могли, а ты лежал, точно парализованный, весь взмок! От тебя такая страшная боль исходила, такой смрад из ужаса и пустоты, отчаяния! Мы… — Флегетон, дай ему хоть ссслово сссказать. И он коротко кивнул, уставившись на Коцита. Нервы уже порядком успокоились, тремор прошёл, но зрачки в изначальную форму не вернулись. Тем временем Ахерон закончил латать рану и сел на край кровати, также устремив взгляд на близкого. Все ждали объяснения странному происшествию, так всполошившему каждого с самого раннего утра. Всё, что сумел пробормотать измученный сиплый голос, это: — Прошу простить за нескромный вопрос, но: кто вы и как я здесь очутился…? В этот момент, казалось, все звуки мира исчезли и комнату окутала абсолютная тишина. У Рек синхронно остановилось дыхание, сердца замерли, кровь больше не разливалась по телу — жизнь в их телах прекратила свой ток. Хотелось поверить в то, что это неудачный, абсолютно нелепый розыгрыш, но даже Коцит, со свей его любовью к юмору и бесконечным словарным запасом, обладал невероятной тактичностью и всегда различал уместные фразы для любой ситуации. Ничто не выдавало в его словах иронии и от этого становилось ещё страшнее. Чёрные глаза-точки с усилием фокусировали взгляд на окружающих лицах, пытаясь распознать их выражение. Резкий запах страха в сочетании со смятением струился по комнате, проникая вглубь сознания. Ахерон придвинулся ближе и уткнулся в прохладный лоб своим горячим. Он стремился пробраться в чужую голову, увидеть корень проблемы в хитросплетении чувств, мыслей и желаний. Весь разум был окружен плотной, непроглядной тьмой, полотно которой закрывало истину и суть, воспоминания. Основы оказались нетронуты, так что Коцит ещё мог осознавать себя как личность, помнил своё имя, но о природе происхождения и веках похождений в Петербурге — нет. Общее недомогание было решено списать на то, что естество стремится взять верх над посланным кем-то наваждением. Загадкой оставалась лишь причина странного недуга, решить которую предстояло чуть позже. Сейчас стоит усмирить общее беспокойство и стабилизировать состояние потерпевшего близкого и, кроме прочего, утолить его любопытство. — Блондин с розовыми глазами — Флегетон. Нашего длинного альбиноса зовут Стикс, а меня — Ахерон, — отстранившись, он поочерёдно указал на каждого, дабы акцентировать внимание Коцита, который всё ещё с трудом различал окружающие предметы. — Мы, как и ты, существа одной природы: подземные Реки, что пришли на поверхность, когда верхние воды смешались с подземными, а именно, с потопом в тысяча восемьсот двадцать четвёртом и поселились здесь, в Санкт-Петербурге. Здесь же наша обитель, дом уже около века. Хочешь ещё что-нибудь узнать или рассказать? Мы готовы тебя выслушать. — Пожалуй, пока воздержусь, — голос звучал более уверенно. — Хочу отдохнуть в одиночестве, если вы не возражаете. — Нисколько. Мы будем в соседней комнате, так что зови, если что-то понадобится, — огласил Ахерон, поднимаясь с кровати, игнорируя вопрошающие взгляды. Через минуту уже все трое покинули спальню и Коцит погрузился в свои мысли, размышляя о ситуации в целом и своём бедственном положении в частности. Полупустое помещение через стену по обычаю редко использовалось. Здесь было что-то вроде хранилища самых разных вещей: многочисленных пар розовых очков, различной сломанной техники, безделушек из разных эпох, «которые точно однажды пригодятся». Все поверхности были покрыты многолетней пылью и лишь к немногочисленным расписным шкатулкам прикасались чаще, чем в десятилетие. В них хранилась различная бижутерия, бережно собираемая четвёркой уже два века. Флегетон и Ахерон особенно прикипели к украшательству себя и своих одеяний, то и дело дополняя образ перстнем с драгоценным камнем или некогда купленными, совсем нетронутыми, сияющими запонками. Нынешняя мода не располагала к подобным роскошествам, так что пришлось оставить излюбленные аксессуары на полках истории и дать свет новым, что, в целом, их не сильно тревожило. Они легко подстраивались под новые веяние, мастерски мимикрируя под людей, чем не могли похвастаться их собратья. И как не стремились контрастную парочку разодеть, нечто в их облике продолжало пугать случайных прохожих или временных союзников хтонического квартета. Там же располагался потрепанный временем жаккардовый диванчик, привезённый откуда-то из заграницы. Где-то торчала обивка, на изголовье красовалось въевшееся розовое пятно, деревянные ножки были исцарапаны — в общем состояние ужасное. Однако же избавиться от него не позволял Стикс, ведь именно по его настоянию он и был приобретён. Змей любил расположится среди мягчайших подушек и утонуть в своей меланхолии. Близкие долго задавались вопросом, почему он выбрал именно этот: такой маленький и узкий, который, казалось, только Коциту и подходил. Длинные ноги свисали с подлокотника, руки волочились по полу, а позвоночник неестественно изгибался. Но ответом неизменно был заспанный короткий взгляд из-под белых ресниц и тихое нежное шипение. Завидев пригретое с годами место, Стикс незамедлительно плюхнулся на диван, подняв в воздух ворох пыли. Он похлопал рукой, приглашая присоединиться, однако оба родственника воздержались, устроившись среди стопок коробок и ящиков. — Пора нам что-то думать. Чтобы решить проблему, нужно знать, где её исток, — начал Флегетон, — а здесь, наиболее вероятно, это недавний сон. Мы все чувствовали его эмоции в тот момент — несомненно, что произошло некое ужасное потрясение, но с чего ему так глубоко пробираться? Родной, что ты увидел? — Воспоминания скрыты густой пеленой, как и былые идеи и убеждения. Я пытался к ним пробраться, но всё тщетно. Первозданное сознание худо-бедно проглядывается, так что наш дорогой Коцит ещё в состоянии вести осмысленную беседу. Хорошим фактом является и то, что он помнит, как его зовут: его личность не утрачена полностью. Чем меньше разрушено, тем проще будет реставрация. — Ты ведь не предлагаешь заново пересказать всю нашу биографию? — всплеснул руками блондин. — Безусловно, самое главное сейчас — не усугубить положение и сберечь те остатки былого Коцита, что сохранились внутри, однако и распознать виноватого мне хочется отнюдь не меньше! — Я этим займусссь, а вы оссставайтесссь здесссь. Только, Ахерон, рассскажи во всех подробноссстях о том, что ты увидел, — в дымке тусклых глаз сверкнул ярко-алый огонёк. — Каждую деталь. Он кивнул и принялся с ужасной дотошностью пересказывать все составляющие разума, их состояние и окружающие обстоятельства, мысленно