Хороший мальчик

ХОРОШИЙ МАЛЬЧИК       Во всей этой ситуации Уилки кажется самым трогательным – восхитительным, прелестным, о, да – то, что Морган до сих пор стесняется.       На башенных часах стрелки уже сдвинулись к одиннадцати, но с запада небо до сих пор такое светлое, что ни одной звезды не видать, хотя они и поют там, в вышине; в начале мая всегда так – день с ночью путается, и жаркое марево дрожит над мостовой, и ветер несёт аромат шиповника – от одного вздоха пьянеешь, как от вина. Площадь в огнях, всюду шатры, смех; трещат угли в жаровнях, пахнет уличной едой, сидром и радостью. Ярмарку устроила мэрия, для людей – но пришли-то, конечно, не только люди.       – Нравится? – шепчет Уилки, обнимая Моргана со спины.       Тот вздрагивает от неожиданности, но всё же чуть выгибается навстречу – совсем как человек в этой своей серой футболке с растянутой горловиной, джинсовых шортах и растоптанных кедах с разноцветными шнурками, совсем мальчишка.       Хотя давно он уже и не то, и не другое.       – Нравится, – кивает Морган и, почти расслабившись, откидывает ему голову на плечо. Смотрит искоса – чёрными-чёрными глазами, прямо как два провала во тьму. – Уличные музыканты ведь не из наших?       Уилки обводит пальцами линию его подбородка и сам едва не мурлыкает от удовольствия, когда чувствует, как ускоряется чужой пульс.       – Нет. Но они хороши – удачей было их заманить. Хочешь, потанцуем?       Секунду Морган словно бы размышляет, а потом тянет с сомнением:       – Это рил, да? Ну, я не умею, если честно.       – Я мог бы тебя научить, – вкрадчиво предлагает Уилки, разумеется, не всерьёз, просто потому, что дразнить – приятно. – Впрочем, если ты не хочешь, у меня есть идея получше.       И – сразу, чтобы не спугнуть – целует его в губы.       Морган замирает весь, целиком, и в то же время дрожит, но не отстраняется. Даже отвечает на поцелуй, просовывает кончик языка между губ и тут же подаётся назад, словно пробует на вкус, на ощупь, на удачу, самого себя боится, то зажмуривается, то смотрит куда-то вбок. Потом всё-таки ускользает, стоит, упираясь лбом в его, Уилки, плечо, тяжело дышит, а краска заливает лицо и даже, кажется, уши.       – Не здесь, – просит он тихим, придушенным голосом, а когда Уилки дует ему легонько на макушку, взъерошивая светлые волосы, то добавляет умоляюще: – Улица ведь, ярмарка. Ну люди же смотрят, ну…       – Пусть смотрят, они не увидят. Меня же никто не замечал.       – Но я-то заметил.       – О, ты особенный, – смеётся Уилки и целует его в лоб. – Таких, как ты, больше нет. Ты один, мой, мой…       Аргументы у Моргана заканчиваются, да и спорить он не умеет – и впрямь, хороший мальчик, воспитанный. Уступает покорно, позволяя толкнуть себя через велосипедную дорожку – спиной к окну-витрине художественной галереи, в тёплый золотой ореол подсветки, только продолжает бормотать про «не надо» и «увидят», а ещё цепляется за чужие плечи с такой силищей, что наверняка останутся синяки.       Это у него-то, у Уилки.       По мостовой расползается пружинистый, плотный мох; в стену впиваются, забираясь всё выше, цепкие усики вьюнов; за бронированным стеклом видно толстую металлическую сетку – не то от воров, не то от нахальных фей, а за ней – тёмное помещение выставки, в глубине которого размеренно мигает красный маячок сигнализации.       Когда Уилки сдёргивает с Моргана футболку и начинает выцеловывать шею, ключицы, спускаясь всё ниже, то на гибких плетях вьюнов завязываются цветы.       – Х-ха… – длинно выдыхает Морган. И – закрывает лицо руками, точно стыдясь звука собственного голоса. – Погоди, я… я…        – Какой скромный, – мурлычет Уилки и пробует языком его кожу – солоноватый, человеческий вкус, сквозь который проступает колкая свежесть непроглядной январской ночи и что-то сладкое, дурманное, смутно знакомое. – На пляже ты был смелее. И с Шасс-Маре – тоже.       – Она… женщина…       Одной рукой Морган отталкивает, другой – прижимает; жмурится, кусает губы, но тут же сам нетерпеливо переступает через собственные шорты и подаётся вперёд, чтобы прижаться всем телом.       Так, точно сам не знает, чего он хочет.       – А какая разница?       Он не отвечает, а Уилки, право слово, смешно: надо же, не постыдился нести его на руках, как принцессу, и признаться первым не постыдился, и в море купался голышом, насмехался, выныривая из волн, пока Уилки топтался у кромки чудной солёной воды, пробуя её мыском… Зато сейчас – сгорает от стыда, взаправду же, вот-вот полыхнёт.       И впрямь – мальчишка. Совсем не похож, на того, другого, который давно исчез.       – Может, мне надо было обернуться невинной девой? – дразнит его Уилки и мягко разворачивает, заставляя упереться руками в стекло. – Чтобы ты меня брал, а не я – тебя? Так бы тебе понравилось больше?       И – толкается внутрь.       Морган коротко, рвано выдыхает, и в этот момент – Уилки знает это наверняка, потому что видел уже много раз – поджимает пальцы на ногах.       – Нет, нет, нет, – шепчет, прижимаясь лбом к окну, в котором отражается ярмарка, огни, полыхающее на западе небо; мимо идёт развесёлая компания, то ли дети, то ли студенты – их теперь и не разберёшь. – Люблю, люблю, люблю…       Кое-кто их, конечно, видит – не прямо, конечно, а искоса, через плечо. Так коротко, что можно решить – померещилось; так ярко, что потом не забыть. А Моргана каждый взгляд, коснувшийся его, подстёгивает, выбивает стон, и ресницы уже слиплись от слёз…       «Красивый, – думает Уилки и берёт то, что ему принадлежит. Потому что хочется; потому что это правильно для них двоих. – Мой, взаправду мой».       В какой-то момент им становится совсем хорошо, так, что весь мир отступает, почти исчезает – и не жалко, зачем он сейчас? Морган обессиленный, разморённый, позволяет себя обнимать и бормочет что-то про «шмотки» и «глазеют же».       – Ещё не привык? – фыркает Уилки, пальцем выманивая футболку, безжалостно сброшенную на мостовую; есть нечто завораживающее в том, чтобы вот так, почти по-человечески, облачаться и разоблачаться, а не превращать одежду в ворох цветочных лепестков и палую листву. – Конечно, ты ведь у нас хороший мальчик, – не может он удержаться от невинной шутки.       И успевает – на мгновение, так быстро, что могло бы и показаться – заметить, как Морган смотрит на него с любовью и снисхождением, словно это он здесь старше на тысячу лет.       – Очень хороший – если ты так хочешь, – отвечает он с запинкой и снова опускает взгляд.       Совсем, как тот, кого уже давно нет.       И в то же время – совершенно иначе.       Уилки отворачивается, сам донельзя смущённый; самое смешное, трогательное, восхитительное во всей этой ситуации то, что всегда всё заканчивается именно так.