Добрые вести

ДОБРЫЕ ВЕСТИ              Киллиана О’Флаэрти нынче зовут Господином добрых вестей. Ему чудно это слышать, однако он давно не спорит – привык.       – Хороший из тебя братец вышел, – смеётся Белая Госпожа. Глаза её точно звёзды, волосы будто снег под луною, тисовый плащ подбит кружевом инея. – Брось у каменного ложа сидеть, Айвор не проснётся раньше срока. А моим мастерицам скучно. Спляшешь с ними?       Айвор и правда будто спит – ровно вздымается грудь, скулы тронуты румянцем, чёрные волосы расплескались по камням, увитым тимьяном и клевером. И хочется прикоснуться, а страшно: вдруг растает?              …А начиналось всё во сне – в долгом, страшном сне, где холмы изрыты хладным железом, и ревут моторы в небе и на земле, и рельсами опутаны долины, скованы, как цепями. Там война и смерть, и маленький полевой госпиталь пахнет болью и одиночеством, от которого немеет что-то внутри, навсегда, неотвратимо; и паренёк мечется в бреду, кличет по имени – «Анаис, Анаис»… А сестру ли, невесту – кто знает.       И – хватает вдруг Киллиана за расшитый рукав.       – Добрый ангел… – шепчет, а у самого глаза закатываются, только помутневшие белки и видно. – Я же её увижу? Увижу ведь?       Среди всего этого железа, среди страданий и ужаса нет места фейри Благого двора, но Киллиану-то можно, он-то почти человек. И прохладная ладонь касается взмокшего лба, забирает боль.       Как легко, оказывается…       – Конечно, увидишь. Спи.              Под Холмом нет войны, и то годами длится ночь, то выкатываются на небосвод разом два солнца. И греются на камнях разноцветные ящерицы, вспархивают фазаны в малиннике, тянутся к свету медовые травы, и Белая Госпожа – нынче девочка с золотыми и багряными волосами – сидит на бережке и трогает босой ступнёй воду. А зимние кружевницы оттаяли, ожили – хохочут, как деревенские девчонки, тянут Киллиана к себе – давай, спляши с нами!       И он танцует, как никогда не умел, и под ногами у него распускаются синие и серебряные цветы.       – Господин добрых вестей, Господин добрых вестей, скоро ли Железо уйдёт?       Глаза режет; щекам горячо и больно.       – Скоро-скоро! И наплясаться не успеете!       Он вырывается из круга, оборачивается ветром, ворохом совиных перьев, песней флейты – и летит, летит прочь, покуда хватает сил. У озера, такого прозрачного и глубокого, что дно теряется в синей тьме, падает на песок, склоняется над водой, смотрит долго – и не узнаёт себя. Вроде и то же лицо, а словно чужое; и так не горят у людей глаза – дубовой зеленью на просвет, и улыбок таких не бывает.       – Попался! – смеётся Белая Госпожа и с размаху, криво надевает ему на голову венок из пунцовых листьев и ядовитых трав. – Что, нехорош?       – Это не я, – отвечает Киллиан неохотно, уклоняется от прикосновения.       Ещё бы: любой человек за тридцать лет состарится, а он…       – Не ты? – тянет Белая Госпожа. Зачёрпывает озёрную воду полной горстью, плещет ему в лицо и за шиворот, пока он не запросит пощады. – А кто же тогда?       Он молчит.       Сколько лет прошло там, наверху? Кончилась ли война? Живы ли мать, отец, сёстры? А Фэй, брошенная невеста, помнит ли его – или позабыла?       Есть теперь, куда ему возвращаться… и надо ли?       Белая Госпожа обхватывает его руками, утыкается лбом в плечо, поёт тихонько – утешает. Ей-то, бессмертной, и тысяча лет – один миг, а для Киллиана время долгое, тягучее, жестокое, нескоро им друг с другом свыкнуться.       …Когда он навещает Айвора, то его руки ещё холодны от озёрной воды. Волосы цепляются за мокрые пальцы; Киллиан расчёсывает пряди, убирает в длинную косу, украшает цветами земляники и ягодами. От Айвора теперь пахнет сладко, он вздыхает во сне – и всё-таки не просыпается.       – Дурак, – ворчит Киллиан и тыкает ему в щёку пальцем. – Толку-то с тебя…              А потом небо раскалывается на сто, на тысячу, на десять тысяч сияющих кусков, плывущих в бескрайней темноте. Она жуткая, эта темнота, будто бы липкая, жадная, голодная; говорят, что пройти сквозь неё можно только вдоль рельсов, никуда не сворачивая, а ещё – что отсюда и туда ходит поезд, но берут в него не всякого.       Белая Госпожа с кружевницами отправляется первой.       – Сначала, – улыбается она, – пробуждаются страшные чудеса.       Да какой из тебя страх-то, хочет сказать Киллиан – и немеет. Потому что невыносимо сияют глаза, потому что волосы точно снег под луной – холодно, слишком холодно. И девицы-кружевницы пересмеиваются жутковато, и лица у них словно восковые. «Больше стало земли, всю не запрясть, не заткать, не выстлать узорами, – слышится шёпот со всех сторон. – Поищем-ка ещё помощи, сестрицы?»       Киллиан следует за ними – в человечий мир, неузнаваемый, искажённый.       Послевоенные зимы суровы, как никогда. Не хватает тепла – ни в домах, ни в душах, а голод ожесточает ещё сильнее. Белая Госпожа бродит со свитою по городам и деревням, затягивает окна кружевом, одевает ветви драгоценным убором, собирает дань. Все покинутые, брошенные, оледеневшие – её добыча; сгинь, прохожий, отвернись, не мешай, или не видишь – погибель идёт!       …Девка хрипит в подворотне, кашляет с надрывом, то стихает, то опять. Пальцы почерневшие, распухшие; юбки в крови – уже примёрзли к брусчатке; губы разбиты и зубов не хватает. Нутро у неё отравлено болезнью, дыхание гнилое, но Белая Госпожа наклоняется к ней бестрепетно, подцепляет пальцами заострившийся подбородок:       – Милое дитя, ты пойдёшь со мной?       Глаза у девки застланы гноем, ресницы слиплись; от чужого прикосновения ей больно, но она не отворачивается. Дёргает губой, щерится обломками зубов:       – А если пойду, ты?..       Белая Госпожа хохочет – поднимается вьюга. Стена до самого неба, холодная, колючая – берегись, путник, не ходи этой ночью за порог, не сыщешь добра. Кружевницы обнимают новую сестрицу, набрасывают шаль на дрожащие плечи – одну, другую, третью…       Киллиан отворачивается, жмурится, но всё равно видит – и бурю до луны, и тонкие руки, и измождённое лицо. И гостиницу через три улицы – не большую и не маленькую, аккуратную даже, пожалуй, по нынешним-то временам, где на первом этаже в баре стучат пивные кружки, а на третьем открывается тихо-тихо створка, и подоконник белеет, скрывается под снегом. И женщина склоняется над спящим мужчиной, касается его ледяной рукой, шепчет:       – Помнишь меня? За что ты со мной так?       И ползёт вверх, вверх по одеялу тонкое кружево инея.       Постоялец, конечно, не проснётся и поутру до визга напугает бедную хозяйку, которая, честно скажем, засматривалась на него. А вьюга будет стучать ладонями по стеклу и хохотать на множество голосов: поделом, поделом!       Долго Киллиан бродит по улицам кругами. Взгляд ни за что не цепляется – зима, что не бело, то серо, и стыло, и мертво. Людям пока не до ярмарок, не до увеселений, и площади вечерами пусты – никто не толпится у прилавков, не торгует яблоками в карамели или пушистыми рукавицами. Деревья спят, и во вьюжной мгле не отличить дуб от ясеня, а тис от осины.       – Ох, и разгулялась непогода… – скрипит старушечий голос.       На секунду сердце по-человечески сжимается и горит, и становится страшно: а вдруг этой Фэй? Всё-таки тридцать лет минуло… Но потом приходит понимание: нет, и город не тот, и не может быть у девицы, которая выручила когда-то самого Короля Кошек, такого потерянного взгляда.       Никогда.       – Сестрицы веселятся, – срывается с губ непрошеный ответ. И прежде чем незнакомка испугается, разглядев одетого не по сезону мужчину, Киллиан добавляет: – Вас проводить, матушка? Нам вроде по пути, а дороги скользкие.       Он и впрямь доводит её до порога, рассеянно отвечая на вопросы: да, весна будет ранней; урожай обещают хороший; метель уляжется, не вечно же ей кружить… В награду ему достаётся сияющий взгляд коротко стриженой девчонки, не то внучки, не то и вовсе приёмыша – и горсть сушёных вишен.       – Последняя, – шепчет девчонка и вдруг хватает его за руку: – Спасибо за тётю Анну, добрый человек. Давно она так не улыбалась.       Киллиан возвращается под холм со смутным ощущением чуда. Но, конечно, Айвора не разбудит прошлогодняя вишня, даже и подаренная от чистого сердца.       Да и вообще-то она горчит.              Земля оправляется от войны, затягивает раны, оживает. Города тянутся вверх, упираются сверкающими шпилями в небеса, за облаками снуют железные машины, холмы изрезаны дорогами, иссверлены. Мир стал чудной, думает Киллиан.       Чудной, а всё-таки хороший.       Добрые вести – что весенние ручьи: как бы ни был прочен лёд, а пути найдутся. Мало нужно человеку, чтобы воспрянуть духом: кому – утерянное и вдруг найденное письмо, кому – слово, вскользь услышанное на улице, в толпе… Киллиан не может находиться везде одновременно, но он очень старается, носится из города в город вместе с ветром, то там, то тут мелькнёт синий с серебром камзол. Каменное ложе Айвора так густо устлано тимьяном и клевером, что кажется мягким, как пуховая перина; у изголовья всегда лежат свежие цветы, в ногах – безделушки: цветные календари, книги, газеты, фотографии…       – Похоже на алтарь, – роняет Белая Госпожа, проходя мимо.       На ней линялые джинсы и свитер крупной вязки, серебряные волосы острижены коротко, в ушах – серьги-листочки.       Всё поменялось…       У Киллиана перехватывает дыхание.       – Когда он уже проснётся, сестра?       – А это, – улыбается она, – надо спрашивать у тебя, Господин добрых вестей.       И исчезает.       Небо под Холмом – сияющие льдины, дрейфующие в тёмной-тёмной воде, мириады осколков некогда единого целого.       Сейчас, понимает Киллиан. Сейчас или никогда.       Он склоняется над Айвором низко-низко – пахнет земляникой и весенней листвой, сладость и острота – и целует разомкнутые губы. Сначала они холодные, но потом теплеют, и дыхание учащается.       Киллиан вдруг чувствует быстрый и болезненный укус – и цепкие пальцы в своих волосах.       – Долго же я проспал, дорогой компаньон, – насмешливо улыбается Айвор. – Глядишь, ещё немного – и ты бы даже повзрослел.       Глаза у него открыты, и в них отражаются звёзды, которых больше нет – ни над Холмами, ни под Холмами.       – Долго ли проспал? Да разве что всё самое интересное.       Киллиан трогает пальцем прокушенную губу – саднит; сердце саднит тоже.       И от этого невероятно, просто ошеломительно хорошо.