Светло, темно, снова светло

СВЕТЛО, ТЕМНО, СНОВА СВЕТЛО       Солнце зависло прямо над горизонтом; небо горит. Слоистые облака мягко подсвечены розовым, будто нарумяненные, но чем ниже, тем больше сияющего золота – и жара, больше и больше, пока не остаётся только расплавленный свет, кипящий металл. Ни сострадания, ни пощады; сомкни веки – и свет просочится свозь них, зальёт, переполнит изнутри, пока тело не обратится пылающий сосуд.       Изломанная линия гор медленно, рывками сходит на нет.       Яблоневые кроны словно застыли в янтаре.       На фоне этого неистового, ошеломительного заката кто угодно будет выглядеть тенью, чёрным силуэтом, но только не Уилки. Он ярче, светлее настолько, что солнце на западе, за его плечами, выглядит тусклым. Сидит себе, откинувшись в кресле рядом с водительским, размеренно водит по волосам опаловым гребнем – пряди струятся между редких зубцов сияющим золотым потоком, пальцы изящные по-девичьи, кожа бледная почти до прозрачности. Футболка чуть сползла набок, и сквозь слишком широкую горловину видны ключицы; шея уязвимо открыта, как для укуса; на скулах – еле заметный румянец, ресницы почти что сомкнуты, но из-под них плещет медовый свет, что ярче расплавленного металла, безжалостней смерти… но намного добрее.       Такой тонкий и прекрасный – и не скажешь, что может с неба луну уронить, если его рассердить.       «Господин звонких флейт, багряных закатов и цветущих лугов, – Морган вспоминает имя, которое слышал только во снах, принадлежащих кому-то другому, исчезнувшему очень давно. – А ему подходит. Гораздо больше, чем дурацкая кличка от канарейки».       А Уилки вдруг усмехается и говорит скрипучим голосом, разом теряя половину колдовского очарования:       – Как, налюбовался? Смотри лучше на дорогу, хороший мальчик Морган Майер, а то мы куда-нибудь врежемся. И ты так и не сказал, куда мы направляемся.       На самом деле, они не могут никуда въехать уже хотя бы потому, что старенькая «шерли» сама следит за дорогой, стремясь угодить любимому хозяину. Да и некуда здесь врезаться – луга по обеим сторонам от обочин, и нет ни указателей, ни фонарных столбов.       Пахнет цветущими травами и разогретой землёй.       А ещё – морем.       – Мы едем к побережью, – говорит Морган терпеливо, продолжая коситься на спутника. – У Лэнгов там небольшой дом, сад и участок пляжа, закрытый скалами. Он достался мне по завещанию, но я сто лет там не был – некогда… И, кстати, мы бы давным-давно туда приехали, если бы кое-кто не задержался в придорожном отеле.       Уилки пропускает выговор мимо ушей, продолжая расчёсывать волосы. Опаловый гребень ныряет в золотое сияние; аромат цветов усиливается, становится пьянее – и пьянит.        – Там обитало зло, которое могло причинить немало вреда простым людям… А если ты так будешь смотреть на меня такими глазами, то я решу, что ты заигрываешь.       По спине волной пробегают мурашки; отчего-то эти слова будоражат.       – Да как хочешь, – небрежно пожимает плечами Морган, стараясь не выдать себя. – Кстати, скоро по пути будет супермаркет. Может, заскочить, взять что-нибудь? Ну там шоколадный батончик, пару банок сидра?       – Я не нуждаюсь в человеческой пище, – с достоинством отвечает Уилки. И тут же добавляет: – Сидр, чипсы, шоколадное печенье и красные яблоки. И сыр.       Морган прячет улыбку; сердце трепещет.       «Ладно, может, насчёт половины обаяния я погорячился… Четверть? Одну десятую, может?»       Их отношения странным образом изменились – ещё с тех пор, как он вынес Уилки из часовой башни на руках, с болезненной ясностью ощущая его уязвимость. Лёгкие косточки, словно птичьи; свет, который может угаснуть. Потом, когда Морган бережно счищал патину с золота волос, мимолётом касаясь шеи, ключиц, точёного лица, это ощущение нарастало, проникало глубже. «Я теперь в ответе за Уилки», – думал он сначала. И не заметил, когда это превратилось в нечто иное: «Он теперь только мой».       А Уилки и не возражал, кажется – наоборот, поддразнивал, поощрял.       «Ему-то легко, – проносится в голове. – Скольких он любил? И царевен из-под холмов, и деревенских девиц, и этого своего, Тёмного… А я ему кто?»       Ответа пока нет, но есть много сомнений – и очень много желаний.       Дорога мягко ложится под колёса «шерли», как будто ластится; солнце касается горизонта – словно монета встаёт на ребро; солоноватый привкус в воздухе становится сильнее.       