Карпаты'1834

Карпаты, лето 1834 года. Чацкий сидел во дворике какого-то ресторанчика, где гарсон по-русски изъяснялся весьма учтиво, но с забавным акцентом. Пытаясь предложить ему что-то подороже из меню, переходил на французский. Наконец, определившись с заказом, Александр остался в одиночестве, наблюдая горные красоты – снежные вершины, раскидистые луга, пасущихся на них коров и этот сладкий запах свободы. В горах, конечно, не так жарко, но августовские +30 давали о себе знать: дамы с веерами и арапчата с флабеллумами у ног своих хозяев. Взгляд Чацкого зацепился за даму в меховом манто – она сидела в дальнем углу террасы, в тени навеса, и заметно отличалась от прочей массы разгоряченных барышень. Она будто вообще не чувствовала жары, была холодна, как мрамор; казалось, она и была из мрамора – как скульптура греческой богини в музее. Даже в знойный день ей, видимо, было холодно. Чацкий не мог оторвать глаз от загадочной незнакомки, и девушка, через какое-то время поймав его пристальный взгляд, посмотрела в ответ. Она сидела в одиночестве, будто кого-то ждала, но Чацкий, подойдя к ее столику, получил одобрение: — Вы из России? – поинтересовалась девушка. — Собственной персоной. – Он протянул руку ладонью вверх. – Александр Чацкий. — Ванда. – Она положила свою руку сверху, и Чацкий поцеловал ее. – Люблю русских. Александр погрузился в кресло напротив. Девушка говорила с милым акцентом, но тем не менее очень хорошо. – Расскажите о себе, Александр. — Как вы уже поняли, я из России. Уехал пару лет назад, некоторое время путешествовал по Европе, посещал различные города, знакомился с интереснейшими людьми и на какое-то время обосновался во Флоренции. Решил, однако, не останавливаться на достигнутом. — Как интересно… — А вы что о себе расскажете? — Что вам сказать… Я была счастлива в своей любви, но совсем недавно она покинула меня… Теперь я совершенно одна… – В её словах сквозила какая-то загадка, которая так и манила ум и душу Чацкого. Эта Ванда была совершенно не такой простой, как все те девушки, встречавшиеся ему прежде. В её мраморной холодности была еще какая-то удивительность. И хоть снаружи она казалась уязвимой, в её взгляде было что-то до боли пугающее. Вся её наружность, казалось, была одним сплошным фонариком рыбы-удильщика, и эта острая неизвестность сильно привлекала Чацкого. — Так может, мне пригласить вас в театр? – Циклотон попался на наживку. Ванде осталось только подсечь и ждать вечера. *** — Не так уж люблю комедии, – сказал Чацкий, когда после театра они прогуливались до дома Ванды по ночной аллее. – Герои, однако, вызывают сильное раздражение. Мне больше по душе оперы. Чацкий не спрашивал, почему Ванда даже в летнюю жару не снимает меха, не спрашивал, почему она хочет говорить с ним непременно по-русски, и когда в продолжение вечера она пригласила его к себе, противиться тоже особо не стал. Они поднялись в небольшую меблерашку с тесной передней, но притом весьма нескромной гостиной, и Ванда отвела Чацкого в свой будуар. Она жила одна в окружении небольшого количества слуг, которые не высовывались из своих камердинерских без сильной на то нужды в виде приказов госпожи. Чацкий принялся оглядывать помещение. В дневное время оно было бы очень светлым и просторным, но ночная тьма заполнила его полностью, сделала узким и тесным – так, что между ним и Вандой не оставалось места, и хоть находились они не близко, ощущалось это будто стоят они прямо друг в друге – не меньше. Пространства добавлял лишь клочок пола, освещаемый луной из распахнутого окна, и ветер, колыхающий занавески. А потом Ванда зажгла свечи. Взгляд Чацкого споткнулся о два хлыста над оттоманкой. — Вы, верно, кого-то дрессируете? — Не совсем, но боюсь, вы не поймете. — Отчего же? — Одному моему бывшему приятелю доставляло странное удовольствие бывать исхлестанным мной… Предположу… У вас в России так не принято… — Разные, однако, у людей интересы… Помещики, бывает, таким развлекаются – стегают своих крепостных как скотину за малейшие провинности. И что же с вашим приятелем сейчас? — Да уж, уверена, всё хорошо. Он, кажется, излечился от этого странного пристрастия. Но признаться, со временем мне и самой в какой-то мере это начало нравиться… — А ведь знаете… Я крайне любопытен до всего нового… – Сам не понимая зачем, произнес Чацкий. Видимо, крючок был проглочен уже слишком глубоко. Чацкий, верно, был из тех людей, что считали: лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и мучаться всю жизнь угрызениями совести о непережитом опыте. И потому, чтобы не переживать, старался пережить всего понемногу – и самое главное, всё пережитое пережить. А Ванда… Ванда, хоть и имела какие-то схожести с Софьей Павловной, была, тем не менее, человеком совершенно иной энергетики – не такой простой. В её глазах читалось больше ума, и всё та же прежняя опасность. Ванда была лучшей версией Софьи, её революцией, и Чацкого это в ней подкупало. К такой женщине хотелось класться даже под кнут – добровольно и самозабвенно. Под кнут, который она будет держать своими мраморными руками, тонкими изящными пальцами; под кнут, который она будет купать твоей кровью; под кнут революции.