вновь оказываясь там, вновь сливаясь с чужим рассудком, принимая на себя беспокойство и страхи, опасение и смятение. Скитаясь между хитросплетениями нейронных связей, Ахерон находил в их рядах новые, ранее упущенных, рыская в поисках незамеченного. В итоге подмалёвок был сделан и путём общих рассуждений на полотно стали накладывать мазки, вырисовывая детали странной картины пугающих событий. В некий момент дискуссии Стикс невнятно мотнул головой и поднялся с дивана, в один шаг минуя комнату и застыл, коснувшись бледными пальцами пыльной ручки. Он совсем не слышно что-то прошипел и вышел в коридор: по стуку каблуков, в которые он облачился по пути, стало ясно, что направился он к парадной. Входная дверь глухо хлопнула и в обители вновь наступила тишина. Время застыло — никто не издавал ни звука уже около получаса. Флегетон замер в задумчивой позе, склонив голову к устроившейся на подлокотнике руке. Его золотистые волосы были ужасно спутаны, лицо напоминало человека, не спавшего несколько суток, а тело в считанные часы страшно истончилось, отчего общая фигура выглядела совсем маленькой и невзрачной. Ахерон с самого начала разговора не шевелился: после обильной кормёжки и проникновения внутрь сознания малейшее движение давалось с трудом, более напоминая пытку. Сейчас он старался сохранить как можно больше сил на случай, если их несчастному что-то понадобится. Тот в свою очередь чуть слышно дышал, рефлексировал и упорно размышлял обо всём произошедшем. Задавал вопросы, на которые едва ли сумел бы ответить даже обладая необходимыми воспоминаниями, отчаянно пытался самостоятельно помочь истинному «себе» вернуться — но всё тщетно. Тяжёлые мысли давили на голову и без того хрупкий разум ломался под их натиском. Они просачивались в тишину, оседая на каждой поверхности и с новой силой проникая всё глубже. Теперь стало ясно, что одиночество — не выход из положения, а некая неведомая тоска осела на самом дне океана души. — Извольте отвлечь, однако мне глубоко необходима компания. На меня точно давят стены, я теряюсь где-то внутри моих дум, — бормотал сиплый голос, ведь иные звуки громко били по перепонкам, отдаваясь страшной головной болью. Его обладатель жадно слизывал уже застывшую кровь со щёк. — Прошу, помогите… Без промедления свернувшегося калачиком Коцита окружили близкие, всячески стараясь вернуть его из нахлынувшей волны ужаса, который уже распространился далеко за пределы комнаты. Он боялся захлестнувшей его неизвестности, собственного смятения и общего непонимания ситуации. В голове неустанно всплывали различные вопросы. Задать их язык не поворачивался, но и оставаться с ними наедине казалось дурной идеей. В самой сути Рек было разделение между собой всего, чувств в том числе. Так что часть душевных терзаний, которые тяжким грузом повисли где-то глубоко внутри, они забрали себе. Ахерон с осторожностью коснулся влажной от пота и слёз щеки и потянулся ближе, остановившись в миллиметре от чужих губ. — Только так я сумею забрать твои думы. Ты ведь сам просил о помощи, так позволь мне её оказать. Коцит ничего не ответил, перечить не стал. Он доверился, казалось бы, незнакомцу, ведь иного пути для себя не видел. Некуда податься, когда невозможно сказать где ты находишься и трудно возмутиться другим, когда в сущности ничего не знаешь о себе. И его утянули в поцелуй: глубокий, донельзя нежный, дурманящий и влекущий. Аромат чужого тела проник внутрь, сливаясь с собственным, заслоняя прежние тревоги, словно вводя в транс, успокаивая и расслабляя. Коцит окончательно обмяк в объятиях крупных ладоней, которые наперёд знали, как увлечь за собой. Флегетон остался в стороне, лишь устало наблюдая, ведь чувствовал, как выходит из-под контроля пламя внутри и боялся опалить кожу близкого неловким прикосновением, смутить или лишний раз напугать. Сейчас, без воспоминаний, тот слишком уподобился человеку, а запах его страха можно было легко спутать с людским. Казалось, что сейчас он слабее и беззащитнее чем когда-либо, оттого нутро заполонило стойкое и навязчивое желание позаботиться, уберечь от всех бед, защитить от любой, даже мнимой напасти. — Странные у вас методы, однако действенные, — Коцит отстранился и стал жадно глотать ртом воздух. — Хотя бы нет того страшного и болезненного хаоса, благодарю, — и, чуть погодя, добавил, — Мне вот стало интересно, вы любые проблемы таким путём решаете? — Исключительно душевные, любезный мой, и исключительно в семейном кругу. Я рад, что сумел облегчить твои внутренние терзания, — Ахерон невольно начал поглаживать чужие бёдра и, расслабившись, устроился рядом с близким. — У меня всё же образовался ещё один вопрос: в каких мы с вами отношениях? Вы ведёте себя так, словно я вам невероятно дорог: так обо мне беспокоитесь, стремитесь мне помочь — это мне льстит, безусловно, даже очень, однако хочется знать, чем обязан такой чести? — Сложный вопрос ты выбрал… — Флегетон вклинился в диалог и принялся театрально потирать бороду, погружаясь в размышления. — Люди не придумали таких слов, которые могут описать наши взаимоотношения. Проще назвать это глубочайшей любовью и сильнейшей привязанностью, однако это будет грубейшей ошибкой. Мы были рождены единым источником и много веков провели будучи сплетёнными в единое течение, будучи единым целым. Там, где заканчивался один, там начинался второй. Чудесные были времена, как славно мы скитались среди подземных вод… Ох, я ушёл не в то русло. Так что отношения между нами более чем возвышенные, проникнутые неведомым смертным обожанием и преданностью. А честь такова, что ты член семьи, к которому всё вышеописанное непосредственно относится и мы тобой невероятно дорожим. –Как красочно вы излагаете свои мысли. Мне очень приятны Ваши слова, однако, смею заметить, что все эти истории звучат как не очень складная сказка. Не чувствуй я кипу ароматов с разных концов города, каждого уголка дома, включая ярчайшие– ваши, я бы не поверил. И тот факт, что помогла мне пробудиться именно кровь… Это ведь Ваша? Я видел, как Вы зашивали рану на руке, — Коцит перевёл взгляд на Ахерона облизнувшись, точно собирая языком остатки тонких нот алой жидкости. — Она у Вас такая пьянящая, как дурман или хорошо настоявшееся вино. — Верно, ты абсолютно прав, мой дорогой. Мы не могли рассудить как тебе помочь, так что в ход шли самые разные методы. Как правило «кровавые бани» мы оставляем на крайний случай и этот, как мы решили, был ничем иным, как «крайним». Если бы и это не помогло… — Погодите, а куда третий