Новые времена

НОВЫЕ ВРЕМЕНА              Киллиан смотрит и думает, что Айвору ужасно идут эти новые времена.       Ночная иллюминация; торговые моллы, в любое время суток заполненные людьми; инсталляции на улицах; современное искусство; рок-фестивали под открытым небом; полёты к звёздам, безумные стрижки, техника – и, конечно интернет. У Айвора, само собой разумеется, есть личный блог и аккаунты во всех соцсетях, до каких он только успел дотянуться; в самом крупном у него около полумиллиона подписчиков, хотя постит он там только свои фотографии, исключительно со спины или вполоборота, обязательно на фоне каких-нибудь безумных пейзажей. Крыша небоскрёба, самая кромка; нетронутые изумрудные холмы на рассвете, точно застывшие вне времени; морской берег в полночь и опалесцирующие медузы, всплывающие из глубины; скалистый заснеженный обрыв на закате; кроваво-красная пустыня, чёрное ледяное озеро, лавандовые поля и верхушки деревьев, утопающие в облаках... Впрочем, Киллиан сомневается, что подписчиков интересуют пейзажи, пусть и самые умопомрачительные.       Есть вид и получше.       – Мне к лицу? – живо интересуется Айвор, оборачиваясь к нему. Он прикладывает к себе какую-то безумную шубу из клокастого искусственного меха цвета фуксии; на вешалке-каталке рядом уже болтается целая кипа ярких футболок с дурацкими принтами, на которые и смотреть-то стыдно, нежные пушистые свитера… и одна слишком облегающая чёрная водолазка, при взгляде на которую отчего-то становится жарко и хочется сглотнуть. – Только честно.       – Очень, – отвечает Киллиан, нисколько не покривив душой.       Ему ведь и вправду ужасно нравится.       Айвор хмыкает.       – Тогда беру. Это и то, ещё вон то, пожалуй… и это – обязательно, – и он изящным жестом выуживает из кучи разномастных вещей злополучную водолазку. Наблюдательный; коварный; бесстыжий. – А, и надо обязательно найти где-то джинсы с цепочками на поясе. Мой приятель из Фореста носит такие, и я хочу. Только холодное железо заменим золотом. Подсобишь, дружок?       Киллиан кивает.       Железо его не жжёт – и это, пожалуй, самое яркое напоминание о человеческом прошлом… о том, что всё-таки осталось в нём что-то от смертного.       Айвор тащит охапку вещей к кассам и расплачивается картой – у него есть банковская карта, с ума сойти; его пропускают без очереди, заглядевшись на точёный профиль и гладь по-девичьи длинных, смоляно-чёрных волос, которые так и хочется сгрести в кулак, пропустить сквозь пальцы.       Киллиан, к слову, хорошо знает это ощущение – шелковистая прохлада, которая неугодных обжигает, как крапива.       …или тех, кто, забывшись, дёргает за пряди слишком сильно.       – А ты себе ничего не присмотрел? – вкрадчиво спрашивает Айвор. Он приблизился незаметно и обнял его со спины – так сумерки мягко окутывают город. – Тебе бы многое подошло. Не стесняйся, выбирай – ты столько лет меня содержал, что недурно было бы хоть разок и мне тебя побаловать.       Дразнится; подшучивает. Впрочем, как всегда.       – Без надобности, – отвечает Киллиан уклончиво – и ускользает от объятий. Слишком много людей вокруг; они смотрят, хорошо хоть, что не фотографируют. – И так сойдёт.       Айвор окидывает его взглядом с ног до головы, точно ощупывая; и тёмные брюки тут же кажутся слишком мешковатыми, старомодными, а свитер крупной вязки – скучным.       – Ну, как скажешь, – звучит разочарованное. – Пойдём поужинаем?       Ему нравится восточная кухня – всё, что едят палочками – и пицца, которую можно брать руками. Главное, чтоб без вилок, ложек и ножей – словом, без железа. Золотые и серебряные приборы теперь не подают даже в лучших домах, и аппетит у фейри от этого портится. И не то чтобы им двоим вообще нужна была еда, особенно сейчас… Иногда Киллиану кажется, что в кофейни и рестораны Айвор ходит с одной целью – поглазеть на людей. Мир вокруг его безгранично восхищает, постоянно удивляет, развлекает… в общем, не даёт заскучать.       Но сегодня трапеза не задалась: на экране в полутёмном зале крутят новости, хоть и без звука, и это изрядно портит аппетит. Не только им: другие посетители тоже больше помалкивают, не звучит ни смех, ни разговоры о том о сём. Ещё бы! После затяжных дождей реки разлились, несколько городков подтопило, некоторые дома и вовсе смыло, и люди оказались буквально без крыши над головой. Правительство спешно организует помощь для пострадавших и рапортует о том, что дамбы успешно сдерживают напор обезумевшей реки…       …Вот только при взгляде на эти дамбы становится ясно, что катастрофа – дело времени.       – В прежние времена я бы просто попросил речных духов усмирить воду, – шепчет Айвор и механически гоняет палочками по тарелке суши с угрём. Рис, слишком напитавшийся соевым соусом, разваливается, размазывается. – А если нет, так был у меня знакомый речной колдун, хороший паренёк, только слишком скромный и гордый одновременно… Но сейчас-то как поступить? Как думаешь, господин добрых вестей, чем дело кончится?       Он редко зовёт его этим – волшебным, истинным – именем. А значит, что беспокоится сейчас по-настоящему, непритворно. Киллиану хочется сказать что-нибудь хорошее, утешить, что, мол, дамбы выстоят… Но слова не идут с языка.       Значит, это неправда; значит, этому не бывать.       – Не знаю, – наконец откликается он, чувствуя себя виноватым. – Их кто-нибудь обязательно спасёт, – вырывается у него беспомощное, детское… нет, не обещание даже, наивная надежда.       – Обязательно, – задумчиво повторяет Айвор. И, скривившись, отодвигает тарелку. – Пойдём. Скучно.       Киллиан с готовностью откликается:       – Конечно! Хочешь в казино? Или в парк аттракционов – тут в соседнем городе открылся один, говорят, красивый. С горками, каруселями...       – …из холодного железа, – капризно отвечает Айвор. И небрежно поводит рукой с глянцево-чёрными когтищами: – Нет, уволь. Давай-ка просто по городу погуляем.       И они выходят – в сизую хмарь, под зябкую морось. Вроде бы до Рождества недалеко, но улицы всё никак не оденутся снежными уборами – мастерицы-кружевницы белой госпожи, видно, отлынивают нынче. Но хоть и серо на улице, а всё же настроение не такое похоронное, чем перед экраном, внизу которого бежит строчка экстренных новостей. Люди гуляют под яркими зонтиками, в разноцветных дождевиках; с дымящихся прилавков продают печёные каштаны в бумажных кульках, и над улицей стоит ароматный дым. Под мостом, где посуше, обосновалась компания подростков – они крутятся на головах, танцуют так чудно, как акробаты или циркачи. Нищий оборванец выпрашивает милостыню. Говорит, что на еду и ночлег, но на самом деле – на ядовитый дурман. Айвор сердито хлопает по протянутой руке и говорит:       – Тебе это не нужно.       – Ты скоро встретишь старую подругу, – добавляет Киллиан. – Не откажи, помоги ей; знать, изменится что-то.       Они уходят дальше, попрошайка замирает посреди тротуара, растерянный. Нынче вечером он будет слоняться по переулкам, испуганный тем, что угас жгучий, мучительный огонь внутри, а в голове прояснилось; утром его окликнет усталая женщина и попросит донести сумки… Что будет потом – решать уже не фейри; человек – сам хозяин своей судьбы, кто бы что ни говорил.       Уж Киллиан-то знает.       Отчего-то настроение у Айвора после этого короткого эпизода снова портится. Он откровенно ворчит, а иногда и огрызается на безобидные замечания. Асфальт под ногами кое-где трескается, и в трещины простреливают жёсткие, как проволока, ростки тимьяна; куст шиповника невпопад покрывается ароматными бело-розовыми цветами; металлические перила скамьи в парке покрываются ржавчиной, а ветер крепчает настолько, что дорожные знаки начинают вибрировать, и это уже тревожное предзнаменование.       Киллиан, разумеется, старается задобрить компаньона. Умопомрачительный кофе-мокко в стаканчике навынос, увенчанный целой горой взбитых сливок, тёртого шоколада и разноцветного зефира; билет на фильм ужасов в стареньком кинотеатре на окраине – конечно, завалявшийся в кармане совершенно случайно; огромное ведро клубничного попкорна и начос с острым соусом – чудовищное сочетание, но лишь бы Айвору нравилось. В искреннем стремлении отвлечь его от беспокойства, Киллиан даже терпеливо сносит комментарии в самое ухо – жарким, обжигающим шёпотом – и умудряется что-то осмысленное отвечать, как бы невзначай касаясь губами чужой кожи.       …последнее – ужасная, трагическая ошибка, но осознаёт он это слишком поздно.       – Айвор, погоди, – тихо, заполошно просит он в перерыве между голодными, жестокими поцелуями, от которых почти становится больно – но только почти. – Не сейчас же… не здесь!       – А где? – насмешливо спрашивает компаньон. – Тут никого, кроме нас. Полно тебе. Ты сам первый начал, разве нет, дружок? Когда я беспечно спал на ложе из клевера в том краю, которого нет… м-м…       Воздуха не хватает. Видно, тоже сказывается изначальная человечья природа, та самая, смертная. Айвор-то не задыхается – бессмертный, бессовестный.       – Это опыт, – смеётся он, точно угадав мысли… Впрочем, почему «точно» – с него станется и угадать. – Ты тоже научишься… если захочешь. А ты хочешь?       Киллиан пытается сказать «нет», а получается «да» – и ещё так протяжно, откровенно, что, скорее, похоже на стон. Хорошо хоть, что на экране в это время страшное чудище появляется из чащи леса, и визг героини заглушает все остальные звуки.       Но Айвор слышит – и хохочет.       Дурацкая яркая шуба валяется на полу; чёрная водолазка – действительно слишком облегающая – задралась; ремень на возмутительно узких джинсах никак не поддаётся, словно золотая пряжка и впрямь зачарованная. Киллиан чувствует себя неловким, пальцы не слушаются, каждое прикосновение обжигает. А их так много, этих прикосновений, словно его ласкает дюжина любовников разом.       – Я просто очень хорош, – шепчет Айвор – и ловко сдёргивает с него свитер, как перчатку с руки. – Скажи, правда ведь? М-м?       Шепчет – и выцеловывает горло, точно ошейник надевает. Отклоняется – точно тянет поводок на себя: Киллиан следует за ним, как заворожённый, подаётся вперёд, вслепую, послушно, не размыкая век. На экране героиня бежит от чудовища; весь зал заполняет звук сорванного дыхания. Вспышки мелькают, как в калейдоскопе: алый, синий, золотой, зелёный…       Айвор делает что-то – и они вдвоём опрокидываются за кресла, но не на истоптанный скрипучий пол, а на мхи, на травы, на частое переплетение клевера и тимьяна. Голова кружится; одежда куда-то подевалась, и теперь остаётся только гореть – кожей к коже, невозможно близко.       Киллиан запускает пальцы компаньону в волосы, в гладкую шелковистую волну, ласковую, прохладную, дёргает, заставляет откинуть голову, целует обнажённую шею, впитывает губами дрожь.       На экране кого-то убивают; его словно бы убивают тоже.       И руки скованы плетями тимьяна – не двинуться с места; от чужих прикосновений не закрыться, нигде, и даже ноги сдвинуть не получается.       Внизу горячо; внутри тоже.       – Я ведь хорош? – Айвор нависает сверху, насмешливый, безжалостный, с глазами, похожими на антрацит. Ждёт; не двигается; дразнит. Его смоляные пряди стекают по обнажённым плечам, щекочут – это тоже ласка, изощрённая, извращённая. – Ну же, скажи. Признай. Ты ждал этого? Желал? Мечтал?       «Нет, – думает Киллиан. – Потому что и представить не мог».       А вслух отвечает:       – Да, да, да…       Зал кинотеатра постепенно отдаляется, превращается в лес – и не хмурый, декабрьский, а ласковый, летний; звёздное небо бесконечно высоко.       Киллиан зажмуривается, подаётся вперёд навстречу чужому движению – и под веками у него тоже вспыхивают звёзды…       …а потом только и остаётся, что лежать неподвижно – впитывать тишину; дремать; нежиться.       – Щекотно, – выдыхает Киллиан, прижимаясь к чужому плечу, и отфыркивается от прохладных волос. Сейчас они мешают, лезут в лицо; хочется чихать. Отворачиваться, впрочем, не хочется. – Уже утро?       – Нет, – со смешком отвечает Айвор. И, отыскав его руку, сжимает осторожно. – Спи. Я тебя разбужу.       И действительно будит – уже за полдень, в какой-то затрапезной гостинице, где от постели пахнет пылью, а шторы в цветочек так вылиняли, что кажутся белыми. Телевизор в углу тихо бормочет, что дамбы выстояли; если приглядеться, то можно различить на бетоне тонкие, едва заметные чёрные стежки, словно кто-то сшил блоки наскоро, на живую нитку.       – Эй, засоня! Скажи, мне идёт?       Киллиан сонно привстаёт на локтях – одеяло съезжает вниз, обнажая плечи в ярких отметинах – и тут же резко просыпается.       Айвор снова крутится у зеркала, как бывало уже тысячу раз. В той самой невозможной водолазке; в джинсах с золотыми цепочками… А волосы у него срезаны – до мочек ушей, ровное-ровное каре, как по линейке.       – Так как? – улыбается он, довольный собою. – Я хорош?       Бегущая строка внизу экрана рассказывает о чуде – о том, как треснувшая дамба вдруг стала вновь целой.       Призрачные чёрные стежки видятся сейчас в другом свете; у всякой магии свой след.       У Киллиана резко садится голос.       – Да. Очень хорош. Лучший, что тут говорить.       – А ты – наглый льстец, – фыркает Айвор. – Одевайся уже! А то я решу, дружок, что ты меня соблазняешь.       А глаза у него сверкают.       …Всё-таки ему ужасно идут эти новые времена – и новые чудеса.