Конечно, Морган останавливается у супермаркета – и выходит с целой сумкой покупок. Кроме сидра, шоколада и яблок там, на самом дне, ещё кое-что из аптеки, о чём Уилки лучше не знать, хоть он и щеголял знаниями из чудовищно устаревшей медицинской энциклопедии про главу о контрацепции.       И, разумеется, нет никакой уверенности, что это вообще нужно фейри.       …и нет никакой уверенности, что до этого вообще дойдёт.       Особняк Лэнгов встречает их молчанием – но не скорбным, подобно многим заброшенным домам, а радостным, похожим на улыбку старого приятеля, которого случайно встречаешь где-нибудь в неожиданном месте, в другом городе или даже в другой стране. Мебель накрыта чехлами – от пыли; фарфоровые чашки в серванте перешёптываются в ожидании, когда придёт их черёд; окна задраены, зеркала укутаны чёрной тканью. Сад в запустении – розы одичали, вишнёвая поросль захватила половину клумб и даже часть песчаных дорожек. Всюду белые и багряные лилии, и под деревьями, и в траве, и их сладкий, душный, немного траурный запах смешивается с йодистым морским ветром, рождая странный, завораживающий контраст. Садовая дорожка превращается в тропу, уводит к прибрежным скалам и там ныряет в узкий проход между двумя отвесными стенами. За ним – выход на тайный пляж, личный, предмет давней гордости Лэнгов… когда они ещё были живы.       Впрочем, пляж и сейчас великолепен.       Чем дальше от края, тем мельче галька – словно разноцветный рис; в воде же, особенно на глубине, камни всё крупнее – с голубиное яйцо, с кулак, с детскую голову. Там, где совсем глубоко – песок и массивные валуны, обкатанные водой, покрытые водорослями и ракушками. Волны чёрные, непроглядные; вообще всё море – сплошная тьма, и только над горизонтом тлеет узкая полоса заката.       По правую руку – поместье Лэнгов; по левую – отвесные скалы с пятиэтажный дом высотой.       «Идеально, – думает Морган. – Никто не должен нам помешать».       – И ради этого ты меня сюда вытащил? – высокомерно спрашивает Уилки, переступая по гальке. Он босиком, кеды валяются поодаль – видно, ждать уже нет сил, но признаться стыдно. – Какой-то убогий закуток среди камней? И вода наверняка холодная. А с тех скал только самоубийцам прыгать. И ещё здесь темно.       Он на мгновение кладёт руки на пояс, точно сомневаясь, снимать ли шорты, и вытягивает полу рубашки из-под ремня; затем словно бы в раздумьях подходит к кромке прибоя, осторожно, по-кошачьи тянется мыском к набегающей волне – и тут же отпрыгивает, когда брызгами его окатывает до колена.       Морган сглатывает и отворачивается.       «Вот мне немного терпения точно не помешает».       Сердце очень по-человечески заполошно колотится в груди, и к лицу приливает кровь… и не только к лицу, но он пока надеется с этим справиться.       – Не трусь, Уилки, – говорит он нарочито беззаботно. Стаскивает футболку через голову, сбрасывает сандалии, затем переступает через льняные брюки, бельё тоже оставляет на берегу – и входит в воду сразу по пояс, быстро. – Море совсем не холодное, лето же. Или ты плавать не умеешь?       За спиной у него слышится свист – хочется верить, что оценивающий, а не насмешливый.       «Не зря же я здесь устроил бесплатный стриптиз».       – Звучит как приглашение посоревноваться.       Вместо ответа Морган набирает воздуха – хотя ему это совершенно не нужно – и ныряет сразу на глубину.       Под водой ещё темнее, и это ему на руку. Он сам становится тенью, темнотой – смешивается с ночным мраком, оказывается одновременно везде и нигде. И, когда Уилки всё-таки ступает в воду, Морган сразу ощущает его всем своим существом.       Обвивается вокруг щиколотки прядью водорослей; щекочет под коленкой; накатывает тёплой волной, затем холодной волной – и резко утаскивает на глубину.       «Попался», – думает он.       Но не тут-то было.       Уилки гораздо старше – он в эти игры играл и сто, и, может, тысячу лет назад. Он ловко выкручивается из хватки, оборачивается потоком света, отсверком заката, цветочным мёдом, растворённым в волне, и песней флейты, летящей над ночным морем – всем одновременно. И – догоняет Моргана, окутывает, проникает в самое сердце, так, что вдруг накатывает сладкий ужас, дрожь предвкушения: меня раскрыли? Или ещё нет?       …но всё-таки ночью сила на стороне тьмы – особенно сейчас, в новолуние, когда на небосводе даже узкого серпа месяца не видать, и лишь звёзды смущённо перемигиваются.       – Поймал, – шепчет Морган, когда ошалевшая волна выплёскивает их обоих на пляж. Свежий ветер вызывает мурашки на коже; где-то вдали слышится призрачный плач; благоухание лилий смешивается с морской свежестью… И Уилки лежит под ним, улыбается насмешливо, но позволяет прижать свои запястья к гальке. – Ну что, кто победил, по-твоему?       – Разумеется, я, – лукаво отвечает он.       И – выгибается навстречу, ловит губами губы.       Резко становится жарко, словно в полдень.       От неожиданности – что, правда получилось? – Морган слабеет и не замечает, когда сам оказывается снизу, притиснутый к пляжу. В жёлтых глазах у Уилки появляется что-то хищное, точно у гончей, загнавшей наконец добычу. Закрадываются сомнения – а точно ли я придумал и воплотил коварный план, или это меня заманили, совратили, одурманили?       Галька под спиной превращается в лепестки белого шиповника – много-много лепестков.       Уилки целуется самозабвенно, словно в омут бросается или жажду утоляет. Ведёт жёстко, почти жестоко, как в том злополучном танце на часовой площади, когда ледяная брусчатка обжигала босые ноги до потери чувствительности. Изящными, нежными, но чудовищно сильными пальцами оглаживает шею, грудь, живот; надавливает на затылок, тянет за пряди волос на макушке. Прикусывает губы, зализывает укусы, толкается в рот языком, щекочет, горячо выдыхает.       Пение флейт смешивается с шумом прибоя – точно оркестр звучит; медовый аромат цветущих лугов проникает под кожу; вспыхивают под веками золотые и алые круги.       «Какая разница, кто кого», – успевает подумать Морган…       …а затем не видит даже – ощущает, как с вершины самой высокой скалы срывается кто-то живой. Призрачный плач, дурацкая шутка про самоубийц – всё обретает смысл заново.       – Стой… – заполошно выдыхает Морган, сам не понимая, к кому или к чему обращается.       И – вслепую тянется морем, темнотой, растворённой в волнах, навстречу к яркой искре жизни, сорвавшейся со скалы.       Успевает.       Ловит, как снежинку – раскрытой ладонью, бережно переносит на пляж и только затем разглядывает, кого поймал. Девчонку – юную совсем, голенастого смуглого подростка с короткой стрижкой, ярко накрашенную и безобразно зарёванную. Похожую, пожалуй, на Кэндл – если б та сделалась вдруг лет на двадцать младше и глупее в десять раз.       Испуганную; не понимающую, что происходит, почему прыгнула вниз, навстречу злым, острым камням – и словно упала на перину в собственной спальне.       «Наверное, стоит одеться сперва», – думает Морган – и чувствует, как Уилки накидывает ему на плечи собственную рубашку, бросив мимоходом:       – Поднимайся. Надо же узнать, почему ребёнок плачет.       К девочке Уилки успевает подойти первым – в дурацких длинных шортах леопардовой окраски, с косой, уложенной вокруг головы на манер короны. Манеры у него, впрочем, тоже королевские. Ни мгновения не сомневаясь, он разжигает звёзды поярче – так, чтоб света на пляже теперь хватило – и присаживается перед девочкой на корточки:       – И что же с тобой приключилось, милое дитя?       Дитя икает – не иначе, после долгих рыданий – и зажимает рот обеими руками. У неё снова текут слёзы, неостановимо, как бывает, когда мыслей слишком много, а каждое чужое слово ощущается как удар. Морган опускается рядом на гальку, осторожно гладит девчонку по голове, выпутывает из прядей волос тени – точнее, ошмётки теней, подобных тем, что недавно наводнили Форест.       Мрак, тоска, безнадёжность – наполовину свои, выстраданные, наполовину наносные.       – Уродина, – плачет девчонка взахлёб, искренне, от души, как получается только у подростков и совсем ещё крошечных младенцев. – Я уродина, уродина…       Кое-как, с трудом удаётся выяснить, что таким прозвищем её наградил парень, которого она отважилась пригласить в кино – ослепительно прекрасный капитан футбольной команды, белокурый, под два метра ростом, словом, идеал.       Уилки, выслушав её, задирает одну бровь.       – И что, даже красивее меня?       Морган старательно проглатывает смешок, чтобы не оскорбить священную торжественность момента.       Девочка глядит в упор, а потом бубнит себе под нос:       – Ну, может, ну, типа немного… Ну не знаю.       – А вот я знаю, что ты точно прекраснее его, – спокойно отвечает ей Уилки. – В твоих глазах – свет. Не растрачивай его попусту.       – Ты далеко живёшь? Может, тебя на машине подбросить до дома? – добавляет Морган. И уточняет: – Да, кстати, в машину к незнакомцам садиться ни в коем случае нельзя! То есть не то чтобы я имел недобрые намерения… все незнакомцы так говорят, впрочем… То есть мне, разумеется, можно доверять… хотя так, наверное, любой подозрительный незнакомец скажет…       Он продолжает нести чушь, пока девчонка наконец не начинает смеяться.       «Поймал, – думает он и лёгким, почти незаметным щелчком изгоняет из неё темноту окончательно. – Удачный сегодня улов».       Девчонка живёт далеко – на противоположной окраине города. От поместья Лэнгов туда добираться долго, особенно если соблюдать скоростной режим. По дороге Морган рассказывает несколько забавных случаев с прежней работы, в мэрии – и так получается, что исключительно про капитанов школьных команд по футболу. Уилки просто сидит рядом, ослепительно красивый, и это имеет даже более весомый терапевтический эффект. Высаживают они девчонку за пол-улицы до нужного дома и берут с неё обещание идти прямо к себе, не сворачивая. Она так и не называет своего имени, но теперь хотя бы не плачет и не вспоминает свою несчастную любовь.       Честно говоря, Морган думает, что в ближайшие полгода девчонка занята совершенно другими мыслями: например, как она не разбилась, упав с пятнадцатиметровой высоты, и почему доверилась подозрительным незнакомцам.       – Знаешь, – проникновенно говорит он, утыкаясь лбом в руль. – Мне срочно необходим кофе. Как думаешь, здесь есть где-нибудь автомат? Хотя бы на заправке?       – В этой деревне, по сравнению с которой даже Форест – столица? – отвечает Уилки нарочито противным скрипучим голосом. – Сомневаюсь. Впрочем, можешь попытать удачи примерно через три улицы. Сначала прямо, на втором перекрёстке – направо, а дальше до упора.       Как ни странно, он оказывается прав.       Там есть заправка, а на заправке – кофейный автомат. Он великодушно соглашается принять несколько заколдованных листьев вместо мелкой купюры и взамен выдаёт два в меру отвратительных капучино. На заднем сиденье «шерли» обнаруживается забытый пакет с покупками, а там – пачка раскрошенного шоколадного печенья.       Моргану оно кажется пищей богов.       Разделив добычу с Уилки, он просит его – без всякой задней мысли – достать из сумки ещё чего-нибудь пожевать, ему ведь ближе… и оказывается совершенно не готов к тому, что со дна будет извлечён небольшой свёрток с логотипом аптеки.       – Ох… слушай, положи обратно! – лицо у Моргана мгновенно вспыхивает; фейри он нынче или нет, но стыд сейчас отчего-то испытывает нечеловеческий – наверное, потому что сам уже успел забыть о своей импульсивной покупке. – Не то чтобы я рассчитывал… То есть, конечно, я об этом думал…       Уилки медленно вытаскивает из свёртка сперва две упаковки презервативов с пометкой «XL», затем маленький тюбик, источающий клубничный аромат – и покатывается со смеху.       – Вот тебе и хороший мальчик…       У Моргана невесть почему пылает теперь не только лицо, но и уши.       А снаружи постепенно разгорается рассвет – светлым, холодным, бездымным пламенем, наполненным торжествующей радостью. Небо высокое-высокое; сильно пахнет морем, дешёвым кофе и совсем немного – лилиями из заброшенного сада Лэнгов. На фоне ослепительного восхода Уилки должен превратиться в тёмный силуэт, но он остаётся самим собой – чистым светом, музыкой…       …счастьем.       Морган сглатывает и прячет взгляд. А потом слышит подозрительно задумчивое:       – Иди-ка сюда. В машине я ещё не пробовал, так что кое-что будет впервые для нас обоих.       «Я ведь не ослышался, да?»       Он неловко перебирается через рычаг переключения скоростей – и оказывается у Уилки на коленях, верхом; сиденье откидывается назад, но не с первой и даже не с третьей попытки… Перед видавшей виды «шерли» немного стыдно, но не настолько, чтобы сейчас остановиться.       Солнце поднимается; становится много, очень много света.       Так и надо – всё правильно, наконец всё хорошо.       «А искупаться, – думает Морган, – мы можем как-нибудь в другой раз».       …и успевает заметить улыбку на чужих губах прежде, чем их целует.       Начинается новый день.