господин запропастился? — Ушёл на поиски способа исправить твой недуг. Его точно осенило и он в спешке покинул обитель, однако ничего нам не сказал, — блондин пожал плечами. — Даже смутно не могу представить, с чем связано это озарение и какие логические цепочки наш дорогой Стикс выстроил в своей белёсой голове. Хотя, он что-то прошипел, перед тем как выйти, но я не расслышал ни слова. А ты, родной? — Ахерон отрицательно помотал головой. — Досадно. Розовые вытянутые глаза окинули взглядом лежащего рядом близкого, который состоял целиком из колючих углов. Желание прикоснуться к оголенной смуглой спине, провести кончиками пальцев по острым плечам, припасть губами к выпирающим позвонкам захлестнуло Флегетона и растеклось по телу, заполняя каждую его часть. Чувство, сравнимое с тугой после длительной разлуки. Нынешняя ситуация была схожа не в своей основе, но в последствиях. Невыносимое желание сплестись воедино, заслонить любое беспокойство, занять каждое мгновение собой, чтобы не осталось возможности думать о лишнем, забивать голову тягостными мыслями. Однако никакого проку нет, когда тебя не помнят, когда тебя не знают, когда тебя, пусть и в далёких глубинах души, боятся. Флегетон ограничился практически невесомым касанием полуприкрытой одеялом поясницы. Он коротко провел по ней пальцами, за которыми проследовала тонкая струя пара. И, чтобы отвадить будущие соблазны, схватил ткань за край и накрыл ею родича чуть не с головой. Ахерон закрыл глаза и погрузился не в сон, но в некий транс. Требовалось восстановить силы и привести мысли в порядок. Сегодня у каждого внутри случилось буйство эмоций и впечатлений, которое нужно переварить и объединить в нечто осмысленное и понятное. Где-то внутри взыграло беспокойство за Стикса, не унималась то же чувство за Коцита, однако пришлось отринуть все волнения, иначе расслабиться не выйдет. И вот сознание оказалось где-то среди тусклой зелени болотный топей, а тело мёртвым грузом повисло в серой и скучной реальности. Холода оно не чувствует, однако Флегетон посчитал своим святым долгом прикрыть и его плотным темно-синем пледом. — Чего-нибудь хочется, разлюбезный? — обратился блондин, устраивавшись на другой половине кровати. — Нет, нет, спасибо. Вы и так достаточно для меня сделали, уж и не знаю, как вас благодарить, — чуть слышно отозвался усталый голос. — Не стоит. Мы это делаем не потому, что должны, а потому, что так душа велит. Сердце кровью обливается, когда родному телу или естеству плохо. Так или иначе, — Флегетон протяжно зевнул, — твоё благополучие сейчас ложиться сугубо на наши плечи и не должно волновать твой и без того беспокойный разум. И, раз уж тебе ничего не нужно, лучше сейчас передохнуть–нам всем это необходимо. Обождем, пока Стикс вернётся и продолжим искать способ вернуть истинного тебя. Однако, если все же что-то понадобится, я на расстоянии вытянутой руки. Ахерона пока не беспокой, — и Коцит коротко кивнул. Флегетон расположился на месте, где положено почивал Стикс. Аккуратно снял розовые очки и элегантным жестом положил на тумбочку у кровати. Зарылся поглубже в одеяло, укрывшись по кончик носа, свернулся в позу эмбриона и мгновенно задремал. От обычно прохладной стороны кровати теперь обильно струилось манящее тепло. — Спасибо.

***

Конкретного места назначения не было, однако некое странное наваждение стойко вело за собой. Стикс не видел ничего кроме пути, по которому он упорно следовал. Вела дорога в глубь густого непроглядного леса, которому, конечно, неоткуда вырасти среди зубьев многоэтажек. Это была иллюзия. Думы окутаны чужим, нарочито сладким и обволакивающим голосом, что влечёт в свои путы несведущих, случайных людей. Стикс намеренно поддался в оковы ведьмовских речей, ведь иного варианта он не знал. Колдунья стремилась пробраться глубже в его разум. Витая в лабиринтах памяти и отчаянно рыская в поисках выхода, она нещадно пыталась разорвать ненужное переплетение, однако нутро Стикса оказалось стойким и непреклонным. Её власть заканчивалась там, где ей позволили править, что непомерно злило, но вместе с тем восхищало. Колдунью пленила эта непреклонность и она с новой рвением зазывала гостя в свою обитель. Под ногами шелестели опавшие и уже высохшие листья, по белесым струящимся волосам стекали дождевые капли, одежда насквозь промокла, тело продрогло от окружающей прохлады. Сквозь густые кроны не пробивался свет, все было окутано непроглядным мраком. Где-то вдалеке стрекотали насекомые, распевали свои трели птицы, подвывал, залезал под одежду пробирающий до мурашек ветер. Чем далее шёл Стикс, тем обильнее сгущалась тьма вокруг и тем ярче разгорался заветный огонёк, к которому он так стремился. Перед ним точно расступались любые преграды, расчищался путь, открывались всё новые тропы. Костюм уже давно истрепался, а где-то был значительно изорван, подошва на туфлях стопталась, лакированное покрытие избито упавшими ветками и случайными камнями. Струи волос путались, а на лице зияло изнеможение. По ощущениям он шёл не менее месяца, когда в реальности прошло не более трёх часов И, когда конечности окончательно стали отниматься, нутро заполонил голод и удерживать человеческий вид становилось все труднее, искомое место оказалось на расстоянии единственного вздоха. Стучать Стикс не стал и, звонко хлопнув дверью, вошёл в скромную старинную хижину. Построена она была из уже отсыревших от дождя сосновых брёвен, крыша местами прохудилась и через отверстия свободно проходил крупный ливень, сливаясь на полу в широкое мутное озеро; воды набралось по лодыжку. В середине небольшого и единственного помещения располагался потрёпанный временем стол с резными точёными ножками, на котором стоял одинокий канделябр с уже затухающими свечами. Пламя резво колебалось на ветру, воск тонкой струёй стекал по бронзе и капал на фарфоровое блюдце, которое любезно оберегало столешницу от повреждений. В довершение композиции, чуть поодаль от подсвечника, лежала распахнутая книга, более напоминавшая старинный альманах или ведьмовской травник. Её украшали различные закладки, а страницы пожелтели за давностью лет. Каждая была исписана мелким аккуратным почерком, с множеством различных пометок и зарисовок. Обернута рукопись была в кожу с заклёпками на переплёте и расписной обложкой, украшенной изогнутой золотой розой. Вальяжно устроившись, скрестив ноги и упёршись локтями о край стола, как венец общего творения, на стуле восседала юная дама, свиду возрастом чуть за двадцать. По её оголённым плечам струились