летун упал, но глубина ему прятна

      Джисон страдалец. Вымученец? Он ходит по краю, по воде, но не бог, не чтец истин и не проповедник. Он просто любит летать: вот так, над озёрами, еле касаясь глади, посылая рябистыми волнами послания не для ответов. Баловник, шаловист. Джисон летит и летает не для того, чтобы побеспокоить обитателей глубин, ему нужно лишь проветриться, подумать.       Принять тот факт, что слаб.       Что его личность, суть находится под угрозой. Что с ним, почему и как. Что им ведает, что движет, почему так беспокоен. Кто виноват. Он сам? Или другой. Тот, кто в мыслях звенит надеждами и колотит по сердцу безудержным, трезвонящим стуком.       Его проблема — лесная фея. Имени не известно. Журчащий голосом глубоким, проникновенным, он пробирает глупого летуна до тех самых глубин, о которых только привык слышать в легендах о русалках. Джисону страшно от того, что так глубоко в нём живут чувства, потому что вдруг там не только они. Вдруг там может таится и что-то страшное, кошмарное, б-р, берущее его за душу. В руки, крепко, лапы, до хрипа и пота. До выковыривания его тайн.       А тайны были. Он сам — тайна. Его мир, их. Спрятанный, чудовищный и слово чудо в этом слове явно насмешка.       Джисон летит над водой, взмахивая громоздкими крыльями, серыми, перьестыми; они несут его крепко и надежно, не давая упасть. Они его опора. Джисон лишь пальцем, лишь немного касается ногой воды, холодной, леденящей. Если честно, то это опасно. Озёра не спокойны, не миролюбивы, не приветливы к тем, кто решил их беспокоить в ночи. Когда только месяц Луны и ветер, колышущий деревья на берегах, что так далеки от места, куда прилетел летун.       У их расы нет названия. Конкретных мифов, рассказов, страшилок. Нет ничего понятного, они просто — есть. Летают, разнося крыльями тучи. Просто существуют, бродя босыми стопами по влажной земле, тропинкам, воде.       Нейтральные, никакие, обычные в их необычной среде. Джисон был скуден на то, чтобы гневаться в небеса о том, что он ничем не выделяется среди своих соседей. Его не беспокоили насмешки русалок; фырканья пегасов; щебетания мелких фей, размером с землянику.       Но одна такая фея его всё ещё беспокоила. Та, что без имени — а нужно ли ему его знать? интересно ли? Но Джисон здесь. Прячется среди пустоши озера. Комкается в белые полы рубахи, тянет колени к груди и расслабляется, падает. Громыхает его тело, что бьется о мирную воду. Не тонет, лишь падают серые крылья ко дну. Падает летун, что запутался в таких странных чувствах.       Падает Джисон, как его перья с небес, стоит ему махнуть ими покрепче.       Нет веса, желания подниматься. Нет сил и нет ничего. Только воды, окутавшие его сильное тело; только далёкие шумы озёрного народа, что почувствовали вторжение. Наверное, его пришпорят к горлу острым кораллом, копьём. Потребуют объяснений. А что он? Просто упал, оступился.       Летун летал и пал.       Всё глубже пал и глубже. Джисон сжимался, мялся, комкался. До атома, частицы, до чего-то незначительного, чем и являлся всё это время. Ему не нужно было величия, признания. Не нужны были легенды, мифы о его народе. Его могут не знать, могут даже не задаваться вопросом о том, почему иногда на земле валяются куцые перья, потрёпанные.       Но, но... Кажется, Джисон обманщик, страдалец. Ему было это нужно. Одинок. Никто не разделяет с ним жизнь, никто и даже эта несчастная фея не посмотрит на него — о нём не знают. Только озеро и ночь, только слабые касания к глади будят его, заставляют хотеть жить. Только закаты, рассветы и проливные дожди.       Одинокие, несчастные и пустые. В них красота, которую хотелось поделить пополам. Ему и кому-то рядом.       — Сумасшедший?!       Вынырнул, летун, а вместе с ним русалка. Буйная, громкая и дающая ему пощёчину. Хлёсткую, разрезающую тишину и мысли, в которых Джисон утонул.       — Минхо? — его друг. Его беспокойная русалка. Тот, из-за кого Хан боится иногда летать над водой, потому что первый раз его утащили на дно, желая полакомиться. Не вышло, наверное, даже мясо у них не вкусное. Поэтому летун сегодня здесь, поэтому летун сегодня пошёл ко дну сам.       — Сдурел?! Для чего тебе крылья, придурок, если не способен удержаться?! — бьёт в грудь, вырывая из друга остатки воды, что забилась внутрь. Расщепляя внутренности солью, разъедая и поглощая до заглушающего ритма сердца.       — Я плавал, — улыбка у него идиотская, уверен. Потому что Минхо именно так на него и смотрит. Как на идиота. В прочем, где он не прав? — Ждал тебя.       — Дождался, дурень. Больше я спасать тебя не буду, пойдёшь на корм молодняку, — лес совсем не такой приятный как вода. Джисону больше нравится парить над брызгами волн, что бьются о скалы. В лесу слишком много шума, чужих. Тех, кто его не принимает. А в воде — Минхо.       — Я не вкусный, — толкает вялыми руками русалку глупую в озеро, хотя бы хвостом пусть окунётся, нельзя чтобы засох. Нельзя допустить боли. Сам ложится рядом с кромкой песка, что перерастает в мокрый. Ложится на спину, повернув голову, и всё. Лежит. Главное, рядом.       — Ложь, — поддался. Закатил глаза, но поддался. Опустил лазурный плавник в холодную воду ночи. Погрузился наполовину, подтягивая за собой Джисона, ближе. Минхо его не отпускает.       — Но ты же меня не съел, — его русалка обычно говорит громче. Обычно больше его ругает за опрометчивость, обычно, его русалка, не держит за руку так долго.       — Это-, — Минхо сегодня странный. И странны его реакции. Странны избегания взглядов и, Джисону просто странно. Может, ещё не отошёл от неудачной попытки остудиться. Он не хотел тонуть окончательно, просто... Просто так вышло. Летун захотел ненадолго перестать летать. — Неважно.       — Минхо?       — Ну что? Джисон, ты хочешь, чтобы я сказал тебе, почему не перекусил тебе глотку? Почему отпустил? Почему продолжал ловить и быть с тобой рядом?       — Хочу, мне можно? — лёгким снова стало тяжело, и сердцу. И глазам, потому что они стали видеть то, что не должны. Острые черты лица стали мягче, кожа будто на пару тонов теплее мертвенно-бледного, а сам Минхо — его милая глупая русалка, что дружит с никудышным летуном вот уже половину века — ближе. Не в касаниях, а будто в чувствах.       Вот та глубина, вот что там.       Там скрывался Минхо, там пряталась русалка. Плавала, плескалась в глубинах его сердца, чувствуя себя как дома. Минхо размахивал своим сине-фиолетовым хвостом, буяня и раззадоривая. Играя на ряби, резвясь в барашках волн.       В глубине не страхи — там любовь.       И страх не скрывался, он был на поверхности, не давая разглядеть за собой самое важное, путая какими-то феями. Сбивая с пути, запорошивая дорожки. Но важное его нашло, показало себя. Ударило плавником так сильно, что всплеск достиг его щёк. Красным и смущенным.       Джисон понял свои глубины. Понял их обитателя.       — Тебе, можно, — это — его русалка. — Я не захотел ломать твои крылья, Джисон. Не захотел есть того, кто не отдавался так просто русалке. Твои брыкания, толчки, возгласы были сильными, с желанием жить. Ты бился, вырываясь из моей хватки. Я не захотел убивать того, кто не потерял веру. Просто думал, что раз ты летаешь так близко к водам, то хочешь этого. Знаешь и жаждешь.       Минхо гладит большим пальцем его руку. Говорит, пока его голос обволакивает, словно лунная линия на глади. Мягко, аккуратно и напрямую к глубине, в которой обитает.       — Я захотел жить так же, отчаянно, с желанием.       — Сегодня я думал о том, что моя жизнь не стоит этого желания.       — Мой глупый летун, определённо глупец, — взмахивает плавником, брызгая, орошая мокростью. — Почему ты не позвал меня?       — Зачем мне было звать тебя?       — Всегда зови, — Минхо тянется, чтобы убрать с щеки каплю. Сам же ополоснул, но убрал. Вытер. — Мы можем просто говорить, много говорить, сколько потребуется. Чтобы в тебе не угасало желание жить.       — Теперь точно не угаснет, — загадочный такой, смотрящий и впитывающий, чтобы печатался на подкорку и в душу этот момент. — Оно оказывается так глубоко в моём сердце, что так просто от него не избавиться, — щиплет тонко кожу на ладони русалки. Та шикает, хмурится, но недолго. Снова смотрит.       Глаза у его русалки — красивые. Чёрные, словно озёрное дно, глубокие. И, кажется, любящие.       — А есть ещё что-нибудь в твоём сердце? — да, всё-таки лес Джисону совсем не нравится. Прерывает их ветром, пением птиц и копошением животных в далёких кустах. В озере спокойнее и рядом с ним тоже.       — Только одна русалка. И, кажется, имя твоё. Минхо.       Джисон обычный летун, обыкновенный, нормальный. Летает и всё. Разгоняет тучи для рассветов и закатов. Летает бередя холодную воду босыми стопами, дразня свою русалку, что обычно хватает его и купает в озере и объятиях.       Про них не будет легенд, мифов. Но для Джисона это не важно. Его перестало заботить всё то, что волновало раньше, потому что теперь есть тот, с кем он может разделить жизнь пополам.