чёрные извилистые локоны, на которых поблёскивал тусклый свет от пламени свечи. В них были вплетены различные растения и бутоны, где-то торчали иссохшие веточки. Разодета она была вычурно: на рамена накинут расшитый витиеватыми разноцветными узорами платок, платье из плотного, болотного цвета льна изорвано по подолу. На тонких пальцах переливалось множество медных перстней, а на запястьях перезванивали десятки круглых браслетов. На ушах висели громоздкие серьги, украшенные множеством увлекающих воображение узоров, а в самом центре красовался мерцающий малахит. Таинственная персона обернулась и одарила гостя своим сверкающим, полным заинтересованности и азарта взглядом. В её тёмных, глубоких глазах играл огонь, губы изогнулись в хитрой ухмылке, а небольшие глаза были почти полностью сомкнуты от игривого прищура. На круглом, молодом, ещё полном жизни лице не виднелось ни единой морщинки, а гладкая кожа переливалась в тусклом свету. Она манила к себе таящейся глубоко внутри загадкой, призывала разгадать её, погрузиться вглубь собственного «я». Девушка протянула свои изящные руки навстречу гостю и расплылась в манящей улыбке, обнажая белоснежные зубы, выстроенные в ровный ряд, из которого выделялась только щербинка. Она тихо прошептала: «Иди ко мне, если хочешь изведать правду». И Стикс поддался, устремившись прямиком в объятия чужие и коварные. Дама ловко обхватила сутулую спину, притянула гостя к себе и водрузила на него новое видение, но рождённое в чужом сознании. Он очутился в абсолютной пустоте, где не слышно ни единого шороха, где замолкают все мысли и тело словно гибнет. На далекие километры не было видно ничего: лишь всецело поглотившая привычную реальность тьма. Казалось, под ногами было то же озеро из дождевой воды, что и в хижине. Каждый шаг отдавался ореолом, который распространялся по всей поверхности, постепенно увеличиваясь. Сейчас никакой ориентир не указывал путь и всё, что мог Стикс, банально идти прямо, точно в бесконечность совершенной темноты. Будучи полностью глухим и слепым, в полной мере ощущаешь свою беспомощность и жалкость, просыпается неведомое ранее отвращение к собственной персоне. Весьма гадкие и пренеприятнейшие чувства, особенно в отношении себя. Такими ничтожными в мутных глазах всегда были лишь люди — трусливые и всецело глупые, годные исключительно для хорошей трапезы или развлечения в самые скудные на события года. Оказаться в одном ряду с серой массой однообразных лиц и скучных идей казалось чем-то унизительным. Стикс упорно не понимал, в чём суть всего ныне происходящего, но пути назад уже нет. Он был отрезан уже когда вошёл в чертоги колдовского разума, слившись с его природой и началом.

***

Коцит отчаянно пытался погрузиться в сон. Мысли спутывались, сгущалась пелена, окутавшая его разум, взгляд погружался во тьму. Он уже не чувствовал ничего: все эмоции сокрыты непроглядным мраком, обмякшее тело парализовало. Хотелось лишь сомкнуть веки и наконец за весь день по-настоящему расслабиться. Родные всё так же почивали рядом, не шевелясь и, казалось, даже не дыша. Запах Ахерона стал совсем тусклым и еле уловимым. Сейчас он более напоминал только погибшего человека, труп которого ещё не успел окоченеть, а кожа окраситься в синеватый цвет. Такой живой, но в то же время мёртвый — застыл где-то на грани. С того момента, как Стикс покинул обитель, минуло чуть более пяти часов, но для Коцита это время казалось вечностью. Уже толком ничего не осознающий, он оказался в чертогах собственного сознания, скитаясь в его закоулках. Всё стремительнее лабиринты памяти разрушались, погружаясь в темноту, а дно заполонила вязкая, чёрная жидкость. Она затягивала вглубь, разливаясь по коже и впиваясь до самых костей. Субстанция распространялась по венам, сливаясь с естеством, заменяя истинное ложным, стирая изначальное, стремясь создать новое. Больше не было страха, не было ничего. Сознание погрузилась в бесконечный мрак пустоты. «Продолжай идти, следуй прямо. Ты близок к искомому, как никогда» Где-то в глубине был чуть слышен незнакомый низкий, глубокий женский голос. Коцит уже утратил возможность улавливать смысл любых слов. С трудом всецело не отдавшись поглощающей его материи, он из последних сил боролся за ничтожные остатки былого рассудка, старался уберечь хотя бы мизерную часть. Тьма всё стремительнее окутывала тело, сливаясь с телом, заменяя исходное мистическим и неясным. По ушам ударил новый голос: более громкий, резкий, звонкий, и уже известный — но отозваться не было ни сил, ни возможности. Некто усердно стремился разорвать наваждение, пробиться сквозь непроглядный мрак, однако любые попытки были тщетны. — Нам решительно нужно что-то делать! Он не отзывается, совсем никаких признаков жизни не подаёт, даже запах практически пропал! Он… И Стикса до сих пор нет, — Флегетон уже перешёл на крик, отчаянно дёргая родича за ворот рубахи. — Есть хоть какие-нибудь идеи? — Я даже предположить не могу, что с ним происходит, не то что предложить способ помочь. Но ты прав — нужно что-то предпринять. Сомневаюсь, что вариант напоить его кровью вновь сработает. Здесь словно… Словно некто над его разумом воркует, прямиком в его недрах. Если бы мы сумели очутиться там, возымели куда больше возможностей, — карие глаза вяло окинули точно омертвевшее тело, перекинув взгляд на собеседника. — Или же у самого краснобая, однако трудно судить, что эффективнее. Так или иначе сознание Коцита уже достаточно сильно повреждено и при любом исходе пройдёт ещё очень много времени, прежде чем он полностью восстановится. — То бишь ты считаешь, что… Погоди, ты это чувствуешь? Еле уловимый аромат, но его ни с чем не спутать. Ну же, прислушайся! — звонкий голос стал вполовину тише, а его обладатель устремил ярко-розовые радужки на собеседника. — Болотная топь, глубокие воды, тишина… — Ахерон стремился вобрать в себя каждую составляющую из окружающих запахов. — Стикс…? Так ведь он далеко ушёл, естественно, что он не будет совсем уж отчётливым. — Не соглашусь. Пахнет так, будто он совсем рядом, но сокрыт за тысячью завес. Быть может, он и направился прямиком в разум? Вот только чей… — Есть вариант, что он находится на периферии. Иначе будь он в голове Коцита, запах был яснее, а если у этого колдуна, то он бы пропал совсем, — Ахерон принял самый задумчивый из всех возможных вид и, помолчав с минуту, подытожил, — Судя по всему так и есть. Значит, он все же сумел найти корень нашей проблемы, однако тем самым отрезав себя от нас. Любит же наш дорогой Стикс ввязываться во всякого рода передряги… — С ними ведь все будет хорошо…? — голос Флегетона дрожал, на глаза наворачивались слёзы. Он выпустил из рук ткань и обессилено опустил голову. — Не хочу давать тебе ложных надежд и убеждать, что все непременно закончится благополучно, как бы мне этого не хотелось. Наилучший исход — Стикс сумеет очистить разум Коцита и покончит с этим чародеем, но даже так уже стертые обрывки не вернуть. Иной вариант развития событий мы рассматривать не будем, во избежание излишних беспокойств. Сейчас, увы, мы ему ничем не сумеем помочь. Сунемся — также повязнем. Блондин глубоко вздохнул и лёг между родными: голову устроил на груди Ахерона, а пальцы левой руки перепел с другими, обмякшими и податливыми, когтистыми. Обильные слёзы моментально испарялись, стоило им скатиться на раскрасневшиеся, пылающие от горя щеки. Тишину разрывали жалостливые всхлипы и редкие тоскливые стоны. Флегетон осознавал свою беспомощность, бесполезность в сложившейся ситуации и от этого становилось ещё больнее. Горячая, горькая она разлилась по телу, заполонив каждую его часть до краёв собою. Когда организм целиком изнывал, погруженный в общие страдания, на лохматую макушку опустилась крупная ладонь. Пальцы окунулись в шелковистые волосы, ласково поглаживая, прижимая ближе. Ахерон печалился всецело внутри, совсем изредка изливаясь слезами. Сейчас он разделял с Флегетоном общую боль, горюя с ним за всех четверых. — Ты голоден? Я могу добыть каждому по человеку, — вперемешку со всхлипами, спросил мурлыкающе нежный голос. — Ты сейчас не в том состоянии, отлежись лучше. Соберёмся вчетвером, сходим разом. Так и безопаснее выйдет, и Коцита к охоте приучим. — Нет, я всё же пойду. Когда наш разлюбезный очнётся, ему нужно будет поесть. Да и тебе не помешало бы. Впрочем, как и Стиксу, — с этими словами блондин вскочил с кровати и направился к двери так скоро, как мог, чтобы ему более ничего не могли возразить, напоследок бросив, — Пригляди за ним. Запер он её со всей нежностью, дабы лишний звук не просочился в воздух. Быстрым шагом спустился по лестнице и вмиг покинул обитель. Карие глаза лишь устало окинули взглядом обездвиженное, родное тело, после чего веки сомкнулись и разум вновь погрузился в транс, но ныне более чуткий к внешним раздражителям.

***

Ноги по колено вязли в пустоте. Казалось, она становилась плотнее с каждым новым шагом, затягивая всё глубже и сильнее. Продолжать путь выходило с всё большим усилием, с мясом отдирая конечности от чёрной субстанции, которая стремилась распространиться по телу, залезая под кожу, скитаясь по сосудам и венам. Окружение оставалось неизменно вне зависимости от пройденного расстояния, из-за чего все усилия казались бессмысленными и напрасными. Тьма устремлялась куда-то далеко в бесконечность, в которой таилось то самое желанное «искомое». Счёт времени давно потерян, силы покидали изрядно ослабевшее тело, былое пылкое рвение постепенно угасало. В абсолютной тишине не было места любым мыслям или размышлениям, все движения происходили машинально и ноги сами шли вперёд. Моральные силы кончились уже давно, физические были на пределе. И когда изнемождённый организм был на грани свалиться замертво и утонуть в пучине всепоглощающей тьмы, чужой голос вновь запел былые трели, однако громче и куда более настойчивее: — Я знаю, как тебе тяжело, но ты должен продолжать. Иначе не познаешь истины, не вызволишь своего драгоценного собрата. Ты ведь так им дорожишь, неужто ты позволишь мне поглотить его личность целиком? Кто знает, сумеет ли он восстановиться после этого, — фантомные руки обвили шею, повиснув невесомым грузом ответственности. — А как же твои другие сородичи? Каково будет им осознавать, что ты бросил вашего близкого на верную смерть? Каково будет вам, лишенным неотъемлемой части общего естества? Стикс поморщился, отгоняя наваждение, стремясь избавиться от назойливых мыслей и нарочито сладких речей, толкующего страшные вещи. Он слабо различал редкие собственные идеи от заложенных колдуньей, а различал ли в принципе? Если в её власти полностью захватить разум Коцита, почему она не может провернуть то же с его собственным, например, заставить помыслить, что Стикс добровольно оставил одного из самых близких ему существ погибать? Он решил окончательно прекратить любые размышления, дабы никакая дума: будь то своя или напускная — не посетила расколотый разум. Контроль движений был отдан инстинкта, а голова стала ненужным балластом. Юную даму подобное развитие событий не устроило, но и противиться она не решилась. Чистое от мыслей сознание скудно на маневры, так что приняв пусть и небольшое, но поражение, она вернулась в черноту топи. С новой силой тьма тянула на дно, все крепче хваталась за конечности, все глубже впивалась под кожу. Однако длинное и белое, точно снег, тело, так походившее на молодую берёзу, невзирая на любое препятствие, настойчиво следовало вперёд. Каждый новый шаг отдавался ноющей, обволакивающей каждый сантиметр изнутри болью. Путь к спасению превратился в бесконечную, жесточайшую пытку. Лишь спустя, по ощущениям, сотню лет скитаний рецепторы уловили чуть слышный знакомый, родной, наизусть выученный запах. Тонкой струёй он стелился над всепоглощающим мраком, задерживался на теле яркой нотой из алкоголя и табака, чего-то терпкого и опьяняющего. У Стикса точно открылось второе дыхание — боль заслонил собою желанный аромат, а мёртвая хватка топи, казалось, совсем ослабла, а водянистая поверхность затвердела, обернувшись звенящей твердью. По тонкой глади скользили окровавленные ступни, с голеней и бёдер свисали рваные ошмётки содранной кожи, оголяя сплетения мышц, местами кости. Однако сейчас любое ранение было сущим пустяком, любой дискомфорт исчезал, стоило лишь вдохнуть и вновь услышать зовущий, ждущий где-то там, в глубине, запах. Он вселял надежду поскорее встретиться, найти выход из положения, наконец спасти личность его всецело обожаемого обладателя. Резкие движения были пугающими, хаотичными; добирался путник рывками, преодолевая за раз с десяток метров. Миновав коридор одинаковой, бездонной, беспросветной темноты, слепо следуя дороге из запаха, перед Стиксом престала поистине завораживающая картина: зал полный истинного страха, из пустоты стекают вязкими плотными струями чернота забвения и, скапливаясь внизу, бурно вскипает, вырываясь обжигающе острыми каплями, а в центре — нагая персона со струящейся рекой цвета самой глубокой ночи бесконечно-длинных волос и белой, точно луна, кожей. За общим хаосом и сплетением оглушающих звуков было чуть слышно, как с тонких губ льются древние заклятья, а пальцы-веточки рисуют в пустоте колдовские руны. Здесь был источник запаха, а сильнее прочего его излучал таинственный незнакомец, что более походил на бред воспаленного ума или наваждение безумца. Плавные движения очаровывали, манили, пленили и увлекали за собой и Стикс поддался. Теперь не так уверенно, чуть волоча ноги по скользкой поверхности, он направился к сияющему силуэту, не сводя пристального взгляда светлых глаз, в которых уже заиграл блеск чаяния. Давящее чувство постороннего присутствия угасало с каждым движением — здесь ведьма не имела власти. Незнакомое тепло разливалось по венам, лишая любых тревог, забирая все страдания, обновляя естество наново. — Ступай смелее, я тебе не враг, — тихий, шелестящий голос прервал свою мантру. — Здесь она не сумеет нас потревожить до того, как я избавлюсь от её волхвования. Стоило закончить фразу, как колдовские речи вновь заполнили проблески тишины. Навстречу незнакомец протянул плавным жестом тонкую жилистую руку. От неё веяло чем-то близким, переплетающимся с запахом Коцита, но самобытным. Стикс не противился зову и лишь покорно принял приглашение, положив испачканную в крови ладонь на идеально чистую, точно сияющую, чужую. Скверно было омрачать непорочный образ. Оказавшись в шаге от таинственного образа, змей принялся целиком исследовать его взглядом, заостряя внимание на каждой детали. На фоне чёрных, как смоль, и длинных, как Нева, волос ясно вырисовывался точёный профиль с узким прямым носом, что занимал половину длинны лица. Адским огнём пылали ярко-алые радужки, зрачок неестественно расширен, тонкие брови легли аккуратной дугой. На худом лице ясно выделялись скулы, вбирая в себя темноту, очерчиваясь резкой тенью. Вся фигура выглядела дистрофичной и чересчур костлявой, более походя на обтянутый кожей скелет. — Кто Вы…? — ничего иного тихий голос выдавить не смог. — Лишь скромный помощник, который как никогда необходим в вашей трудной ситуации, — из-под длинных пальцев одна за другой выходила изящная витиеватая руна. — Извольте простить, что всё выходит так непростительно долго. Эта дама пусть и слишком сильна для человека, но со мной ей не сравниться. Смею гарантировать, что всё утраченное вернётся на положенное место, лишь необходимое время сказать не сумею. Здесь всё чересчур индивидуально. Что касается Вас: отдохните как следует, когда покинете сие разум. На Ваше истерзанное тело без слёз не взглянуть, дорогой друг. В моих силах незамедлительно вернуть Вас в реальность: воспользуетесь возможностью? Стикс, чуть помыслив, отрицательно помотал головой. Он не мог оставить того, кто с таким рвением стремиться помочь его близкому. Цели незнакомца оставались неизвестны, однако сейчас это второстепенно. Если действительно в его силах освободить сознание от своеобразной коррозии, то стоит лишь смиренно позволить магу выполнить свою непростую работу. Липкая от крови ладонь сильнее вжалась в чужую бархатную и нежную. Прикосновение казалось таким знакомым и родным. Оно согревало изнутри, унимало любые тревоги и боль. Стикс боялся лишний раз вздохнуть или шелохнуться, дабы не потревожить мантру, не прервать изгиб новой линии и замер, точно статуя. Вместо вопросов он с новой силой, точно зачарованный, принялся изучать мерцающий во тьме силуэт, стремясь запомнить каждый его сантиметр. Приглядевшись, на полотне лица стали заметны родинки, горстью рассыпанные на щеках и подбородке, как акцент расставленные на тонком оголённом торсе и изящно изогнутых ногах, что терялись в реке волос, тонких жилистых руках. Из общей плоскости сильно выделялись ключицы и рёбра; кожа была точно прозрачная и пропускала сквозь себя хитросплетения сосудов и вен. В этом полуживом создании таилась некая ранее неведомая, присущая лишь ему красота и очарование, так что глаза неустанно изучали каждую его составляющую. — Вы так пристально меня изучаете, любезный. Что привлекло Ваш холодный взгляд? — Вы решительно мне кого-то напоминаете. Я будто видел Вассс ранее или даже знал. — В этом мире всё возможно. Кого я только не встречал за свою долгую жизнь. Быть может, и с Вами довелось пересечься, — незнакомец коротко улыбнулся и вновь вернулся к ритуалу, который уже близился к своему завершению. Когда последняя линия была написана, а слово сказано, тьма мгновенно расступилась и в глаза ударил ослепляющий свет. Окружение озарила ясность и чистота, родной запах становился всё отчётливее. Всё в точности как и сказал силуэт, который теперь терялся в окружающем пространстве из сплошь белого цвета, очерченный пеленой длинных темных волос — он сумел искоренить чужое влияния. Незнакомец устремил свой усталый на Стикса, расплылся в ласковом выражении и всем телом обратился к собеседнику, большим пальцем поглаживая шершавую, влажную ладонь. — Вижу, Вы узнать что-то ещё хотите? Я с удовольствием Вас выслушаю, — он точно шептал и тихие его речи ласкали слух. — Эта колдунья сссказала, что здесссь таитссся «иссскомое», что я найду здесь правду. И, почему-то, зазывала именно меня. О чём она? — Здесь, — мужчина обвёл рукой окружность, — если быть проще, самый центр сознания. Здесь его начало, здесь же и конец, так что именно в этом месте был исток её заклятья. Быть может, это и есть «искомое» — прародитель общей печали и страдания, поглощённый чёрной магией, который было необходимо искоренить. В самом деле, не я ведь это самое «искомое» или «правда»? Предвосхищая Ваш следующий вопрос: она была моей близкой знакомой много лет назад, я обучал её искусству контроля ума. Амида была умелой девушкой и схватывала на лету каждое моё слово. Не гляди на то, что выглядит молодо, то тоже чародейство, ей уж лет за сто было. Призвала она меня когда ей чуть за двадцать было, тогда же и секрет омолаживания я ей открыл, за хорошую плату, разумеется. Затем череда недопониманий, кульминация, апогей конфликта, и я её покинул. Но затаила на меня обиду девица, видать. А манила Вас, ибо Ваше сознание поистине восхитительно. Возможно, хотела совместить приятное с полезным и вместе с изничтожением одного, изучить Ваш. А, быть может, возжелала стереть и Ваш, ибо усмотрела угрозу. — Но почему именно Коцит? — Быть может показать хотела, какая она могущественная, показать свою силу во всей красе. Лучше способа, чем поглотить личность древнего бессмертного хтонического существа, видимо, Амида и не придумала. Однако не подвластно подобное человеку, и она это знала. Но также дама была выскочкой, которых поищи по всему белу свету — не отыщешь. И, видимо, возомнив себя великой ведьмой, решила утереть мне нос и использовать заклятье лишь мне известное. Обучилась как могла, тайком, да не учла, что не позволю я таких вольностей моим ученикам. Но нет теперь Амиды — грех гордыни сгубил колдовское сердце, — враз ласка в голосе сменилась тихой блаженностью, а алые глаза с нарочитой нежностью глядели точно в естество. Незнакомец заметил на себе пристальный, до глубины души поражённый и беспрестанно вопрошающий одно и то же взгляд мутных глаз. Отпустив холодную длань, он ступил пару шагов и теперь со Стиксом их разделял лишь один вдох. Теперь он легко мог рассмотреть каждую из сотни возможных родинку, чем вмиг увлёкся. Точно прозрачная рука скользнула по окровавленному предплечью, спускаясь к запястью и нежно касаясь чужой ладони. Одни тонкие пальцы переплелись с другими, заключая в неразрывную клетку, пока другие выводили невидимые узоры на израненном торсе. Внезапно любые повреждения начинали затягиваться, а самые малые и вовсе исчезать. Алые глаза, казалось, окутали своим теплом каждую часть тела. — Узнал-таки? — Ведь ты позволил узнать, — бледной руки коснулись сухие губы, одаряя коротким, неловким поцелуем. — Я так рад вновь тебя увидеть. — Не можешь вообразить, как я рад. Быть вашими глазами, безусловно, приятно, однако иметь возможность самому лицезреть пусть и одного из вас, прикоснуться, ощутить рядом — великая отрада. Я бы вечность так простоял, буду честен, однако понимаю, что ты вынужден уходить. Нисколько не противлюсь: в реальности ты нужнее, а здесь я уж как-нибудь сам. — Так ты поссселилссся в наших воссспоминаниях? — собеседник кивнул. — А лишние ссспрятал подальше? — аналогичный жест. — Не смею терзать ваши души столь болезненными для вас событиями. Когда я сумею всецело вернуться, тогда, вероятно, и раскрою каждое. А до той поры буду держать под своим строгим надзором, — он кротко рассмеялся. — Пора тебе уходить. Берегите себя и друг друга и, прошу, дождитесь меня. — последние слова были сказаны особенно тихо. — Навести тут порядок обещаю так скоро, как смогу, однако ему и самому придётся что-то вспоминать. Меня тебе придётся вновь позабыть, прошу прости, так будет лучше. — мужчина чуть замешкался, склонил голову, скрывая лицо за водопадом из волос и совсем неслышно произнёс, — До встречи, мой дорогой. И его отчётливо расслышали: — До вссстречи.

***

Под восхищенные возгласы Флегетона, высокая сутулая фигура сквозь стену вошла в почивальню и упёрлась в неё спиной. Блондин навис над только пробудившимся Коцитом, взгляд которого уже не устилал туман, а мир стал чётким и ясным, как прежде. Ахерон же, устроившись на боку, принял роль молчаливого наблюдателя радостного события, лишь изредка усмехаясь. Появления четвёртой персоны в комнате, казалось, никто не заметил, однако она и не думала затаить обиды. Единственной эмоцией была общее воодушевление от благополучного пробуждения близкого, от осознания его возможно не скорого, однако полного восстановления. Собственные проблемы мгновенно позабылись, тревоги отступили. — Ну что же ты нас так пугаешь, дорогой! Все нервы извели, о тебе беспокоясь…! — слабый толчок сильной руки в бок обозначил, что нужно сменить вектор разговора. — Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит? — Голова ноет, но перетерпеть можно. Искренне вам благодарен, что вы обо мне так беспокоитесь. Я, буду откровенен, всё ещё ничего не помню, однако… — Не тревожьссся, всссё воссстановится, — прервал монолог Стикс, оставивший кровавый след на стене. — Родной, неужто, ты в разуме этого лиходея так изранился? — воскликнул Ахерон, приподнимаясь на локтях, уставившись со взглядом, пронизанным тревогой. За ним синхронно повторили двое расположившихся рядом собратьев. Флегетон, точно не веря своим глазам, быстро захлопал ресницами. — Пара царапин, к утру заживет. Всссё хорошо. — Чего же здесь хорошего?! На Вас живого места нет! Позвольте помогу Вам сесть, — Коцит соскочил на пол и в мгновение поднял змея на руки, а тот лишь покорно повис на смуглых руках. На образовавшееся пустое место было уложено долговязое тело. Огненные пальцы быстро нашарили в тумбочке ярко-красные нити и острую, блестящую иглу. И в четверо рук, уже наизусть изучивших искусство зашивания ран, принялись выводить изящные стежки. Ещё не затянувшиеся, самые глубокие и обильно кровоточащие, были в очереди первыми. Гость из разума пусть и помог в лечении, но из-за нехватки сил не сумел полностью исцелить Стикса. Изодранная кожа ловким движением стягивалась в единую тонкую линию. В один момент в процесс вклинилась ещё пара рук. Под чутким руководством Ахерона, когтистые пальцы завязывали узлы, стягивали края раны, а самые маленькие самостоятельно зашивали. Выходило топорно и местами совсем косо, однако для первого раза результат был более чем хорошим. Коцит хотел приобщаться к общим действиям, учить заново наверняка также известное, но забытое умение. Когда ловкостью шести рук со стежками и узлами было покончено, семья перешла к ужину, который любезно взял на себя Флегетон. Не без помощи братьев Стикс спустился на первый этаж и все четверо проследовали в столовую. Там их уже ожидал сервированный заранее стол с расставленными на нём блюдцами, приборами и искусно сложенными салфетками. Как венец общей композиции в самом центре алой, богато расшитой по краям скатерти расположились двое крепко сложенных мужчин, возрастом около тридцати; двое средних лет — по краям. Каждый крепко связан по рукам и ногам, без малейшей возможности пошевелиться. Жёсткая веревка уже стёрла кожу на оголённых запястьях и лодыжках и пропиталась напитанной страхом кровью, флёр которой струился по полу столовой. За неимением альтернативы, жертвам оставалось лишь смиренно ожидать своей участи, сливаясь хором рыдающих голосов в единый тихий, безнадёжный, стон боли. — Не правда ли их страх поистине восхитителен? Опьяняет не хуже родной крови! Специально таких боязливых подобрал, чтобы вдоволь каждому силы восполнить, — Флегетон гордо оскалился, демонстрируя трофеи сегодняшней охоты. Поймав на себе поражённый взгляд Коцита, он вмиг переменился в лице, — Ой, дражайший мой, не пугайся так сильно! Да, именно так мы питаемся и в этом нет ничего предосудительного. Люди ведь позволяют себе убивать животных, чем же мы хуже? Я думал, что кому как не тебе чуждо сочувствие к ним… — Мне их не жаль, разве что не ожидал подобного зрелища. Мне ныне трудно возражать тому, в чём я целиком не осведомлён. Так что до поры до времени буду поддаваться вашим идеям. — Мудрое решение, — крупная ладонь опустилась на острое плечо. — Удалась сегодня охота, хороший ужин наш благоверный добыл. Положил уже на кого-нибудь глаз? Я бы тебе того крайнего посоветовал: у него страх будет сытным, да и крови вдоволь напьёшься. А тебе, Стикс, кто по сердцу лёг? — Пожалуй этот, — он указал на мужчину, что лежал чуть левее от центра стола. — У него ссстрах горький и терпкий. — Любимые мои, ну чего вы встали у двери, аки бедные родственники? Всё шепчетесь там о чем-то, воркуете. Проходите, рассаживайтесь, — проговорил Флегетон, доставая из шкафа до блеска натёртые бокалы, в которых яркими пятнами играли огоньки свечей от канделябров на стенах. — Сейчас крови разольём, наедимся вдоволь — от души сотрапезничаем! Все согласно кивнули, разве что Коцит с небольшим опозданием. Он всё ещё мало понимал происходящие вокруг события и их смысл, пусть и усердно стремился влиться в общий ритм. Здесь как никогда хорошо работала его излюбленная тактика: поддаться течению и следовать его пути, не возражая и не тревожась. Незаметно для себя, Коцит уже сидел за столом в самом его центре, а подле него с резким звоном поставили один из бокалов. «Официант» ласково улыбнулся, так, что на щеках образовались ямочки, а в лёгкой усмешке обнажились острые клыки. С поразительной скоростью остальная посуда была расставлена около каждого из «гостей» и в изящной пальцах заискрил алюминиевый столовый нож. Блестящее лезвие в мгновение оказалось у горла одного из «блюд», а свободная рука обвила колючий щетинистый подбородок, запрокидывая голову: — Сегодня обойдёмся без лишних зверств. Разве ж мы с вами не интеллигентные люди? Тем более, что нам нужно зарекомендовать себя перед нашим дорогим Коцитом. Не стоит сразу показывать всю нашу потустороннюю натуру, сохраним элемент загадки, — Флегетон кокетливо подмигнул и, звонко рассмеявшись, прижал лезвие к коже так, что выступила капля крови. — Приятного нам аппетита. Блеснул металл и из глотки прыснула кровь, заливая собой скатерть, а отдельные капли достигали «гостей». Те, в свою очередь, жадно слизывали алую жидкость и всем нутром вбирали в себя резко хлынувший из трепыхающегося тела страх. Вцепившись зубами, Флегетон окончательно отделил голову и положил её на тарелку Ахерона и одобрительно кивнул, позволяя приняться за трапезу. И он покорно принялся отрывать куски свежего мяса вмиг заострившимися зубами. Тем же способом расправились с другим мужчиной, которого заранее выбрал себе Стикс. Он решил не ограничиваться одной головой и по-собственнически притянул к себе всю тушу целиком. В белёсых глазах алым переливом сверкнул глубинный голод и, отринув всё человеческое, впился в ещё не успевший остыть труп. «Официант» лишь слабо покачал головой, деланно осуждая происходящее. Он разрывал бледную плоть, окропляя собственную белоснежную рубашку глубоко-алой жидкостью, с наслаждением пережёвывал жёсткие мышцы, разгрызая с громким хрустом кости. Кровь обильно струилась по щекам, капая в подставленный Флегетоном к подбородку бокал, который наполнился меньше чем за минуту до краёв. Он поднёс его к собственным губам и залпом осушил содержимое, сладко облизнувшись от ощущения расплывающегося по телу насыщения. Звучно причмокнув, точно смакуя сладкий и пьянящий вкус, он подошёл к третьему «блюду» и, вцепившись в его плечи когтями, обратился к Коциту: — Пришёл и твой черёд отужинать. Попробуешь сам укусить или мне также нарезать тебе свежину? — он уткнулся щекой в скулу мужчины и принялся нарочито ласково о неё тереться. — Такой аппетитный, я бы и сам не прочь съесть этот животный страх, выпить этой нежной крови… Чудный вариант для тебя любезный Ахерон избрал, самым лучшим с тобой поделился. В желудке всё пылало от распирающего голода, зубы невольно заострились, поцарапав дёсны. Не заметить столь резких изменений было невозможно, так что Флегетон учтиво развязал руки жертвы и протянул одну из них Коциту, оголив дрожащее от страха запястье. Одними губами он произнёс: «Кусай», — и хищно оскалился, наблюдая за резкими, звериными рывками близкого, который принялся усиленно вгрызаться во влажную от пота кожу. Комната наполнилась истошным криком, а острое угловатое лицо оказалось перемазано горячей кровью. Человеческие страдания для каждого были истинной амброзией, которую Реки вкушали с особым наслаждением. И для Коцита, с его новообретённой неопытностью, эти эмоции были умножены в несколько десятков раз. Он утробно рычал, с новой силой впивался в уже истерзанную плоть, когтями царапал предплечье — всё более терял человеческий облик. Где-то в этом промежутке времени тело и четвёртого мужчины покинула жизнь, испустив последний измученный вздох.

***

— Погодите, мне этот предмет знаком… Это ведь Вы мне эти запонки подарили? Кажется, перед баллом во… Чтоб мне не соврать, где-то во второй половине девятнадцатого века? — черный зрачки сверкнули неподдельным интересом и обратили свой взор на своего собеседника. — Именно, любезный мой. Мы тогда устроили знатную резню; долго названия улицы, на которой всё случилось, не покидали газеты. А с каким упоением ты вчитывался в те громкие заголовки, которыми жёлтая пресса зазывала напуганных читателей, — Ахерон прикрыл веки и погрузился в воспоминания, чуть покачивая головой. — Они тогда сильно в крови измазались. Помню, ты с особым остервенением вычищал их до первозданного блеска и носил лишь на грандиозные события, боясь лишний раз запачкать. — А этот браслет мы у какой-то девицы прямо с длани сняли в какой-то заварушке… Симпатичный, — Коцит разглядывал золотую бижутерию, украшенную драгоценными камнями всевозможных цветов и размеров. — Только Флегетону он и мог приглянуться. — Никак иначе! Как хорошо ты меня знаешь, мой милый. Как же чудно, что твоя память к тебе возвращается, — тонкие руки обвили смуглую шею, а округлое лицо приблизилось к острой скуле, одарив её жарким поцелуем. — Кто знает, как скоро она всецело восстановится…? «Обождите ещё три месяца, более мне не потребуется». — Вы это слышали…? — глаза забегали между окружающих лиц, в поисках ответа, однако встретили лишь искреннее недопонимание. Близкие, коротко переглянувшись, синхронно пожали плечами. Только Стикс, стоявший в дверном проёме, с чистой осознанностью кивнул на, казалось, риторический вопрос. Он не слышал чужих слов, но чувствовал единение с их автором, точно эти мнимые слова были сказаны именно его устами.